Смолка

Автор: Смолка.

Бета: ReNne.

Рейтинг: NC-17.


Примечание: автор весьма вольно подошел к трактовке исторических событий, сменив не только имена реально существующих людей, но и названия городов и  организаций. Большинство совпадений не случайны и имеют под собой историческую подоплеку.


Предупреждение: упоминаются гет и «горизонтальный» инцест.

# БАСТАРД ЕГО СВЯТЕЙШЕСТВА

## Часть первая. Власть


Италия моя, судьбе коварной
Мирской не страшен суд.
Ты при смерти. Слова плохой целитель.
Но я надеюсь, не молчанья ждут
На Тибре и на Арно
И здесь, на По, где днесь моя обитель.
Прошу тебя, Спаситель,
На землю взор участливый склони
И над священной смилуйся страною,
Охваченной резнею
Без всяких оснований для резни.
Франческо Петрарка

«Канцоны», CXXVIII


В день, когда Красный Бык, старший сын Его Святейшества, объявил о своем решении покорить Лаццаро и принадлежащую городу долину, кардинал Лаццарский представил Богу все возможные доказательства бесстрашия и смирения. Кардинал сам служил мессу, пылали золотом кадильницы, ладан кружил головы дамам и девицам, и летели к стрельчатым сводам собора слова молитвы. Куда денется Господь, когда на его ублажение положено столько трудов, думал капитан Дженнардо Форса, рассматривая одутловатое лицо кардинала. Со своего места капитану мерченаров было все отлично видно – еще бы, ведь он сидел в первом ряду, рядом со знатнейшими людьми Лаццаро. По правую руку – пожилой, еще крепкий Гвидо Орсини с сыном и дочерьми, по левую – бывшие синьоры Камерино и Урбино. Капитан не сомневался, что в данный момент соседи истово молят Всевышнего о как можно более жестокой смерти Красного Быка. И как можно более быстрой. Если ангелы не поторопятся, Лаццаро вскорости падет, как пала Романья, и Красный Бык покроет Италию.


Дженнардо осторожно вытянул ноги, стараясь не смотреть на лежащий возле его сапога вышитый зелеными и лиловыми лилиями платок. Младшая Орсини – к двадцати годам уже дважды овдовевшая красавица с пышными формами – совершенно недвусмысленно намекала мерченару, что не прочь скрасить его пребывание в славном городе Лаццаро и облегчить тяготы войны. Облегчить в том числе и щедрыми подарками, о чем прямо-таки кричали лилии на платке. Пикинер в отряде капитана получал за свою службу четыре золотых монеты с выбитыми лилиями, наверное, стоило посчитать число зеленых и лиловых цветов. Впрочем, связь с Оливией Орсини для короткой интрижки –  слишком много, для брака же – слишком мало. Красный Бык изрядно пощипал семейство Орсини, недаром глава его прятался за стенами Лаццаро; семье Дженнардо, несмотря на кровопролитные схватки с воплощением жестокости и порока, удалось сохранить свои владения. Перед отъездом на войну в Испанию Дженнардо присутствовал на свадьбе своего старшего брата и прекрасной Луизы Реджио – любимой сестры Красного Быка. Брак продлился несколько месяцев и закончился тем, что Луиза помогла мужу бежать через окно, в то время как ее брат выламывал дверь супружеской спальни. Родриго Реджио слишком любил сестру, потому и уничтожал всех ее мужей и воздыхателей – брату Дженнардо еще повезло. Следующего супруга Луизы удушили по приказу Родриго. Четырьмя годами позже Красный Бык штурмом взял крепость, которую обороняла отважная Камилла Форса – не то чтобы Дженнардо был слишком щепетилен в вопросах чести, но публичное изнасилование родной тетки не из тех вещей, какие легко забыть. Пострадавшую тетушку после случившегося с ней несчастья Дженнардо видел только раз, и, Господь свидетель, Камилла не выглядела чрезмерно удрученной. Красный Бык объявил своим и пленным офицерам, что сестра герцога Форса обороняла крепость много отважней того, что находится между ног. Дженнардо, услышав претензии тетушки, лишь пожал плечами и напомнил ей девиз собственного отца. В юности герцог Форса велел выбить на своем щите надменные и греховные слова: «враг веры и сострадания». Что ж, уличные проповедники который год кричат, будто Красный Бык и его отец посланы итальянцам за грехи, что переполнили чашу терпения Господа. Одного такого проповедника папа велел повесить, что не убавило пыла прочим. Но в Лаццаро еще можно было проклинать папу и его семейство вслух, чем горожане и занимались. Отец Дженнардо, едва прослышав о том, что Родриго Реджио намерен захватить город, написал кардиналу и предложил свои услуги – теперь младший сын герцога Форса состоял на службе, заключив с магистратом Лаццаро договор от имени четырех тысяч своих наемников. Не нужно иметь математический гений знаменитого да Винчи, чтобы проделать простой расчет. У капитана мерченаров Дженнардо Форсы под рукой имелось четыре тысячи пикинеров и мушкетеров, городская милиция могла предоставить еще чуть больше тысячи рубак – Красный Бык наступал с десятью тысячами. На стороне Родриго Реджио были слава, деньги, неукротимая жестокость и молитвы родителя в папской тиаре. Тогда чего же кардинал Лаццарский хочет от Бога? К чьим мольбам о помощи скорее прислушается Спаситель – этого потеющего под золотыми ризами сластолюбца или своего наместника на земле?


– Агнец божий, берущий на себя грехи мира, помилуй нас[1]!


Голос солиста, призвавший паству к коленопреклонению, взлетел над головами молящихся и стал так силен и чист, что Оливия Орсини поднесла пухлую ладошку к увлажнившимся глазам. Дженнардо, хмыкнув про себя, решил непременно выяснить, кастрат ли сопранист соборного хора? В Милане и Венеции запрет оскоплять мальчиков под страхом отлучения от церкви принимали всерьез, но на юге нравы более свободны. Церковь должна получать только самое лучшее, а никто не способен взять столь высокие ноты, кроме кастрата. Еще в Испании Дженнардо уяснил, что скопцы склонны к греху, придавившему каменной плитой его собственную гордость, быть может, сопранист собора окажется пригожим и сговорчивым? Кастраты – не мужчины в полном смысле этого слова, смешно предъявлять им тот же счет, что и прочим… выходит, и он, Дженнардо Форса, не мужчина? Капитан поднял голову – алыми росчерками солнце отмечало свой путь по собору, фрески спускались со стен, и червонным золотом сияли огромные глаза Пречистой Девы… перед отъездом в Лаццаро отец пригласил его в кабинет, где, казалось, и дерево впитало запах лаванды – любимых духов отцовской наложницы Амальты. Амальта была дочерью перчаточника и, видно, только розги могли ей помочь выучиться пользоваться притираниями так, чтобы не воняло за римскую милю. Отец плотно закрыл двери, хлопнул Дженнардо по плечу и гаркнул, весело скалясь почти беззубым ртом: «Завидую тебе, сынок! Мне бы твои годы, доброго коня, и Красный Бык отправился бы в стойло!» Пронзительно черные, окруженные сеточкой морщин, глаза герцога не смеялись, и Дженнардо приготовился к худшему. Напускным весельем герцог Форса обманывал людей, куда более поднаторевших в интригах, чем его младший отпрыск. «Я сделал ошибку, мне следовало зачать тебя первым», – многообещающее начало. Продолжение оказалось куда значительней. Бывший наемник, однажды вырезавший целый монастырь, хитростью и силой добывший себе герцогскую цепь, и не думал стесняться в выражениях: «Твой старший брат – никчемный пьяница, и знай, Рино, если он заживется на свете до твоего возвращения, я сам поставлю его перед выбором. Тонзура или тюрьма – пусть решает, и поскорее. Все, что есть у меня, станет твоим, Рино, только захомутай Красного Быка».


О сокрушении Родриго и его беспутного папаши герцог Форса мог говорить часами, Дженнардо оставалось молча слушать – отец выделил на кампанию пять тысяч флоринов и обещал прислать еще. После испанских приключений Дженнардо мог бы содержать наемников на собственные средства, точнее, он так думал, но оказалось, что на родине жизнь куда дороже. «Ты должен рассуждать не как солдат удачи, но как будущий правитель, сынок. Мне наплевать на вопли твоего братца, до сих пор тоскующего по ляжкам Луизы Реджио, и на поруганную честь Камиллы… кстати, ее духовник шепнул  мне по секрету, что под Красным Быком сестрица отнюдь не страдала… Так вот: папа хочет прибрать к рукам всю Италию, чтобы затем обеспечить уделы своим детям. Родриго же – загребущие руки Его Святейшества. Мы должны отрубить жадные длани по локоть, еще лучше – по плечи! Пред кардиналом Лаццарским ты дашь клятву преследовать Реджио без пощады, помянув про брата и тетку, и останешься там до победы. А когда ты вернешься, твой брат будет уже в монастыре или в могиле, и мы обсудим мое завещание». Невысокий, плотный герцог Форса, задрав подбородок, заглядывал сыну в лицо. Для отца данное слово – всего лишь пустой звук, и ему не объяснишь, что может быть иначе. Что ж, времена пылких объяснений и клятв до гроба давно прошли. Годы назад глупый мальчишка, свято веривший в свою и чужую честь, начал бы спорить. В свои двадцать шесть Дженнардо Форса твердо верил только в один девиз: промолчи и сделай по-своему! Капитан не собирался зря губить своих солдат, и, если перевес в военной силе будет слишком велик или кардинал Лаццарский начнет вилять, как это водится, мерченары бросят город на произвол судьбы. Наемник продает свою кровь за деньги и не ввязывается в безнадежные дела. Тем паче Дженнардо не собирался выгадывать на смерти собственного брата, хоть и презирал Джованни от всей оставшейся души. Младшему сыну герцога Форса была не нужна герцогская цепь, ему вообще ничего не нужно. Таких трудов стоило обуздать собственные страсти, и Дженнардо не желал будить демонов. Вот только говорить отцу этого не следовало, и потому капитан лишь поцеловал перстень на морщинистой крепкой руке.


Знать Лаццаро двинулась к причастию – строго по рангу, и не приведи Бог служкам перепутать! Дженнардо занимал в этом строю шестое место, после кардиналов Риари и ди Марко, Гвидо Орсини и синьоров разгромленных Камерино и Урбино. Переступая через так и не поднятый платок, капитан гадал: нажил ли себе врага в лице отвергнутой Оливии Орсини? Пышка состроила гримаску и сделала знак служанке убрать ненужный дар, губы Оливии шевелились, но разобрать хотя бы слово было невозможно, ибо хор грянул «Тебя, Господи, хвалим[2]». Дженнардо мог бы поклясться, что слышит кастрата даже среди прекрасных голосов прочих, и постарался представить себе это божество. Наверняка стройный, даже хрупкий юноша, с узкими плечами и по-женски широкими бедрами… В вышине звенели витражи, воздух дрожал от жара сотен свечей, ласково улыбалась Мария Лаццарская, суля победы и благословение, а капитан наемников с усталым отвращением думал: таким, как он, нет места под небесами.


****

На каменных ступенях собора собралось столько народа, что знатным прихожанам приходилось пробивать себе дорогу, отмахиваясь от просителей и назойливых побирушек. Прелатов хватали за мантии, хорошеньких женщин – за подолы юбок, и все вопили едва ль не громче колоколов. Весеннее солнце после полумрака собора резало глаза, и капитан ниже опустил поля шляпы. Ветерок пах вишней и лимонами, а в фонтане на площади уже плескались детишки из семинарии, упущенные разморенной стражей. Все привычно и знакомо, вот только Лаццарское сидение подходит к концу. Родриго Реджио никогда не менял намерения по собственной воле, и, значит, разгром неизбежен. Кровь Христова, они торчат в Лаццаро уже третий год! Ну да, на Пятидесятницу пойдет третий… Опустошив Романью, Красный Бык заявился на Лаццарскую равнину, и тут Дженнардо повезло – так считал он сам, и его мнение разделяли сержанты, – но прочие полагали тогдашнюю победу почти чудом. Мерченарам Форсы удалось разбить передовые отряды Родриго,  прежде чем тот сам прибыл в войска, а потом Быка задержали французы. Дженнардо на совете вылил ушат холодной воды на буйные головы кардиналов и Орсини, предсказав, что Реджио пробудет в плену недолго. Так и случилось: Родриго просидел во французской крепости меньше года и теперь вновь принялся за старое. В плену великий юбочник зря время не терял, успев подыскать себе жену-наваррку, принесшую ему в приданное солдат и деньги для войны.


Сержанты мерченаров, придерживая рапиры у бедра, уже спешили к своему командиру, но рука в красной перчатке легла на локоть, и капитан был вынужден остановиться. Молодая строгость под красно-белым капюшоном, взгляд, в котором бушевали снежные бури Пиренеев, и ледяная, отточенная на сборищах курии вежливость. Только кардинал Валентино ди Марко мог завести беседу на ступенях лестницы с таким презрением к людской суете, словно находился в тиши и благолепии своего дворца.


– Синьор Форса! – окликнувший, как подозревал Дженнардо, намеренно остановился двумя  ступенями выше, чтобы выиграть в росте,  прелат казался болезненно чувствительным к уколам самолюбия. Темно-серые глаза смотрели сверху вниз, крупный рот сжался в линию. Забавно, что кардинал мнит себя знатнее родом. Форса выбрались наверх с помощью клинков, но с ди Марко дело обстояло хуже:  еще дедушка Валентино держал меняльную лавку во Флоренции, и однажды ему расколотили деревянный стол с криками «банко ротто!». – Не думаете ли вы, что Его Высокопреосвященство кардинал Лаццарский отслужил мессу с большим достоинством?


Дженнардо вздохнул про себя: игры церковников надоели ему хуже, чем тесные сапоги в походе, но, если он хочет дождаться здесь победы или хотя бы окончательного расчета, придется выдержать роль до конца. Вдобавок его забавляли пикировки, никому, кроме них с Валентино, не заметные – будто порочная тайна. Если сейчас окинуть долгим взглядом красную сутану, последовательно задержавшись там, где у носящих штаны находится гульфик, потом уставиться на губы, ухмыльнуться медленно и развратно, то кардинал начнет злиться. Наверняка прелат считает, что неотесанный мерченар намекает на нарушение отцом церкви священных обетов, а Валентино изо всех сил соблюдал приличия – официальной любовницы у него не имелось. Во всяком случае, за два года сидения в Лаццаро капитан таковой не заметил. Ловкий ход – в Италии так устали от пороков Реджио, что с охотой кинутся в объятия более сдержанного кандидата на престол Святого Петра.


– О, разумеется, месса была божественной. – Ну, так и есть: под похотливым взглядом кардинал передернулся, красивые губы сжались еще плотнее. – Ваше Высокопреосвященство, не знаком ли вам новый солист церковного хора? Под звуки его голоса я перенесся в рай… и где только находят таких ангелов?


– В семинарии Святого Адриана, – принужденно улыбнулся кардинал, – во всяком случае, последний раз этот кастрат пел там. Не правда ли, такие вещи всегда заметны по тембру голоса? Неподражаемые верхние ноты… Мальчик – просто чудо и иногда соглашается выступить на частных, домашних… богослужениях. Не хотите ли пригласить его в церковь Сан-Джорджо? Наши доблестные воины должны приобщиться к благодати.


Значит, все-таки кастрат! Дженнардо пожалел, что сан кардинала не позволяет читать мысли. Отличное начало дня – увидеть, как взбесится Валентино, узнав, чего на самом деле хочет синьор Форса. Положить тебя поперек ложа, надменный ублюдок, задрать бабские юбки и вдуть как следует… привести кастрата в церковь Сан-Джорджо, поглядеть на смущение мальчишки при виде такой толпы вояк… капитан мечтательно зажмурился. Дьявола проще сдерживать, если питать его крохами, иначе он возьмет сам – и гораздо больше. Чего добивается от него прелат? Валентино никогда не скажет прямо.


– Покорно благодарен вам за заботу о моих воинах. Пение кастрата придется им по вкусу.


Церковь Сан-Джорджо издавна предназначалась для наемников и теперь напоминала скорее казарму. Но под фресками с грозными ликами Святого Георгия, поразившего дракона, сопрано певца вполне уместно – среди пройдох, продавших свои шпаги Лаццаро, полно действительно набожных. Только вчера Дженнардо слышал, как один из сержантов перетолковывал проповеди: «Родриго Реджио и есть тот самый Зверь, Антихрист… нет, это папа Антихрист, а его сынок – демон во плоти, коему родитель наворожил неуязвимость и удачу».


–  Вы что-то хотели сообщить мне, Ваше Высокопреосвященство? Уверяю вас, я не тот человек, с кем стоит обсуждать достоинства и недостатки кастратов. Еще в детстве медведь наступил мне на ухо. Но я бы с удовольствием потолковал об обороне города.


Валентино претила солдатская прямота, тем больше поводов подразнить кардинала.


– Именно об обороне я и хотел поговорить с вами, синьор Форса, – будь Валентино котом, можно было б сказать, что он слопал большую рыбину: такое удовольствие звучало в холодном голосе, – до сих пор вы не удосужились поведать нам, как именно собираетесь спасти Лаццаро от грешника. Под нашими ногами готова разверзнуться бездна, но вы продолжаете развлекаться, а ваши люди лишь докучают честным горожанам. Вы забыли о воздаянии, мой дорогой синьор Форса.


Ничего я не забыл, ублюдок! Ди Марко небрежно поднес персты ко лбу, как полагается всякому христианину при невольном упоминании огненной пучины. Ад ко мне гораздо ближе, чем ты думаешь, прикрывшийся красной мантией подлец… Они с кардиналом не ладили с первой же встречи и не раз обменивались ядовитыми репликами, а то и сцеплялись, будто дворовые собаки, но едва ль воспринимали друг друга как врагов. Настоящий враг у них один. Ди Марко точно так же желал смерти Реджио, как и сын герцога Форса:  у обоих не имелось никаких надежд на примирение с папской кликой. Ходили слухи, что папа приговорил Валентино к смерти без суда –  в жажде мести за старания его семьи и самого кардинала не допустить воцарения Реджио в Риме. Ди Марко голосовал против избрания нынешнего Адриана Второго, когда тот еще звался кардиналом святейшей курии Фернандо Реджио. Самому Валентино стукнуло в ту пору всего пятнадцать – едва ль оппозиция была его собственной идеей. Все мы заложники своих семей, нравится нам это или нет. Именно родня Валентино привела в Италию французов, и до конца от нашествия так и не удалось избавиться. Впрочем, отец Дженнардо тоже грешил сделками с «лягушатниками» –  ну а кто в том не повинен? Разве что сами Реджио! Как раз Его Святейшество и сплавил любителей порезвиться на итальянских нивах куда подальше, оставив своих врагов с носом. Карл Восьмой[3] напрасно исходил чуть не треть полуострова в поисках армии, с которой можно сразиться, а призвавшие его напрасно ждали, когда король устанет от уверток понтифика и повторит святотатство Чиарры Колонны[4]. Многие представляли себе, как закованная в железо длань сотрет с лица Реджио победоносную ухмылку и снесет его тушу с седалища Святого Петра. В те поры сам Дженнардо воевал в Испании, не желая ничего слышать о доме, и втягивал голову в плечи всякий раз, как обожаемый командир говорил о его стране. Великий Капитан[5] ненавидел предателей. Гонсало де Кордоба полагал, что привести на собственную родину чужеземцев, да еще проклятых «лягушатников», есть великая мерзость. Тем паче если предательство совершенно в борьбе со святым отцом… но Адриан был свят, как обозная маркитантка, и так же жаден, впрочем, дорогие родственнички и другие враги Реджио от него не отставали.


Кардинал невозмутимо похлопывал сжатыми в руке красными перчатками по резным перилам и взирал на мерченара по-прежнему сверху вниз. Валентино просто трусит, так боится Красного Быка, что готов набрасываться на любого? Или дело в чем-то ином? Какая-то новая распроклятая интрига… дражайший папенька должен был ехать сюда сам! Пусть бы сидел и распутывал клубок лаццарских змей, а дело Дженнардо – война. Капитан только хмыкнул и нарочито вперился взглядом в обтянутое ярким сукном бедро ди Марко. Это собьет Валентино со следа и лишний раз напомнит, что как бы церковная змеюка ни раздувал клобук, а спасти их от Родриго Реджио смогут лишь солдаты Дженнардо Форсы. Если, конечно, смогут. Валентино, проследив взгляд наемника, задрал острый подбородок и прищурился от солнца. Все так же громко звонили колокола, ребятишки звонко хохотали под струями фонтана, и гомонила праздничная, нарядная толпа. Долго ли продлится подобное благолепие?


– Пора признать, синьор Форса: вы не в состоянии защитить нас от Родриго Реджио, – изрек наконец кардинал, – теперь это понимают все без исключения.


Дженнардо приказал себе оставаться спокойным. Войны выигрываются не в беседах  после воскресной службы, хотя кардинал явно держится другого мнения.


– Что ж, вы всегда можете отказаться от моих услуг, Ваше Высокопреосвященство, – изобразив самую глумливую улыбку из своего арсенала, откликнулся мерченар, –  мои люди получат расчет, и я предоставлю Лаццаро его судьбе. Без сомнения, она будет не сладкой.


– Вы этого не сделаете, –  прелат теперь смотрел куда-то за спину Дженнардо, –  и не честь дворянина будет тому причиной. Вы азартный игрок, синьор Форса, и не оставите поле битвы за врагом.


А ведь Валентино хорошо его изучил, надо же! В глубине души Дженнардо полагал реванш над Красным Быком единственной возможностью оправдаться в собственных глазах. Сделать нечто такое, что позволит презирать себя чуть меньше. Непобедимый сын папы обломает о Лаццаро зубы – это ль не доказательство того, что Господь милостив к последнему грешнику на земле?


– Сделаю, не сомневайтесь, –  намеренно резко возразил капитан, не заботясь, что выходящие из храма могут услышать, –  мне не нравятся ваши намеки…


– О, вы уже злитесь! Напрасно, –  протянув для поцелуя руку облаченной в черный бархат вдове, Валентино повернулся уходить, – я не ставил целью задеть, просто… скажем так, обозначил приоритеты. Благослови вас Бог, синьор Форса!


Взлетела красная мантия, но, перед тем как ступить на нижнюю ступень, кардинал обернулся:


– Остальное узнаете у моего секретаря. Вы ведь близко с ним знакомы, не так ли?


****

Дженнардо не хотелось говорить с кардинальским секретарем, и именно потому, что, как выразился ди Марко, они были «близко знакомы». Каждый раз при виде неаполитанца Андзолетто в груди мерченара будто поселялся ядовитый паук, и то, что, насытившись похотью, тварь уползала в свое укрытие, было еще противней. Ничего бы не случилось, но в тот день Дженнардо доверху налился вином и яростью, и повода к попойке он уже не помнил. Наверняка, им послужила какая-нибудь выходка защитничков города в сутанах, а истинной причиной – становившаяся все очевидней бесполезность борьбы с собой. Политики не давали покончить с Красным Быком, пока тот не стянул силы в кулак, и Дженнардо грезил наяву, как прикажет своим солдатам перерезать глотки отцам города, но кардинал Валентино перед смертью непременно отведает капитанский член. Именно ди Марко тогда убедил лаццарцев начать торг, а Реджио того и надо было. Он наобещал золотые горы, а после разорвал все договоры и пошел в наступление. Сущее проклятье… Дженнардо с трудом досидел до конца совета и отправился в купальни на правом берегу Лацци. Добросовестно напился в компании своих сержантов и после заплатил прислуге достаточно, чтобы в закрытом со всех сторон ширмами бассейне его не беспокоили. Купание в прохладной воде не слишком охлаждало разгоряченную хмельную голову, и оставалось только пялиться на нагую Венеру, выходящую из вод. Шаловливый скульптор водрузил мраморную девку посередине водоема, и, плавая вокруг статуи, капитан видел то широкий зад богини, то налитые груди. Именно благодаря Венере он и заметил, что за ним наблюдают – совершенно ненужная красота раздражала еще сильнее, и Дженнардо отвел взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть чьи-то белокурые вихры за ширмой. Занавесь колыхалась, за ней явно кто-то притаился, но пару минут пришлось делать вид, будто купание утомило вояку и он намерен мирно обтереться полотном и продолжить пир. Осторожно подобравшись к соглядатаю, Дженнардо схватил того за плечо и, услышав полузадушенный писк, сразу успокоился. Едва ли наемный убийца способен так верещать! Подглядывающего пришлось выпутывать из складок плотной расшитой травяными узорами ткани, тот отбивался и пыхтел, но борьба была неравной, и вот взору капитана предстал юноша не старше двадцати, со всклоченной светлой шевелюрой и развязанными штанами. Рядом валялся темный плащ ученика семинарии Святого Адриана, а еще беглый осмотр показал, что Венера умерла бы от зависти, увидев зад белокурого. У Андзолетто была восхитительно пухлая и круглая попка – это и решило дело. Дженнардо даже спрашивать ничего не стал: семинарист бегает по купальням, подглядывает за голыми мужиками, запуская руку в собственные штаны. Чего тут может быть непонятного?


Дженнардо схватил парня за руку и отволок поближе к шипящим и булькающим котлам, там уж точно никто ничего не услышит и не поймет! Пар висел в воздухе, вино туманило рассудок, а голая кожа отловленного соглядатая тут же покрылась испариной. Не позаботившись стащить и без того болтающиеся у колен штаны семинариста, капитан облапил обнажившиеся ягодицы, уделив внимание и тому, что спереди. Мальчишка, понимая, что его ждет, уже ныл и просил пощады, но небольшой аккуратный член торчал вперед. Вот как! «Пососи, да как следует!» – рявкнул Дженнардо и, заставив семинариста сесть на лежанку, где истопники держали свои кувшины и тазы, подставил собственную плоть к яркому рту. Зубы мальчишки стучали, но он справился с собой и исполнил приказ. С большим старанием, надо признаться! Проворный язычок подобрался к уздечке, пощекотал там, а потом белокурый принялся делать то, что шлюхи называют «крыльями бабочки». «Бабочка» порхала по напряженной плоти, и столь усердные труды Дженнардо выдержал недолго. Подхватив семинариста подмышки, он поставил его коленями на мрамор и обеими ладонями раздвинул аппетитные половинки, наслаждаясь их мягкостью. «Ну держись, юный развратник!» –  кажется, он сказал это вслух, потому что семинарист тихонько завыл еще прежде, чем ощутил в себе силу разбуженного вожделения. Дженнардо буквально оседлал взбрыкивающий зад, не забыв, впрочем, смочить промежность слюной, и яростно долбил, входя почти под прямым углом. Мальчишка покрикивал, сжимал задницу, распаляя случайного любовника еще сильнее, пот лил с него градом, но демоны Дженнардо уже вырвались на свободу. Впрочем, белокурый кончил, после того как насильник вошел в него особенно глубоко, и так стиснул член Дженнардо, что тому осталось лишь присоединиться. Излив семя, он долго не мог оторваться от округлых ягодиц, поглаживая их и звонко шлепая ладонью, а семинарист, видно, радуясь, что больно больше не будет, сам двигался навстречу обмякшей плоти. Ему тоже хотелось продлить их утехи, и Дженнардо безошибочно чуял тот же голод, что терзал его самого. Выйдя, наконец, из покрасневшего, припухшего отверстия, капитан спросил имя своей жертвы и разглядел смазливую довольную мордашку. Семинариста звали Андзолетто, родом тот был из Неаполя, а в семинарию Святого Адриана угодил после того, как мать его обзавелась муженьком, не терпевшим в доме чужое отродье. От денег Дзотто отказался, намекнув, что не прочь воспользоваться связями капитана и подыскать себе должность писца или секретаря при влиятельной особе. Ярость и бессилие растворились во вспышке страсти, и капитан благосклонно выслушал просьбы, с удовольствием поцеловав Дзотто в уголок рта. Он пристроил семинариста к кардиналу ди Марко, втайне наслаждаясь мыслью, что вымороженному красавцу служит содомит.


Сейчас Андзолетто в своей «вороньей» мантии крутился возле фонтана и явно плевать хотел на все, кроме возможности безнаказанно поболтать с полуголыми уличными мальчишками. Кардинальский секретарь швырял медные монетки смуглым крепышам, и те, поощряемые щедростью, прыгали с бортика во взбаламученную воду. Перед прыжком мальчишки нагибались, и на миг взорам всей площади представала туго обтянутая потрепанными штанами задница. Дзотто развлекался от души, а рядом с ним прятала улыбку под веером супруга синьора разоренного Камерино. Греховодница тоже любуется на попки? Похоже! За спиной госпожи хмурилась тощая и уродливая служанка, и Дженнардо отказался от мысли говорить с Андзолетто на виду у дам. Приказав своим сержантам ждать, он послал одного из них за кардинальским секретарем, и вскоре Дзотто предстал перед ним. На раскрасневшемся лице читалось явное разочарование. Еще бы, оторвали от такого зрелища! Кардинал Валентино ничего не делает попусту, следует об этом помнить. Прелат намекнул, что город может отказаться от услуг сына герцога Форса, точнее, намекнул, будто сам склоняется к подобной мысли. А еще он ткнул под нос Дженнардо своего секретаря… на воре горит его колпак, только и всего!


Дзотто низко поклонился перед ним, солнце путалось в белокурых пышных локонах. Настоящий неаполитанец – светловолосый, курчавый и проворный. Дзотто всем хорош и умеет молчать, вот только… Когда вокруг пустыня, ты берешь то, что дают. Прочее – пустяки, призрак, растаявший в бесконечной испанской сьерре. Охряной едкой пылью осевший на губах… довольно!


– Синьор, – секретарь кардинала не умел носить свою черную мантию с достоинством, при ходьбе она задиралась слишком высоко, – примите мои уверения в совершеннейшем почтении и радости видеть вас!


Веселый говорок, пухлый рот привычно складывается в трубочку. Он хотел Дзотто едва ль неделю, не больше.


– Что кардинал ди Марко велел мне передать?


Неаполитанец съежился, но что поделаешь, если один взгляд на Дзотто вызывал холодную ярость.


– Говори скорее и можешь быть свободен.


Минуту секретарь переминался с ноги на ногу, потом проговорил, запинаясь – Дзотто понимал, когда он лишний:


– Если скорее, синьор, то не примите за обиду… Они наняли, эээ… синьора Акилле Ла Сенту. Его собственную банду[6], а еще он отыскал гасконских наемников, – неаполитанец заморгал и отступил. Должно быть, в лице Дженнардо было нечто, способное испугать. –  Ла Сента прибудет сюда до конца апреля.


Мерченар едва не выругался вслух. Что за дьявольщина? Рехнулись эти гадюки в женских тряпках, не иначе! Отнюдь не близость собора удержала его от богохульства. Ласковый телок сосет двух маток, так говорят крестьяне, и кардинальский секретарь вполне возможно в точности передаст своему хозяину любое неосторожное слово.


– Ты хочешь сказать, что Лаццаро будет оборонять брат Красного Быка? – все еще не веря, переспросил Дженнардо. Воистину Бог отвернулся от несчастного городишки и его жителей! Но когда Господь смотрит в другую сторону, у Дьявола развязаны руки.


– Точно так, синьор. Его Высокопреосвященство велел мне сообщить также, что Ла Сента сам предложил свои услуги и взял недорого, – проходимец уже скалил зубы, а Дженнардо обвел взглядом площадь, выискивая красную сутану. Кардинал ди Марко стоял возле кареты кардинала Лаццарского и, склоняясь к окошку, что-то втолковывал старшему собрату. Мерзавец! Похоже, Валентино плюнул ему в рожу устами Андзолетто и теперь наслаждается. Единственное, что сейчас доставило бы капитану хоть какое-то удовольствие – это немедленный разрыв договора. А потом он отойдет со своими людьми в пригороды и будет наблюдать, как доблестные лаццарцы пожинают плоды глупости своих владык. Но чертов кардинал был совершенно прав. Отнюдь не честь удерживала сына герцога Форса в рядах защитников города – есть то, что выше чести. Но, если он останется, придется здорово поломать голову и написать папеньке к тому же. Быть может, герцог Форса имеет более точные сведения о том, каким чудом младший сын папы пошел против семьи.


Адриан Второй произвел на свет четырех сыновей и дочь, и, правду говоря, для всей Италии было бы лучше, если б мужское естество святого отца отсохло еще в юности. Даже солдаты, сражающиеся в Испании с маврами, понимали, чего добивается Реджио. Старший сын станет править Романьей и Лаццаро, а в случае удачи – и строптивыми республиками вместе с Миланом. Второй отпрыск в свое время сменит родителя на апостольском престоле. Просто божья благодать! Младшие, как и дочь, в счет не шли, но могли послужить удобной разменной монетой, недаром черт придумал браки. Папа выгодно женил старшего сына на испанской принцессе, трижды продал дочь, а тот, кто сейчас пер на лаццарские стены, надел красную сутану. Над Родриго Реджио в кардинальской мантии потешался весь Рим. Став отцом церкви в неполных семнадцать, будущий Красный Бык только за один год обрюхатил трех римлянок, да еще исхитрился похитить некую венецианку. Дженнардо не слишком верил в слухи о блуде в самом папском семействе и о том, что Родриго до смерти влюблен в собственную сестру и поклялся не уступить ее другому мужчине. Не верил до тех пор, пока не узнал на опыте – нет предела человеческой гнусности и глупости. Да и как было сомневаться, если брат Дженнардо, с благословения папы побывавший на ложе прекрасной Луизы Реджио, клялся, будто кардинал Родриго не давал зятю прохода, преследуя своей ревностью? В конце концов Родриго заявил сестре, что убьет ее мужа, и Джованни Форса бежал через окно супружеской спальни. Бедолага братец так и не понял, что у преступной ревности были вполне политические мотивы. Папа заигрывал с домом Форса, но, когда нужда в нем отпала, брак превратился в обузу. Копыта скакуна беглого мужа еще стучали по итальянским дорогам, а Луизу вновь повели к алтарю. Нового супруга сестры Красный Бык задушил собственными руками – так говорили все. Утверждали также, будто Луиза с тех пор не сказала брату ни слова, но Родриго это не обескуражило. Стать следующим папой римским – блестящая перспектива для кого угодно, но недаром Родриго Реджио взял себе девизом гордое «Или Цезарь, или никто!»


Его старший брат, на свою беду был знаменосцем церкви[7], от имени папы водил войска. Воевал Джованни Реджио крайне неудачно, вероятно, потому Адриан закрыл глаза на следующее преступление в своей семье. Однажды вечером братья весело поужинали в доме матери, а через два дня труп Джованни выловили из Тибра. Смерть эта стала слишком выгодной, чтобы быть случайной. Виновного так и не нашли, но Родриго сложил с себя кардинальский сан и занял место брата. Герб знаменосца церкви пришелся ему куда как более к лицу, чем покойному Джованни – не прошло и года, а вся Италия уразумела, что атакующий красный бык на желтом фоне изображен на нем не напрасно. Города Романьи сдавались перед хитростью и силой один за другим. Камерино, Урбино, Имола, Форли, Фаэнца, Римини и Перуджа… теперь очередь Лаццаро. Родриго осуществлял мечту отца о единой Италии – единой под папской туфлей! Какая роль в бесовской комедии отводилась младшим братьям Быка? Жофри Реджио женили на шлюхе из Арагонского дома, но ему хотя бы хватило ума носить свои рога молча и не мешать родне. Последыш же, Акилле, учинил такой скандал, что добрые христиане в очередной раз – и с удовольствием! – перетрясли грязное белье святейшего семейства. Семнадцатилетний Акилле на каком-то приеме громогласно объявил, что более не считает себя сыном папы римского и да простит Господь ему невольный грех! Преступления семьи не отмолить постами и покаянием, но он-де все же попытается – и потому требует у папы разрешения удалиться в один из монастырей. Ретивые шпионы донесли, что взбешенный Родриго публично избил братца, но голову безумца побои не остудили. Через год Дженнардо услышал, будто Акилле сбежал из обители Святого Франческо, куда его все-таки заперли, и после вынырнул в Венеции. Тамошние враги папы были весьма рады, когда юнец принялся проклинать родню направо и налево, и вовсе не жаждали заткнуть ему рот. Знаменитый мерченар Гвидо Ла Сента так проникся несчастьем младшего папского бастарда, что усыновил Акилле и дал ему свое имя… Адриан Второй ответил блудному сыну отречением – и сделал большую ошибку. Дженнардо на своей шкуре изведал, каково бывает человеку, когда на него ложится анафема и двери церквей закрываются навек. Тебе больше нечего терять, так-то вот! Акилле Ла Сента, видимо, думал так же, потому что во главе венецианских наемников пустился во все тяжкие. Бастард довольно успешно воевал на полуострове, а во Франции даже сумел снять осаду какого-то мелкого городишки, за что местный граф пожаловал ему титул, коего Акилле лишился, отрекшись от отца. Год назад брат Быка вознамерился примириться с папой, якобы посулив за прощение выдать тайны венецианского совета дожей. Воистину сын своего отца! Адриан прославился коварством, но Акилле сумел его обмануть. Тайны оказались пустячными, но папа успел снять отлучение, а проклинать вторично собственного отпрыска означало стать сущим посмешищем. И вот теперь Лаццаро нанимает этого человека? Нужно быть полным дураком, чтобы доверить Ла Сенте хотя бы локоть городских стен. У Реджио много способов добиваться своего, пора бы, кажется, уразуметь!


– Ну и чего ты уставился?


Дзотто глядел так хитро, что Дженнардо неожиданно стало весело. Не создан ты для интриг, и даже мальчишка это понимает. Вот только, похоже, лаццарские сидельцы, нанявшие лису охранять курятник, хлебнут куда больше.


– Вы таким взглядом прожигаете спину преосвященного Валентино, синьор, что я сравнил невольно, – неаполитанец ухмыльнулся слегка развязано, – он ведь тоже на вас поглядывает. Вы как те стручки фасоли, что выросли на одном поле, но сложены в разные корзинки.


– И какая же я фасоль?


Дзотто плутовато оглянулся. Потом подтянул повыше мантию, изображая плащ кавалериста, расправил плечи и вытянулся во весь невысокий рост. Нос мальчишка тоже задрал и выпятил челюсть вперед.


– Вы, синьор, фасоль южная, черная, гордая и злая. А кардинал ди Марко – вот такая! – секретарь откинулся на пятки, втянул живот так, что фигура его стала похожа на диковинную букву. Запрокинул голову совсем уж высоко, надул щеки и поджал губы. –  Эх, еще бы проглотить мне Лаццарский собор со всеми шпилями… белая, тощая, а поскреби ее, так там гордыни и злости еще больше окажется!


Дженнардо прыснул, не удержавшись. Действительно, темные глаза, жесткие черные волосы и стать борца делали его скорее похожим на надменного испанца, что не раз выручало. Валентино же был светловолос и худ, а спину и впрямь держал так, будто к ней приколотили доску.


– А Красный Бык тоже рос на нашем поле?


Андзолетто помотал головой. Мальчишке бы пойти в актеры, а он вначале кис в семинарии, а теперь отирается у сутаны прелата.


– Бык у нас боб. Большой, надутый, как покатится, ух!.. Всех передавит. Но только бобам и воды много надо, и вообще… Если боб оторвать от корешка, он сохнет, синьор, а фасолины сидят в стручке плотно и держатся друг за друга. Ну, а Акилле Ла Сента – и вовсе горошина. Маленькая, зеленая горошина,  вы ее в миг проглотите.


– Такая наука весьма занимательна, но только я не видел, чтобы бобы сохли.


Кое в чем Андзолетто совершенно прав. Сила Родриго Реджио в том корне, что породил его на свет. Однако Его Святейшество еще крепок и в ад не собирается. Рано или поздно дьявол встретит Адриана с распростертыми объятиями, но это не избавит людей от папских бастардов.


– Передай кардиналу, что я оценил всю тонкость его намеков, – капитан щелчком расправил весьма небогатые кружева на рукаве и перекрестился, глядя на соборные купола. –  И, Дзотто, буду рад, если вечером ты сумеешь улизнуть со службы.


Первое утверждение было насквозь ложным, ну а второе – наполовину. Но ничего не поделаешь: когда жизнь подкидывает неразрешимые загадки, остается утешаться тем, что под рукой.


****

Не по-весеннему жаркий ветерок шевелил новорожденную траву, трепал поля шляп и рвался забраться под плащи. Дженнардо казалось, что полгорода высыпало за стены встречать банду Акилле Ла Сенты. Прямо у дороги слуги поставили навесы, где дамы могли освежиться легким вином и спрятать лилейно-белые личики от припекающего солнца. Однако дамы, презрев скромность, прогуливались по утоптанным тропинкам, а под навесом засели кардиналы. Желтая лента дороги бежала меж зеленеющих холмов – бежала в долину, где уже шарили передовые отряды Красного Быка, – в высокой синеве без умолку трещали птицы, а почти малахитовый кузнечик нахально пристроился на сапог капитана Форсы. Сержанты собственного отряда подкручивали усы, изощряясь в остроумии, но Дженнардо просто ждал. Апрель воистину был неудачным месяцем, а если не удастся сразу же сбить с новичка спесь, можно всю весну считать пропащей. И вот на дороге показались всадники – пыль клубилась под копытами, блестели начищенные кирасы, высоко запели горны, – и тяжело, утробно задрожала земля. За конницей шла пехота. Увидев передовую роту, Дженнардо ниже опустил поля шляпы и стряхнул кузнечика с сапога. Для пущей уверенности следовало раздавить тварь божью, но капитан не верил в приметы.


Наемники! Мудрецы в тиши своих келий изгрызли перья, подбирая уничижительные эпитеты для «разъедавшей все и вся язвы», но что бы вы делали без нас? Без тех, кто способен явиться к точно назначенному сроку и сразу вступить в бой. Гоняйте на войну дворянское ополчение, князья и прелаты, мы славно поживимся добычей! Зачем напрасно лить кровь, когда все продается в этом мире? Солдат удачи идет в бой не за Бога и не за сюзерена: поставь между ним и поживой любое препятствие – и увидишь, что будет. О чем писали бы замшелые мудрецы, если саму науку войны творят мерченары? Гонсало де Кордоба, изгнавший из Испании мавров, не зря назвал своих вояк подлинными наследниками Александра и Цезаря, ибо только наемники научили Европу побеждать. Впервые с тех времен, как по ней прошлись полчища вандалов и пал Вечный Город, мавры и безбожники получили по зубам. Великий Капитан честно разделил между воинами добычу, и даже король не был властен над ним. Владыки зовут наемников отдать жизнь за шатающиеся под ними престолы, вершат нашими руками месть и расправу и боятся повернуться к нам спиной. Папа Сикст, узнав о победе нанятого им Роберто Малатеста, велел убить того, кто мог повернуть оружие против понтифика. Зная о подобном, кто может упрекнуть солдата удачи в захвате опекаемых городов? Каждый выживает в одиночку, а честь и слово Божье не имеют веса в делах войны. Флорины растут на крестьянских полях, куются в мастерских ремесленников и плавают в трюмах купцов, а после оседают в обитых железом сундуках. Хозяева тугой мошны не могут спать спокойно, и потому флорины продолжают свой путь – и какой-нибудь мерченар, отдыхая от ратных трудов, огрубевшей рукою швыряет золото в таверне иль дарит шлюхе… Пастухи нанимают волков для защиты тучных стад – кто удивится, если хищный зверь вцепится чрезмерно доверчивому в глотку? Хотите обрести покой, держите пастушьих собак! Собирайте бедноту, одевайте ее в железо, кормите круглый год, чтобы в нужный час войска были под рукой, и наемники отойдут в прошлое. Но пока карта Италии похожа на одеяло нищего, о таком нечего и мечтать.


Сержанты уже считали конников Акилле Ла Сенты, пытаясь разглядеть выравнивающуюся в линию пехоту. Если внуки однажды спросят, на какой войне Дженнардо Форса проторчал почти три года, он не будет знать, что ответить. В Испании ему платили за изгнание полумесяца и торжество креста, но, черт побери, временами он готов был драться бесплатно! Мерзнуть на пиренейских перевалах, голодать под Малагой, чтобы увидеть, как последний мавр удирает прочь. Знать охотно вставала под знамена королей, крестьяне шли в бой не под свист плетей, но по собственной воле, и даже королева Изабелла поклялась не менять сорочку, пока войска ее мужа не добьются победы. Дженнардо и сейчас жалел о том, что отец отозвал его домой участвовать в этих крысиных бегах и не позволил пойти вместе с Великим Капитаном к Гранаде. Кое в чем мудрецы все же правы: деньги деньгами, но солдат лишь тогда воюет на совесть, когда его сердце в согласии с кошельком. В Италии подобному не бывать никогда. Каждый правитель тянет «лоскутки» к себе, «одеяло» трещит по швам, но самые жадные руки у Реджио. Если б место Красного Быка занял какой-нибудь Альмохад или французский король, смогли бы в Лаццаро протянуть руку дружбы Риму, а Венеция побраталась бы с Генуей? Дженнардо в подобное чудо не верил. Эмир Гранады помог христианам под Малагой, выступил против сородичей. И что получил взамен? Вот и сейчас Валентино ди Марко и герцог Форса ненавидят Реджио сильнее всех мавров и франков вместе взятых. А Акилле Ла Сента, выходит, так же ненавидит отца и брата. Да поможет Господь Италии!


Пехота, наконец, заняла свои места. Сейчас начнется то, ради чего Дженнардо и притащился на тракт. Несколько всадников отделились от колонны, и лошади неспешным шагом двинулись к кардинальским навесам. Старый обычай велел, чтобы наниматели пересчитали солдат, дабы точно знать, за что они выкладывают золото. Если бить папского бастарда, то бить сразу, пока сопляк не опомнился! Дженнардо шепнул своим сержантам несколько слов и поспешил занять свое место рядом с ди Марко и кардиналом Лаццарским. У плеча сопел низенький Орсини – тоже не одобряет наемников Акилле Ла Сенты? Всадники уже спешились, шедший впереди сорвал шляпу с головы и поклонился прелатам. Черный камзол с темно-красными вставками в прорезях, белоснежные кружева сорочки… солнце мешало видеть, но у Дженнардо закололо ладони, а Орсини почти беззвучно пробормотал: «Реджио, Реджио!.. Как ни назови чудовище, пламя оно изрыгать не перестанет!» Кардинал Валентино кивнул с ледяной улыбкой и протянул наемнику руку для поцелуя. Вчера, развлекаясь с Дзотто, капитан в последний раз пытался понять, что на уме у ди Марко, вот только покорное тело неаполитанца отвлекало от раздумий. Резвый, с щедрой пухлой попкой, охочий до любви Андзолетто – вот все, что дала ему удача, могло быть хуже…


– Синьор Ла Сента, рад представить вам того, с кем вы разделите труды по защите Лаццаро, – Валентино как будто издевался. Повел холеной дланью – ярко блеснул кардинальский перстень, – и Дженнардо шагнул вперед. Служки уже разворачивали подготовленный договор, уже дрожали перья в походных чернильницах, но отцы церкви не приложат свои печати, пока не закончится подсчет. Акилле привел три тысячи восемьсот пехотинцев и двести сорок всадников, что ж, поглядим, каким будет улов и насколько нагл папский бастард! Ни один капитан наемников еще не обошелся без «летунов», были они и у самого Дженнардо, а Акилле сейчас расплатится за всех мошенников с проданной шпагой у бедра. Ла Сента ступил в тень навеса, золотые лучи блеснули в темных волосах и погасли. Дженнардо увидел смуглую скулу, прикрытую тугим завитком, и глаза, в которых будто полыхали ночи отчаянных набегов. Акилле вновь склонил голову, коротко и насмешливо глянул на Дженнардо и четко произнес:


– Я привык не полагаться ни на кого, кроме себя, Ваше Высокопреосвященство, – голос у бастарда был под стать внешности – дерзкий и жесткий, –  я не нуждаюсь в помощи синьора Форсы. Его семья уже доказала свою неспособность справиться с Красным Быком.


Грозную кличку брата бастард произнес иначе, чем все прочие. Легко и без страха, будто бы призывал сравнить и понять: там, где есть интересы Реджио, остальным нечего делать! Ну и щенок… Лет десять назад Дженнардо сам был таким. Не имеет значения, что Акилле появился на свет двумя-тремя годами позже его самого, видно, младшего папского отпрыска жизнь еще не выучила. Впрочем, Реджио и в преклонных годах отличались поистине дьявольской неукротимостью, недаром папа Адриан тридцать лет добивался тиары.


– Очевидно, синьор Ла Сента последний раз играл с Красным Быком в куклы, а не в войну, и потому столь в себе уверен, –  процедил Дженнардо. Что это? Неужели бастард уже успел его разозлить? Сделал то, что даже герцогу Форса давненько не удавалось?


– Ну-ну, наемники всегда держатся друг за друга, не стоит начинать общее дело со ссоры, – Валентино удобнее устроился в кресле и дал сигнал служкам: –  Читайте договор!


Акилле опустил наглые глаза, выказывая смирение, и Дженнардо последовал его примеру – время бить еще не настало.


– Во имя святой матери-церкви, Акилле, капитан Ла Сента клянется! Привести к присяге славному городу Лаццаро своих людей поименно! Клянется не отменять назначенного штурма, не отказываться преследовать врага и не оставлять поста в случае несвоевременной уплаты жалованья! Клянется, что подчиненные ему будут приносить свои жалобы по отдельности, а не все вместе, дабы не допустить бунта! Клянется, что при любом столкновении не позволит своим подчиненным  созывать на помощь земляков или родичей! Клянется, что обеспечит несопротивление аресту виновного в непослушании или преступлении!..


Не смотреть на щенка оказалось трудно. Лицо бастарда – точно смешение овалов и теней… резкие, фамильные очертания чисто выбритого подбородка и нежданно нежный изгиб рта… высокие, тонкие брови и эти окаянные глазищи, сейчас прищуренные с издевкой. Совсем не похож на Родриго Реджио… не в этом ли разгадка?.. Вито Паскуале – самый смышленый и преданный сержант его отряда – тронул Дженнардо за плечо. Зашептал, обдавая вчерашним перегаром:


– Синьор капитан, мы нашли по крайней мере трех женщин в первой роте. Они местные крестьянки и божатся, что в других ротах бабы есть еще – бастард притащил с собой шлюх из Фаэнцы. Вон одна, поглядите!


Дженнардо обернулся: чуть в стороне от навесов высокая, упитанная бабенка, в мужской одежде и кожаном нагруднике, отбивалась от его сержантов. Замечательно! Еще не каждый поставит «летунами» женщин, но Акилле так хотелось получить побольше денег, что он рискнул.


– А еще в первой роте двадцать крестьян из деревушки Аконья, что в сорока милях отсюда, – продолжал шептать сержант Паскуале, –  а в пятой – одиннадцать нищих… тащить шлюху сюда?


Дженнардо кивнул, и Паскуале исчез. Служка дочитывал договор, а капитан позволил себе разглядывать щенка. Акилле слушал внимательно, отчего-то прикусив губу. Раздавить сразу или насадить рыбку на крючок?


– Клянется во время нахождения на землях кардинала Лаццарского не брать у жителей более одной лошади, одной овцы или четырех мер зерна! Клянется вывести подчиненных ему с земель кардинала Лаццарского немедля, как только завершится срок договора! И да постигнет Акилле, капитана Ла Сенту, суровая кара, если он нарушит данное слово! Клятвопреступник будет отлучен от матери нашей церкви, и закроются пред ним двери в царствие небесное! Аминь.


Бастард уже потянулся к Библии, и Дженнардо поднял руку. Пора! Орсини и кардинал Лаццарский недоуменно воззрились на дерзнувшего прервать присягу, а Валентино лишь хлопнул по подлокотнику кресла раскрытой ладонью.


– Не позволите ли сказать пару слов моему, гхм, собрату, достопочтенные господа? – Дженнардо оттеснил бастарда от его людей и склонился к маленькому уху под темным завитком: –  Кто эта женщина – вон там! – и зачем вы нарядили ее в мужское платье? И для чего вы прицепили ей деревянную шпагу на бедро? Много же у вас «летунов», синьор капитан!


Бастард не ожидал, что «собрат» нарушит все неписанные законы их цеха, но ощетинился мгновенно, а Дженнардо наслаждался его яростью. Чернильная темень в глазах римлянина –  будто бездна ада,  в такое зеркало не страшно смотреться грешнику.


– Торопитесь подобрать хвост, чтобы вам его не отдавили, синьор Форса? – Акилле говорил спокойно, все с тем же презрением. Ого, это тебе не Дзотто, и не сопранист церковного хора, и даже не лицемер Валентино – согнуть Реджио еще никому не удавалось! Ну что ж, быть может, Дженнардо Форса станет первым.


– Это вы сейчас подожмете хвост, любезный бастард, или я напомню вам, что у Ахиллеса есть отличное уязвимое место. Вы изучали в детстве великого Гомера, синьор? Весьма поучительное чтение, уверяю вас!


Римлянин колебался. Если в его отряде найдут «летунов», самому Ла Сенте это грозит лишь новой проверкой его солдат, но позор не сбросишь со счета! Начинать службу с клеймом лжеца? Едва ль с таким прошлым бастард мог позволить подобное! Самим «летунам» отрежут нос, дабы они никогда более не смогли принять участие в обмане. Что ж, мошенники знали, на что шли ради жалких грошей… правда, согласия «летунов» не всегда спрашивали.


– Так как же, любезный? Пятка не чешется?


Акилле дрожал, точно хищный зверь в ловушке, и у Дженнардо потяжелело в паху.

– Больше вы моей пятки не увидите, и не надейтесь, – римлянин вздернул подбородок. – Что вы хотите, Форса?


Должно быть, отец был прав, когда говорил, что у Дженнардо короткий ум. Утром ему хотелось просто выкинуть бастарда из Лаццаро, а теперь он и сам не знал, как поступить и чего потребовать. Щелкнув пальцами перед лицом Ла Сенты, капитан отпустил его локоть.


– Бери Библию и клянись, мальчик. Но для начала… больше никогда не тявкай на меня, уяснил?


## Часть вторая. Игра


Вещь дорога, пока мила;
Куплет хорош, пока поётся;
Бутыль нужна, пока цела;
Осада до тех пор ведётся,
Покуда крепость не сдаётся;
Теснят красотку до того,
Пока на страсть не отзовётся...
Покуда ветер – ива гнётся;
Покуда веришь – Бог печётся
О благе чада своего;
Последний хорошо смеётся…
Франсуа Вийон
Баллада пословиц


Еще никогда Дженнардо не начинал сожалеть о своем милосердии так скоро. Наступив змее на хвост, нужно убить ее как можно скорее, иначе она укусит. Но время было упущено, и принесший Лаццаро присягу капитан Акилле Ла Сента торжественно вступил в город. По обеим сторонам Перечной улицы, где еще сохранилась кладка языческих базилик, собрался народ. Добрые лаццарцы угрюмым молчанием встретили пение походных труб и рокот барабанов. Не слышно было и проклятий: горожане приветствовали сына папы настороженностью – и только. Глупцы! Дженнардо поехал в казармы к своим солдатам, а к вечеру узнал, что бастард наотрез отказался поселиться в доме, предоставленном ему кардиналом Лаццарским, ибо счел жилище неподходящим для своей персоны. Ради Ла Сенты кардинал просил потесниться богатого и уважаемого торговца тканями, но особняк в три этажа с атлантами на фронтоне не устроил наемника. «Ла Сента, даже не поблагодарив купца, развернулся и уехал от порога», – рассказывали вездесущие сержанты. Заносчивый римлянин провел ночь у разведенного прямо на улице костра, а поутру город потрясла новость – бастард снял замок Сант-Анжело Нуово[8]!


Весть принес запыхавшийся Андзолетто – секретарь поведал, будто святые отцы ждали от Ла Сенты скандала, но дождались лишь сухого уведомления о том, что дворянину не пристало селиться в купеческом доме и капитан станет выбирать жилище по собственному разумению. Замок Сант-Анжело пустовал уже лет десять:  с того времени, как вдовствующая герцогиня Лаццарская отправилась в Кастилию навестить дочь, и обратно ее уже не пустили. Адриан Второй поддержал городской совет в стремлении освободиться от сюзеренов – в ту пору папа нуждался в лояльности Лаццаро. Каменная твердыня с тремя крытыми сизым сланцем высокими, легкими башнями, в коих прятались винтовые лестницы, с собственной часовней и садом… сколько же флоринов выложил Ла Сента, и сколько еще придется выложить, чтобы привести замок в порядок?! Дженнардо с трудом заставил себя невозмутимо выслушать Андзолетто и после пожать плечами. Разговаривая со смотрителями Сант-Анжело, римлянин бросил небрежно: «Где живет мой собрат капитан Форса? В каком-то палаццо? Ну что ж, не все забыли о своих гербах!» Щенок укусил походя –  и пребольно… До сих пор палаццо Бьянко[9], предоставленное ему городом, казалось Дженнардо вполне приемлемым жилищем, но рядом с замком это просто длинная хибара! Мерченар в красках представил себе, какое удовольствие выходка римлянина доставит местным сплетникам и лично кардиналу ди Марко, но делать было нечего. Менять дом – все равно, что признать себя задетым, да и ничего равного Сант-Анжело Нуово в Лаццаро не найти. Целый день Дженнардо трясло от злости, как ни старался он унять пустое тщеславие. Он сын герцога, в его гербе нет черной полосы, он не менял фамилию и не отрекался от отца, а какой-то бастард пытается макнуть его в дерьмо! Как на грех, кругом только и говорили о новом хозяине замка, и с досады Дженнардо напился в своих покоях, швыряя бутылки в лепнину палаццо Бьянко. Бастард – мошенник и лжец, а призрачная надежда на то, что Акилле действительно жаждет отомстить брату за неведомую обиду, не стоила того, чтобы стать посмешищем и заиметь врага под боком.


Утром сержант Вито растолкал сомлевшего в кресле капитана и вручил ему письмо в футляре с золотым тиснением. Кроме блестящих завитушек на тонкой коже красовался несущийся по лазоревому полю вороной жеребец – поддельный герб поддельного аристократа. Безусловно, род испанских Реджио стар и славен, но Акилле более не имел отношения к своей семье, развеселую же картинку бастард может засунуть себе в задницу! Будто бы забыв о случившемся во время заключения договора и брошенном вызове, римлянин приглашал «собрата» на прием, который состоится «через десять дней в моем скромном обиталище». Ну конечно, Ла Сента пытается показать всем, что для него, делившего триумф власти со своей родней в замке Святого Ангела над водами Тибра, лаццарский приют всего лишь жалкая замена. Дженнардо швырнул письмо на стол и велел подать умыться. Брызгая водой в лицо, он думал: только пустая безнадежность его жизни может заставить настолько злиться из-за подобных пустяков. Ему нечего ждать и не о чем мечтать. Герцогскую корону он может получить, только переступив через труп родного брата, а любовь умерла в испанской сьерре, сгорела в том огне, какой Господь развел для грешников… осталась лишь война и мелочное соперничество. Не потому ль Акилле задел его до кишок, что черноглазый римлянин смог разворошить пепел и высечь искру подлинного гнева? Решено: он пойдет на этот прием и постарается навешать Ла Сенте таких плюх, по сравнению с которыми охота на «летунов» покажется бастарду детской игрой.


Зная, что Акилле непременно явится на утренний совет, Дженнардо оделся с особой тщательностью. Весь его наряд был сплошным оскорблением – черный испанского покроя камзол и валансьенские кружева напомнят Ла Сенте, кто тут подлинный аристократ. Перечную улицу венчал дворец с изображением Иво Кермартенского[10] – святой покровитель законников возвышался над толпой жаждущих правосудия, – в доме Иво кардинал ди Марко предпочитал крутить свои интриги. На несведущих якобы недремлющее око святого производило впечатление, но Дженнардо знал, что, по мнению Валентино, в христианском мире есть только один источник благодати – сам кардинал. По своему обыкновению ди Марко встретил капитана на ступенях, и даже с высоты седла мерченару казалось, будто он ниже прелата ростом. Забавно будет посмотреть, чей гонор возьмет верх – кардинала или сына папы. Не успел Дженнардо спешиться и произнести слова приветствия, как по улице зацокали копыта, и кардинал, глядя наемнику за спину, скривился выбритым лицом:


– Никогда не встречал человека, столь стремительного в поступках. Если Ла Сента будет так же воевать, как пускает пыль в глаза, город спасен, –  вид у Валентино был утомленный, точно он не спал ночь. С чего бы? Выслушивал донесения шпионов? – Обернитесь, синьор Форса, и вы увидите Ахилла с Брисеидой[11].

Жалея, что нельзя спустить кардинала с лестницы, Дженнардо последовал совету – и чуть не хлопнул себя по лбу. Решив принять приглашение бастарда, он не подумал, с кем явится на прием, зато Акилле и тут поспел. Ла Сента сдерживал горячего вороного жеребца, чтобы тот ступал вровень с соседкой – белоснежной кобылкой, на которой восседала красивейшая женщина Лаццаро. Правда, Чинция Скиллаче менее всего походила на пленницу Брисеиду, но, похоже, готова была сдаться Ахиллесу без боя, как сдалась ее предшественница-троянка. Бастард так склонялся в седле, что поля его шляпы почти касались ярко-рыжих кудрей спутницы… Попробуй теперь найти в Лаццаро женщину, которая рядом с Чинцией не показалась бы ощипанной курицей! Акилле обошел его с замком, а если обойдет и в делах любви, над Форсой станет смеяться весь город. Дженнардо поднял голову: зеваки уже прилипли к окнам, и даже между раскрытых ладоней каменного Иво Кермартенского торчала чья-то аккуратно причесанная голова. Дженнардо хмыкнул с тщательно изображенным безразличием:


– Если защитник города, прежде чем осмотреть укрепления, занимается чужими женами, то придется вам удвоить число молитв о нашем спасении!


Есть отличный способ испортить Акилле спектакль:  как можно скорее лишить его зрителей. Капитан взял ди Марко под локоть и, не обращая внимания на сопротивление, повлек кардинала к дверям. Отчего Валентино дернулся? Рука прелата, прижатая к боку наемника, была напряжена, но ди Марко сохранял выражение высокомерной любезности на холеной физиономии… с ума сойдешь с этими святошами! На площадке второго этажа оба остановились. Кардинал медленно отнял руку. Кажется, он что-то хотел сказать, но Дженнардо было не до него. Сквозь решетку узкого окошка он смотрел, как Акилле Ла Сента, бросив поводья слуге, подошел к Чинции и приложился губами к краю ее расшитого серебряными цветами подола. Бастард заглядывал в лилейно-белое личико и улыбался. Чинция отвечала галантному кавалеру, поправляя медную прядь, смеясь карминовым ротиком. Коль скоро в Лаццаро нет женщины, привлекательней Чинции Скиллаче, то, что следует делать? Решение созрело мгновенно. Да то, что делают во время всех войн! А Ла Сента объявил ему войну, нечего и сомневаться! Соперник одним ударом захватил «крепость», ее следует отбить, и как можно скорее. Глядя, как смуглая рука Акилле поглаживает колено красавицы, Дженнардо закусив губу, перебирал городских куртизанок. Черноволосая пышногрудая Беллина уже не пользовалась прежним успехом, ибо непомерно растолстела – как болтали кумушки, из-за несчастной любви к какому-то тенору. Значит, скорее всего, она без споров согласится сопровождать его на прием к Акилле, но ничто не помешает бастарду съязвить насчет лишнего жирка дамы. Маленькая  веснушчатая Паола, напротив, слишком худа… Белокурая Джулия имела несомненное достоинство – она была дочерью священника, и это обстоятельство станет отменным плевком. Вот только Джулии стукнуло в хорошенькую головку забеременеть в самое неподходящее время! Значит, оставались лишь титулованные куртизанки, а здесь придется повозиться, приглашая еще и их родственников для соблюдения приличий. Впрочем, рыжая Чинция Скиллаче вполне замужняя женщина… скорее всего, Акилле заплатил ее мужу… черт возьми, откуда у бастарда столько денег?


– Замок Сант-Анжело Нуово стоит не менее пятисот флоринов в год, – пробормотал Дженнардо. Смешно, но он как будто привык к кардиналу за время осады. Привык видеть его каждый день, ощущать рядом холодок под красной мантией. Валентино, конечно, колючка, но знакомая и иногда приятная.


– Это намек? – ди Марко смотрел туда же, куда и Дженнардо – на ласкающую расписные юбки Чинции загорелую ладонь. –  Вы полагаете, что Ла Сента обманывает нас, берет деньги у кого-то другого? У врага?


– Почему бы и нет, –  в сердцах бросил мерченар, –  он же Реджио! Вспомните, как его папенька расправился с теми, кто был против тиары на его голове. А ведь притворялся эдаким агнцем, сыпал дары направо и налево, чтобы потом отобрать.


– Ну, так вы заблуждаетесь, синьор Форса, –  процедил кардинал, –  Ла Сента пока не заплатил за аренду замка ни флорина. Если хотите знать мое мнение, денег у вашего собрата нет совсем,  зато паникеры, подобные вам, кричащие на каждом шагу «Реджио, Реджио!», создают ему репутацию богача…


– Вы, кажется, назвали меня трусом, Ваше Высокопреосвященство? – нужно было б оскорбиться, но прелата все едино не вызовешь на дуэль, а догадка ди Марко обрадовала несказанно. Если у бастарда нет денег, лишь сплошные обещания, тогда Чинция согласится пойти с тем, кто заплатит сразу! Нужно встретиться с куртизанкой сразу после совета и поездки в казармы и на всякий случай написать Оливии Орсини. Пригласить молоденькую вдовушку и ее братца на прием… Оливия не казалась Дженнардо красавицей, но зато древностью рода могла соперничать со всей знатью Лаццаро вместе взятой. Акилле никогда не заполучить такую спутницу! Если Чинция откажется… а почему, собственно, она должна отказаться? Принести красотке браслет с невиданной чистоты синими камнями – и она не устоит. Браслет достался мерченару при взятии Малаги – должно быть, тамошний эмир надевал его на руку своей наложнице – и оценивался ювелирами в триста флоринов.


– Вы не трус, вы слабак! – в голосе ди Марко была ярость и… нечто хлестнувшее по сердцу, будто бичом. Точно отголосок своего, давно болевшего. Какая муха укусила Валентино?! Дженнардо взглянул прелату в лицо – сомкнутые губы слегка подрагивали, на скулах выступили пятна. –  Тащитесь на поводу у своего естества, будто блудница! Вы мужчина, Форса, а ведете себя…


– Что плохого в том, что мужчина смотрит на женщин? Кажется, я еще не женат и не давал монашеского обета, – быстро перебил Дженнардо. Он не хотел знать, на что намекает ди Марко. Не хотел, и все. Убивать кардиналов может лишь папа. Простому капитану наемников подобное возбраняется.


Звук летящих шагов на лестнице не дал ему договорить. Дженнардо подумал было, что Ла Сента поволок Чинцию с собой в зал совета, но следом негромко зазвенело железо – бастард, придерживая шпагу у бедра, почти бегом поднимался по ступеням. Торопится проверить, какое впечатление произвели его амуры, не иначе! Ди Марко отвернулся, явно не желая подставлять свой пастырский перстень для приветствия. Акилле это не смутило. Весело и белозубо скалясь, бастард поклонился обоим:


– Что ж вы вырядились, словно на похороны, синьор Форса? Такая жара! – на бастарде был жемчужно-серый камзол, молочные кружева щекотали шею, закрывали пальцы. –  Мадонна[12] Чинция все повторяла, как она изнемогает от зноя. Неужто вы не чувствуете весеннего тепла?


Сильный разворот плеч, дикарская грация и несокрушимая уверенность. Прилипшие стрелками ко лбу темные пряди, прячущаяся в тенях и таких «итальянских» овалах красота. Древние говорили: чтобы ненавидеть врагов, нужно их полюбить. Какая чушь, право, лезет в голову! Жарко… жарко так, что валансьенское плотное кружево давит на горло. Не в силах оторвать взгляд от пальцев, только что гладивших колени Чинции, капитан буркнул:


– Как бы весеннее тепло не обратилось для вас в адское пекло, синьор… Ла Сента.


****

Это что-то да значит, когда «порядочная женщина» назначает мужчине свидание в глухую полночь, гораздо позже, чем его приняла куртизанка? Улица Святого Юстиниана – кривая и темная – вела его в предместья. За низкой приземистой башенкой меняльного дома будет поворот в такие места, куда не заглядывает стража. Позади остались купеческие кварталы, где нанятые толстосумами вояки громыхали оружием на каждом перекрестке, а по дорожкам между более мелких лавчонок бродили ночные крикуны. Звон колокольчика и громовое: «Спите спокойно, жители славного Лаццаро! Да хранит вас Господь!» А следом – горшок помоев на голову перепившему дурню. На улице Юстиниана все грешили молча. Где-то здесь, в темных подворотнях, вербуют людей для любой работы. Где-то в душных закутках можно купить и знаменитую «кантареллу[13]», и серо-желтый порошок дурмана, столь ценимого сарацинами, не понимающими прелести вина, и даже десятилетнюю девственницу в полное владение. Без необходимости никто не полезет на улицу Юстиниана, но именно здесь дочь могучего рода Орсини назначила ему встречу.


Вечером Дженнардо наведался к Чинции Скиллаче, и не без пользы. Куртизанке пришлись по душе сапфиры, она с такой радостью вертела камни в руках, поднося к прелестным губкам, что капитан решился говорить прямо. Ему всего лишь нужно, чтобы Чинция отказала мерченару Ла Сенте прямо перед приемом в его замке и посетила оный рука об руку с мерченаром Форсой. И тогда браслет арабской чеканки перейдет во владение красавицы. Чинция, подумав, кивнула рыжекудрой головкой – Акилле пока кормил ее лишь обещаниями да принес простенькое жемчужное ожерелье. Окрыленный успехом, Дженнардо потянулся туда, где на высокой груди лежали помянутые жемчуга, но Чинция мгновенно прикрылась веером. Чтобы купить не только сопровождение куртизанки, но и ее ночи, требовались вложения покрупнее одного браслета! Ну что ж, в наше время достаточно казаться, а не быть, согласия красотки хватит, чтобы Акилле скрипел зубами!


На ступенях дома Чинции ему подали записку от Оливии, и Дженнардо, вздохнув, решил пропустить ночную встречу с Дзотто. У хорошего наемника всегда есть резерв, таким резервом и станет пышная вдовушка. По правде говоря, он спал с Андзолетто по привычке… дурная привычка, с тем же успехом он мог бы делить постель с Чинцией, Оливией, Беллиной или подаренной отцом горничной, что знала десять способов доставить мужчине удовольствие ртом. Быть может, попадись ему женщина, способная брыкаться так же, как бастард, или загадывать такие загадки, как преосвященный Валентино, он бы полюбил ее. Но есть то, что не получишь от женщины! Удовольствие прижаться щекой к небритому подбородку, стиснуть ладонями твердые бедра, толкнуться в такую узость, что не видать дочерям Евы… любить того, кто даст столько же, сколько ты сам способен дать! И взять тоже… да-да, взять! Пусть унылые скопцы сколь угодно твердят о том, что лишь безбожник, язычник способен находить наслаждение в унижении. Никакое это не унижение, если тебя берут так, как Сантос… а ну, хватит! Иначе сейчас он пойдет и напьется в первой попавшейся таверне. Вновь вспомнит, что все, творящееся вокруг, лишь мышиная возня – Акилле, Валентино, дурацкая осада в дурацком, осточертевшем городе, наступающий Красный Бык… К дьяволу! Он не позволит вновь себя сломать. Не станет проклинать судьбу. Он никогда больше не оглянется, и демоны останутся на привязи.


А вот и дом с вывеской, на которой шаловливый скульптор изобразил кувшин с льющейся из него влагой. Странный выбор для Оливии Орсини, но в письме вдовушки значился именно кувшин! Дженнардо, едва разглядев примету в полнейшей темени, спрыгнул с коня. Не найдя у дома коновязи, он просто набросил поводья на бронзовый крюк у входа. Едва ль в Лаццаро отыщется безумец, способный украсть лошадь капитана Форсы… любой вред ему могут причинить только равные. Улица была пуста, лишь через пару домов в высоком окне теплился свет – кажется, там был игорный дом. Дженнардо толкнул дверь – в темной приемной, где горел единственный факел на стене, никого не оказалось. Неужто Оливия не поставила служанку караулить? Дочь Гвидо Орсини писала, будто сей дом принадлежит кузену ее горничной, торговцу пряностями. Хорошими же пряностями торгует этот человек, раз живет на улице Юстиниана! В такой час буржуа должны крепко спать, и потому капитан не удивился тишине и молчанию – только в конце короткой галереи горела свеча, и пол поскрипывал под ногами. Мерченар вошел в небольшую комнату с закрытыми ставнями, чертыхнулся, ударившись коленом о кресло. Оливии не было. Не было вообще никого.


– Мадонна?

Сильно пахло воском и вином… и чем-то еще, будто б железом. Никто не отозвался,  и капитан попробовал еще раз:


– Почтенные! Есть кто-нибудь?


Непонятный высокий звук заставил вздрогнуть и схватиться за кинжал под камзолом. Кто-то плакал в удушливой тишине. Плакал или умирал. Рыдания захлебнулись хрипом. Правильнее всего было бы бежать со всех ног, но капитан шагнул вперед и рывком отдернул шершавую от старости занавесь. Кинжал не понадобился. Точнее, понадобился бы, но он опоздал. Прямо перед Дженнардо на полу лежала женщина. Корсаж залила кровь, пятна были и на юбке, и даже высоко закрученные косы испачканы бурым. Сдвинутый на затылок белый чепец и не по-женски массивная челюсть заставили Дженнардо торопливо перекреститься – не Оливия Орсини лежит перед ним мертвой! Взяв с поставца свечу, капитан склонился над телом. Так и есть, служанка Оливии – Карлотта, или как бишь ее… убита ударом в грудь, вон сколько крови… но где же сама Оливия? Переступив через ноги женщины, Дженнардо выскочил в галерею. Кто-то был здесь, совсем недавно! Свеча все еще горит, и во второй зале накрытый стол: блюда с холодным мясом и засахаренными фруктами, на скатерть пролито вино, будто гость, озлясь, толкнул кубок. Приподняв скатерть, капитан заглянул под стол, потом распахнул занавеси – он боялся наткнуться еще на один труп. Нужно послать кого-нибудь в казармы и обыскать весь дом. Дженнардо вернулся к двери с многочисленными засовами, но выйти за порог не успел. Дверь распахнулась, и в полутемный особняк ворвался поток света. На мостовой толпились люди с факелами, и, разглядев красно-белые полосы на их одежде, Дженнардо облегченно вздохнул – лаццарская милиция все-таки забиралась на улицу Юстиниана!


– Синьор! – старший в отряде – юнец с аккуратной бородкой, явно из тех сынков зажиточных купцов, что мнят о себе больше, чем стоят, преградил ему путь. –  Вы не должны… не можете… постойте!..


Факел дергался в руке сыкуна, а сзади напирало мужичье. Дженнардо оттолкнул юнца и рявкнул:


– Здесь убили служанку мадонны Орсини-младшей! Пусть кто-нибудь вынесет тело и позовет священника. И, любезный, распорядитесь-ка послать за моим сержантом Вито Паскуале.


Нужно, чтобы Вито сумел пробраться в дом, где жила Оливия, и выяснил, что, черт возьми, случилось!


– Синьор Форса! Вы никуда отсюда не пойдете!


Дженнардо и не собирался никуда идти, но наглец позабавил его несказанно.


– Вы останетесь здесь, пока не прибудут капитаны милиции – синьор Пазолини и синьор…


– Вы предлагаете мне дожидаться приказаний ваших капитанов-купчишек? Мне? Да вы храбрец, любезный! – Дженнардо пихнул юнца в грудь и прошел мимо. Никто не посмел остановить его. На улице пахло весной и близким дождем, а еще чуть-чуть – тем порошком, что жрут сарацины. Милицейское мужичье уже ринулось в дом, зазвенело разбитое стекло, затрещали доски. Во Франции, да и кое-где в Италии, сиволапые давно взяли верх… папа Адриан, еще будучи кардиналом Фернандо Реджио, метал громы и молнии на головы зарвавшегося третьего сословия, а став понтификом, принялся жаловать вольности… но ровно до тех пор, пока городские привилегии не мешали его сыновьям прибирать коммуны к рукам.


– Э… синьор Форса!.. Мне приказано!.. Я не могу вас отпустить… Вы должны…


Дженнардо даже жаль стало сыкуна. Ну что купчишка может сделать? Да и как милиция вообще здесь оказалась? Вот тебе и свидание!


– Что вы хотите, любезный? – капитан беспрепятственно отвязал свою лошадь и приготовился сесть в седло, но слова юнца заставили замереть с поводом в руке.


– Мадонна Оливия Орсини пропала еще вчера вечером. Исчезла, не сказав ни слова родне. Благородный синьор, ее отец, обвиняет вас, мерченар Форса!


****

Тысячи мужчин на Аппенинах мечтали оказаться на месте Красного Быка, но, попав в шкуру старшего сына папы, Дженнардо впервые подумал, что это не так уж и приятно. Родриго Реджио обвиняли в похищении женщин и надругательстве над ними чуть не каждый год, Бык всякий раз оправдывался под общий смех и возмущение. Уличные поэты даже сочинили песенку на манер переписки меж Родриго и мужем одной знатной венецианки. В ней знаменосец церкви многословно и красочно расписывал свое полнейшее недоумение: «О, синьор, как всем известно, супруги вашей я не видел даже туфельки носок! Какого, говорите, был он цвета?» Припев песенки уличал похитителя во лжи: «А между тем прекрасная Лючия в слезах томится на вилле Красного Быка!» Когда же был схвачен и допрошен один из сержантов Родриго, признавшийся в похищении по приказу, его господин и тут нашел ответ. Реджио заверил рогоносца, папу и весь Рим, что, прознав о страсти, которую его офицер питает к Лючии, тут же выгнал нечестивца, дерзнувшего посягнуть на замужнюю женщину. А за дальнейшие поступки сержанта он-де не отвечает. «Мне право жаль, синьор, что так и не узрел я похищенной красы! Еще раз напишите: какого цвета мадонны Лючии власы?» Наконец пленница наскучила Быку, и он выпустил венецианку, так ни в чем и не раскаявшись. Сейчас Дженнардо даже испытывал к Родриго сочувствие, ибо никогда раньше не верил, что подобные обвинения могут быть наговором. А теперь он сам затруднился бы сказать, какого цвета «власы» Оливии Орсини, а также ее глаза, платье, туфельки и все прочее! Кровь Христова и все демоны ада, он никогда не замышлял похищение этой женщины, даже не говорил с ней наедине! Но весь Лаццаро, похоже, держался иного мнения, и, что хуже всего, в преступлении его обвиняла и родня Оливии.


К утру Дженнардо убедился, что разъяренный Гвидо Орсини превратил город в осиное гнездо. Кумушки жужжали на перекрестках, зеваки пялились на капитана, когда он проезжал по улицам. Послав людей к Орсини, мерченар уверился: Оливия действительно исчезла, а его самого не взяли под стражу лишь оттого, что магистрат помнил о численном перевесе наемников над городской милицией. И даже денег Гвидо оказалось недостаточно для того, чтобы купчишки рискнули.  Нимало не сомневаясь в том, что родовая вражда между Орсини и Форса вот-вот вспыхнет вновь, Дженнардо почел за лучшее не возвращаться домой – днем он засел в казармах и выслушивал донесения одно другого ужасней: «Гвидо требует от кардинала Лаццарского приказ об аресте зарвавшегося мерченара!» –  «Магистрат заседает с прошлого вечера! От мадонны Оливии никаких вестей, но на южной дороге нашли мантилью несчастной женщины!» –  «Брат Оливии исповедался, причастился святых тайн и собирает друзей, дабы вызвать оскорбителя на поединок до смерти!»  Единственная хорошая новость заключалась в том, что служанка похищенной выжила после удара кинжалом, однако раненая еще не пришла в себя… да и если б свидетельница происшедшего на улице Юстиниана вдруг заговорила, у Дженнардо все равно не было б случая выслушать ее признания: Орсини держали служанку под замком. Лаццаро кипел и бурлил, один лишь Ла Сента не принимал участия в общей беготне – накануне бастард выехал из города для покупки пары десятков аркебуз.


Собрав своих сержантов, Дженнардо поклялся на Библии, что невиновен в похищении, и предоставил им высказываться. Все наперебой твердили то, о чем он думал и сам: Красный Бык или его отец решили расколоть защитников Лаццаро. Стравить Орсини и Форса, и тогда либо они убьют друг друга, либо наемники бросят город. В Италии хорошо помнили, что лишь род Колонна Медведи[14] ненавидели сильнее рода Форса, и еще дед Оливии скрестил шпагу с отцом Дженнардо. Капитан об этом обстоятельстве тоже забывать не собирался, потому и не рвался домой – приняв вызов, он неизбежно убьет брата похищенной, и уж как порадуются тогда Реджио!


Реджио, Реджио… к вечеру у капитана осталась только одна соломинка. Кардинал ди Марко никоим образом не мог рассчитывать на снисхождение Быка и его отца в случае сдачи города – Валентино должен помочь! Кардинала без оговорок пустят туда, куда у самого мерченара ходу не было: в дом Орсини, где прячут служанку. Потому, взяв с собой с десяток до зубов вооруженных солдат, капитан поехал на улицу Всех Святых, где жил Валентино. Рядом с Лаццарским собором – так удобно! Окна обиталища ди Марко выходили на площадь, и по воскресеньям служки прелата раздавали хлеб, вино и медяки прямо с балконов. Ночь была теплой, трещали первые робкие цикады, и луна смотрелась в беломраморные ступени особняка. Дженнардо оставил охрану у входа, приказав, впрочем, держать глаза открытыми. Из всех живых существ менее всего капитан верил собственному отцу, следом шел светловолосый кардинал. Слуги пропустили его без возражений, и мерченар невольно приободрился. Хоть кто-то от него не шарахается!


Наверняка, Валентино доложили о приходе ночного гостя, не могли не доложить… Но, войдя в кабинет на первом этаже, Дженнардо едва узнал сидящего за столом человека. Широкая холщовая рубака с низким вырезом, короткие штаны, обнаженные икры, босые узкие ступни, едва видные на светлом ковре… кардинал писал, отставив правый локоть, второй рукой отгоняя летевшую на свет лампы мошкару. Стены комнаты девственно пусты, и только огромное распятие прямо перед глазами – ничего лишнего, никакой роскоши. Дженнардо уставился на склоненный русый затылок. Наверное, если прижаться лицом к коротким прядям, ощутишь их мягкость… у кардинала должны быть мягкие волосы, вон как завиваются на крепкой шее – легкими, воздушными локонами. У кардинала? У Валентино! Тино, Тинчо… Дженнардо больно прикусил губу и поднял взгляд к искореженной смертной мукой фигуре на стене. Ну отчего ты так жесток, Спаситель? Тот, кто перевернул мир, сверг царей земных, одной лишь жертвою своей стал выше всех, облеченных властью, должен знать цену запретов! Ты, протянувший руку помощи блуднице, простивший отрекшихся от Тебя, не державший зла даже на кресте!.. Иисус не мог желать гибели, геенны огненной тем, кто любит, просто любит, вот только не того, кого нужно! Глядя в искаженные бронзовые черты, Дженнардо верил в это, верил, как в детстве – от всего сердца, истово и слепо. Иисус простит любой грех, но люди не простят. Истина проста и понятна, но Сантоса убили не люди. Не смертные заставили Дженнардо запомнить урок, навсегда запомнить! Разрешивший себе переступить запрет, должен знать: за преступление он заплатит потерей самого дорогого, а потом будет платить вечность…


– Я уж думал, вы не придете, –  Валентино бросил перо, обернулся. Молодое строгое лицо, открытое горло… блуд можно отмолить, любовь не будет прощена. Что ж, из двух грехов выбирают меньший. Только вот связь с белокурым Дзотто не помогает уже давно, демоны рвутся на свободу. – Собирался завтра послать к вам гонца. Удивительная беспечность, синьор Форса!


Стоило ди Марко заговорить, и наваждение отступило. Обычный надменный, немного ворчливый и усталый тон. Дженнардо подавил желание перекреститься, пожалуй, рука будет дрожать.


– Ну, как вам вдовушка Орсини? – кажется, прелат злился. Иначе с чего бы следящему за каждым словом Валентино нести такую пошлость? – Быть может, завтра вы заявите, что женитесь на ней, дабы прикрыть бесчестье?


– Еще раз напишите: какого цвета мадонны Лючии власы? –  пробормотал Дженнардо. Неужели ди Марко поверил в похищение? Следовало доказывать и убеждать, но Дженнардо попросту боялся открыть рот. Валентино встал, отодвинул кресло. Красная сутана защищала владельца лучше любой брони! Как посмел кардинал скинуть покровы?! В этих проклятущих штанах до колен, складках простой грубой ткани – не князь церкви, просто человек. Юный, горячий! Тинчо.


Теплый желтый свет лампы отчего-то резанул по глазам, опалил лицо. Дженнардо сделал шаг и вцепился обеими руками в шершавую рубаху. Бездумно стиснул ладони. Потом положил одну на затылок Валентино, вторая же устроилась на талии, будто ей там самое место. Молодое, крепкое тело сотрясалось дрожью в его объятиях, бесы смеялись. Выли дурными голосами и смеялись. Над слабыми людишками, позабывшими о запретах. Бездна – вот она,  рядом! И как же она влечет! Дженнардо притянул послушного незнакомца к себе. Да, этого человека он не знает! Но если Валентино позволит, то все возможно… пальцы ласкали мягкие пряди на затылке – о да, действительно очень мягкие, как у ребенка! – и кровь гремела в ушах. Медленно Дженнардо опустил лицо в обнаженную впадинку на горле, прижался губами там, где грубая тесьма царапала кожу, и закрыл глаза. Сильный удар в грудь заставил отшатнуться. Валентино стоял перед ним, уронив руки вдоль тела. Застывшие черты, щеки белее стен, темное безумие во взгляде. И только губы двигаются:


– Если кто ляжет с мужчиною, как с женщиною, то оба они сделали мерзость: да будут преданы смерти, кровь их на них[15]! – палец уперся куда-то под ребра. Дженнардо стало страшно. Так жутко, будто сам Судия наступал на него. И, как всегда, вслед за страхом пришла ярость.


– Ну конечно! Своих слов у вас нет и не было никогда! Лицемерно прикрываетесь писанием, отче! Но минуту назад вы меня хотели, Господь свидетель! – сейчас Дженнардо сам не верил в то, что сказал. В прошедший миг он поклялся бы спасением души в том, что желанен Валентино, и желанен уже давно. А теперь перед ним было воплощение праведного гнева. Вот только чистоту негодования портил изъян. Ди Марко холоден, как воды северных морей, не задень его за живое, едва ль бы он так дрожал!


– Не пачкайте имя Господне нечестивыми устами, –  кардинал провел рукой по лбу, потом поднес ладонь к лицу, воззрился недоуменно. Черт, Дженнардо и сам был весь в испарине! – Да, хотел. И что же? И Ветхий, и Новый Завет солидарны: «Не обманывайтесь: ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни малакии, ни мужеложники, ни воры[16]…»


– Замолчите вы! – мерченар рывком подвинул себе тяжелый дубовый стул. Уселся, закинув ногу на ногу. – Лицемер и лжец! Где была ваша добродетель, Ваше Высокопреосвященство, когда вы клеветали на Фернандо Реджио по наущению родни? Иль содомия единственный грех под небом? Вам все равно гореть в аду, так зачем… зачем вы…


Силясь успокоиться, Дженнардо ударил по подлокотнику сжатым кулаком.


– Зачем вы терзаете и себя, и меня? – о несчастный остолоп, что же ты несешь? Перед глазами встала высушенная ветрами сьерра, костер до самых бронзово-серых облаков. Вопль боли, боли того, кого любил сильнее отца, матери и Бога, еще звенел в ушах. Сантос своей смертью пытался спасти и себя и любовника, но жертва была напрасной. Как напрасна и жертва того, кто смотрит на них с Валентино со стены. Спаситель умер за грехи человечества, но меньше их не стало! – Во имя чего? Какой цели?


Ди Марко отвернулся к столу, бездумно передвинул бумаги. Холщовая рубаха натянулась на худых плечах.


– Оставьте, Форса. Я священник.


– Папа Адриан тоже священник! – не помня себя, заорал Дженнардо. Неужели умный человек способен думать подобным образом? Спасение не в лживых заповедях, в чем-то ином! С какой стати ты думал, будто Тинчо знает, в чем именно?! – Священник с тиарой на лысой башке, а его бастарды заполонили всю Италию! Разве не так?


– В грехах Адриана – его гибель, запомните это, Форса!


Мерченар видел, как Валентино вцепился обеими руками в столешницу, и показалось, дерево вот-вот треснет.


–  Люди прозреют и сбросят тирана. А когда наступит время, придет новый пастырь. Поднимет с колен униженных, утишит боль страждущих, накормит голодных и поведет Италию к свету. И пастырь этот должен быть чист пред Богом и людьми, –  ди Марко обернулся и закончил, будто гвоздь в крышку гроба вколотил: – и перед самим собой.


Слабость навалилась, как та самая помянутая крышка последнего пристанища. Нашел чему поражаться и от чего мучиться! Будто не одна и та же страсть движет всеми. Валентино ди Марко хочет стать папой римским, как мило!


– Гордыня тоже смертный грех, отче, – Дженнардо поднялся со вздохом. Он пришел сюда по делу, а вместо разрешения своих трудностей с Орсини стал участником балагана. Капитан взглянул на прелата – и получил ответный взгляд. Спокойный, даже участливый, так смотрят на неразумных детей.


– Гордыня здесь ни при чем, просто вы этого не поймете, Форса. Но мне довольно того, что Господь читает в моем сердце. Кстати, если хотите, я приму вашу исповедь… наверняка, вы не получали полное отпущение много лет.


Валентино угадал. Возвращаясь домой из Малаги, Дженнардо напился однажды в какой-то горной деревушке и выбежал ночью на улицу. Старая романская церквушка прилепилась к скале, он так ясно видел крест на башенке, видел сквозь крупные хлопья снега… смотрел и не мог даже зарыдать. И войти не решился, хотя деревенский священник уж точно никому б не разболтал его секретов.


– Христианское милосердие, Ваше Высокопреосвященство? Благодарю покорно. И запомните, – капитан, подражая жесту прелата, ткнул того пальцем в грудь, – больше всего милосердие и прощение понадобятся вам самому.


– Так вам нужна моя помощь или нет? – кардинал со знакомой ледяной усмешкой покачал головой. – Если да, то соблаговолите выслушать меня, а потом можете отправляться в тот вертеп, где тешитесь с моим секретарем. Надеюсь, вы поняли, кто устроил вам репутацию похитителя прекрасных дев, обремененных к тому ж влиятельной родней?


Капитану оставалось лишь кивнуть. Спорить он больше не желал. Пусть Валентино отвечает за себя, а за собственные ошибки Дженнардо Форса ответит. Все равно никуда не скрыться, не спрятаться.


– У Красного Быка связи повсюду, и он нанес удар весьма ловко – тем Реджио и славятся, – прелат зябко повел плечами, ему явно хотелось натянуть на себя привычные суконные доспехи.


– Если служанка заговорит…


– Девушка пока без памяти, но я послал к Орсини моего доверенного лекаря: он услышит ее первые признания и передаст без изъяна, – кардинал небрежно махнул рукой. –  Не благодарите! Мне отнюдь не улыбается остаться в Лаццаро один на один с Акилле Ла Сентой, и потому я сделаю все, чтобы отмыть вас от подозрений Орсини. А там, быть может, и беглянка себя проявит…


– Но вы же сами наняли Ла Сенту!


Что за непостижимый человек! Дженнардо хотелось вымыть руки и умыться, чтобы избавится от запаха кардинальской лжи.


– Верно, нанял, –  мороза в голосе Валентино хватило б на все Пиренеи, –  а вы намеревались удержать город в одиночку? Вы лучше меня знаете, что ваших солдат на это не хватит! А ни один мерченар не соглашался бросить вызов Быку Реджио – ни за какие деньги! Только Ла Сенте хватило безумия… или ненависти. Теперь слушайте, что вы станете делать, и без глупостей, Форса!


****

Ди Марко надавал ему много советов, но Дженнардо хотелось поступить с точностью наоборот. Вызвать на поединок старого и молодого Орсини разом, убить обоих и отписать папеньке, что сделал это из-за страсти к Оливии. Тогда, пожалуй, отец оставит идею завещать ему герцогство, и Джованни будет спасен. Лаццаро же может катиться ко всем чертям, пусть Красный Бык возьмет городишко без боя, со всеми его вздорными купчиками и лживыми кардиналами. Лаццаро видел десятый сон, никому не было дела до грехов и надежд Дженнардо Форсы, и он ехал по улицам во главе своего отряда, развлекаясь несбыточными мечтами. Человек проживает отведенные ему годы, будто опутанный тысячью крепких веревок, ежедневно починяясь слову «должен». Можно негодовать, пытаться вырваться, но иной раз лишь эти узы спасают от неподвижности и равнодушия мертвечины. Однажды в Испании Дженнардо видел в церкви гору небольших, искусно сделанных черепов, за которыми наблюдал отдельный смотритель. Некоторым черепушкам было сотни лет, они норовили рассыпаться прахом в неосторожных руках. Отголосок языческих времен, того отчаянного страха смерти и презрения к ней. Вытащи свой ужас на свет, сживись с ним, каждый день рассматривая провалы глазниц – и в конце концов смерть войдет в тебя, поселится, точно в родном доме. Сейчас Дженнардо чувствовал себя одним из таких свидетельств человеческого сумасшествия. Валентино точно вынул из него душу… нет, неверно. Кардинал просто вернул этот жалкий комок, что зовется бессмертной сущностью, в привычное для него место – в ничто. Завтра капитан наемников пойдет мириться с Орсини, предложит свою помощь в поисках Оливии – марионетка исполнит роль в кем-то сочиненном фарсе. Все происходит так, как должно происходить, а сейчас ему просто хочется выпить и завалиться спать. Но вначале он поедет к Дзотто… ха-ха, не имеет значения, что навестить неаполитанца предложил кардинал. Чуть ли не приказал предаться блуду! Умереть можно со смеху. Ничто не имеет значения. Они с ди Марко танцевали дурацкую фарандолу[17] больше двух лет, когда-то должен был наступить финал. И хорошо, что все случилось именно так. С будущими понтификами ему не по пути.


Мальчишка уже не ждал его. Посапывал тихонько, и только обтянутая сорочкой задница торчала из-под сбившегося покрывала. Андзолетто приходил в палаццо Бьянко черным ходом, когда его звали, и исчезал точно так же, едва занималась заря. Вот еще одна причина, по которой стоит порадоваться объяснению с Валентино. Вершить любовь, будто убийство – под покровом ночи, пряча позор, вздрагивая от каждого шороха!.. Невозможно представить кардинала на месте Андзолетто. Стыд задушит любое искреннее чувство.


Дженнардо хлопнулся на постель рядом со спящим, обвел взглядом светлую комнату. Горят свечи, улыбаются со стен красотки с виноградными лозами в руках… сейчас он выпьет, наиграется со своей зверушкой и забудет обо всем. Андзолетто сел в покрывалах, потер сонные глаза:


– Синьор, вы поздно… что случилось?.. Аха-ха!..


Дзотто зевнул уморительно – будто котенок, показав розовое небо и верткий язычок. Потом соскочил с ложа, не позаботившись одернуть рубаху. Нарочито встав к любовнику спиной, наклонился, наполняя бокал. Пышные половинки раздвинулись, обнажая такой же розовый вход, весь в крохотных морщинках. Дзотто выгнулся сильнее, показывая, что его попка готова принять натиск. Потом ловко повернулся, подав вино, а сам присел на корточки, взявшись за застежки капитанских сапог. Дженнардо сделал большой глоток. Красное тосканское. Чудесней не бывает.


– Что случилось? Да так, пустяки… все еще разыгрываю похитителя вдовушек.


– Ну, за ночь вас могли женить или убить, так что все к лучшему, синьор, –  Андзолетто хихикнул и потащил правый сапог на себя. Дженнардо, сам не понимая зачем, отстранил неаполитанца. Пошарил рукой под кроватью и с помощью рожка снял левый. Дзотто, кажется, от неожиданности готов был шлепнуться на пол. Дженнардо наклонился, взял в ладони удивленную хитрую мордашку. Зачем Дзотто с ним? Только из-за денег, подарков и того, что они творят в постели? Мерченар впервые задал себе этот вопрос и не собирался смущать им секретаря. Просто попросил:


– Полезай ко мне на колени. И не зови меня «синьор»…


– Шутить изволите, господин Рино?


Дженнардо ругнулся с досадой. Впрочем, первую просьбу неаполитанец выполнил. Сбросил рубаху на пол, покрасовавшись сытым телом, раздвинул колени, обхватывая ими бедра Дженнардо. Тот не позволил ему сесть и, увидев перед глазами твердый небольшой член, накрыл его ладонью. Осторожно помял головку, чувствуя влагу. Дзотто часто задышал и почти свалился на него, тут же потянувшись к завязкам штанов. Дженнардо смотрел в стену поверх голого плеча, слышал громкие вздохи, ощущал возню любовника, но ничто в нем не отзывалось. Черепа, черепушки… большое кладбище, он стоит на куче костей, и ему все равно. Наконец, неаполитанец сдался. Выпрямился, стараясь заглянуть в лицо. Наверное, то, что он увидел, Дзотто пришлось не по нраву, и тот вновь соскользнул на пол:


– Вы устали. Я налью еще вина, –  ну да, умный слуга никогда не скажет в лоб!


– Налей. И, Дзотто, скажи мне вот что… ты думал, куда мы оба попадем после смерти? В Царство Божие нас не пустят! – капитан хотел спросить весело, получилось в духе тех студентов, которые день и ночь стучат кубками по столам таверн и несут всякий вздор.


– Ну, я так попаду прямиком в рай, – уверенность Дзотто все-таки насмешила, только нехороший это был смех. Секретарь наполнил бокал и придвинулся ближе, осторожно погладил колено Дженнардо. – Помните, на прошлое Рождество вы дали мне денег, чтобы я купил себе лошадь? Так вот,  я ездил в Римини и купил там индульгенцию. Ох, и дорого же она обошлась, синьор! Зато как положено: с моим именем и печатью папы. Хотите, как-нибудь покажу?


– Папы Реджио? – уточнил Дженнардо, и неаполитанец серьезно кивнул. Вот теперь капитан мог хохотать по-настоящему! Повалился на постель и ржал до слез. Андзолетто засопел обиженно и принялся стаскивать с него штаны, а Дженнардо дрыгал ногами в воздухе, не в силах остановиться. Индульгенция! Мир воистину сошел с ума.


– И зря смеетесь! Отпущение всех грехов, совершенных до смертного одра, вот! – Дзотто, распаляясь, потянул с него камзол, игриво ущипнув кожу на животе. Вот бы послушать, как Валентино станет толковать о спасении души содомита со своим секретарем! Это было б достойным воздаянием!


– Мерзавец! – едва выдавил капитан. – Я тебе дал двадцать флоринов, индульгенция стоит от силы пять! И ты клялся, будто отослал деньги матери в Неаполь.


– Я хотел, честно хотел! – Дзотто уже пыхтел над его кожаным поясом. – Но проигрался в кости и подумал, что Господь меня накажет. Мать бросил, покровителя обманул, и вообще… я обо всем забываю, когда вы меня имеете, а так же нельзя, да? У меня будто, ну, помпу в заднице поставили, и горит все. И стручку только перца подавай! Яйца ломит… а однажды мне приснилось, будто вы меня подарили сержанту Вито и шпарили вдвоем! Вам же нравятся такие разговоры, да, синьор?


– Не смей лезть к Вито. Он донесет, –  Дженнардо не знал, так ли это, но неаполитанца лучше загодя напугать. –  Так ты совсем не боишься?


– А чего бояться? Пусть о грехах монахи думают или вон курицы старые, облезлые, каких ни один мужчина уже не захочет, –  Андзолетто обхватил его член и принялся уверенно двигать ладонью. –  Ну что ж вы, синьор Рино? Знаете, как у нас крестьяне поют, когда всякую зелень сажают?


Плоть вяло отзывалась на ласки, и потому Дзотто пустил в ход проворный язык, отрываясь лишь для того, чтобы спеть очередной куплет:


– Ты не суй его поспешно:

Спешка дело только портит!

Все получится, но выжди:

Как набухнет, так работай[18]!


До конца Дженнардо не дослушал. Поймав мутный взгляд неаполитанца, перевернул того на живот и вставил отлично смоченный слюной член в ждущее отверстие. Дзотто под ним удовлетворенно вскрикнул, опираясь одной рукой на постель, другую положил себе на ягодицы, раздвигая половинки шире. Внутри было горячо, хоть и не слишком-то тесно, но Дженнардо хватило. Вдавливаясь глубже в пухлую задницу, он, хвала небесам, ни о чем не думал, а когда семя заполнило любовника, пришла усталая опустошенность. Ну, теперь спать! Он сполз с Дзотто, потянулся за бокалом, и тут в дверь тихо постучали. Капитан глянул в щелку между занавесями: скоро рассвет, но еще темно. Кого же черт принес? Бездумно набросив на неаполитанца покрывало, мерченар открыл дверь. Доверенный слуга, привезенный из Испании, хорошо получал за молчание и не стал бы беспокоить по пустякам. Старик Хорхе выглядел потрясенным, свеча в его руке так и прыгала.


– Синьор капитан, к вам синьор Ла Сента! Пустить?


Первой мыслью было: набросить халат и выйти в приемную. Но Акилле решит, будто соперник так трясется за свою шкуру, что не спит ночами! Черный ход идет из кухни, выпустить Дзотто не получится… Капитан схватил разморенного мальчишку за плечо, поставил на ноги и, велев собрать свои тряпки, затолкал за ширму, где хранилась одежда. Может, и к лучшему, если при разговоре с бастардом будет присутствовать свидетель? Затянув потуже пояс арабской парчовой хламиды, Дженнардо сел на развороченную постель и приказал позвать гостя. Он встретит Акилле зевая,  беспечный и уверенный в себе. Без сомнения, бастард явился откреститься от интриги своего братца против Орсини и Форсы. Поглядим, насколько ловко он это проделает!


Слуга оставил дверь открытой, и Дженнардо увидел Ла Сенту еще в галерее. Услышал быстрые, четкие шаги, и сон испарился в мгновение ока. Лучшее лекарство от хандры – хорошая драка, и кажется, здесь Акилле непревзойденный лекарь. Личный врачеватель капитана Форсы, и другого не надо. Бастард был в глухом черном плаще, высоких сапогах из блестящей кожи, под плащом обнаружился такой же простой и строгий камзол с высоким воротом. Почему раньше не бросалось в глаза?.. Акилле подражает Быку, сомнений нет. Тот ни разу не надел ничего, кроме черного и красного – последнее только в бытность свою кардиналом. Лишь на первый прием французского короля явился в золотой парче, но наряд был так величественен, что Родриго казался статуей – огромной и темной. Зловещей. Боится ль Акилле собственного брата? Бастард вошел, небрежным движением головы отбросил густые пряди с лица. Поклонился так галантно и весело, точно небеса не серели в предчувствии зари.


– Чего вам, синьор? Вы меня разбудили!


Главное, чтобы римлянин не думал, будто у него в руках все козыри.


– Вам что, заняться ночью нечем? А как же мадонна Чинция?


– Всему свое время, –  тон бастарда был ласков, просто сочился амброзией, –  где же вы прячете прелестную вдовушку?


– Там же, где ваш братец – прелестную венецианку Лючию, – огрызнулся Дженнардо, размышляя, не приказать ли слугам вышвырнуть наглеца за дверь. Пожалуй, нет, чего доброго, мерченар Ла Сента перебьет всю челядь.


– А что если я вам скажу, куда делась похищенная красавица, и назову имя истинного преступника? – тонкие ноздри бастарда раздувались, будто он чуял запах страсти, пропитавший простыни. Дженнардо молча ждал, а римлянин вынул из висевшего на поясе футляра небольшой листок и принялся декламировать:


– «Да простит меня Пречистая Дева! Да простит меня благородный синьор, мой отец! Я согрешила. Я полюбила и ввергла себя в беду», –  на лице Акилле читалась столь явная издевка, что Дженнардо передернуло. –  Далее в письме – имя похитителя и ваше оправдание. Можете взглянуть.


Выдернув из-под подушки кинжал, капитан вскочил на ноги. Если письмо подлинное и Ла Сента в заговоре с Быком… Бастард отпрыгнул назад, в следующий миг в грудь Дженнардо уже уперлось острие шпаги, и пришлось попятиться. Проклятье, он с самого начала занял невыгодную позицию – позади была кровать! Но низкая постель – не горный кряж, можно и подпрыгнуть…


– А ну стоять! – Акилле походил на разъяренную кошку – большую, грозную кошку. –  Прочитаете из моих рук, понятно?


Вывернув шею под немыслимым углом, Дженнардо попытался придвинуться ближе к бумаге, а римлянин, хмыкнув, повернул письмо так, чтобы сопернику было удобнее. Пришлось встать слишком близко – шпага легко кольнула тело под халатом. Несомненно, это был почерк Оливии – кудрявый и мелкий, он видел ее манеру, еще когда Орсини писала тетке Камилле. Слезы, признания, покаяния и дурь влюбленной женщины… незнакомое мужское имя – Оливия бежала с каким-то проходимцем, дворянского, впрочем, звания. Теперь оба находились на пути во Францию. Какая глупость и какое облегчение!


– Откуда у вас это письмо, Ла Сента, – Дженнардо с наслаждением выпрямился, потер грудь, более не ощущавшую холода стали, – и что вы хотите за него?


– Скажем так, письмо было написано в оплату некоторых услуг, кои предоставили мадонне Орсини и ее возлюбленному мои люди. Знаете ли, выбраться из Лаццаро нынче весьма сложно, –  римлянин и не думал убрать оружие в ножны, –  теперь вы понимаете, отчего Оливия делала вам реверансы? Наверняка, и золото сулила, не так ли? Со мной она попробовала проделать тот же трюк. А вот чего я от вас хочу?.. Сейчас это сложный вопрос! Любопытно, как бы на него ответили мужи Болонского университета?


Бастард без приглашения развалился в кресле, устроив шпагу на столе. Мелодично зазвенели задетые бокалы, и римлянин прищурился на свет свечи:


– Я учился там… впрочем, неважно! Узнав, что пылкий любовник ударил ножом заартачившуюся служанку, но, будучи косоруким дураком, не прикончил ее, я сменил планы. Очевидно, что не сегодня-завтра служанка заговорит, а я не намерен добивать несчастную честную женщину, пытавшуюся помешать сумасбродству своей госпожи. Уверен, Оливия не раз еще вспомнит о своей бедной Карлотте, когда любовник бросит ее в чужой стране, – черный ворот и яркие блики венецианского стекла еще сильнее подчеркивали нежные овалы юного лица. Надменный рот и вечно вздернутый подбородок не портят эту нежность, скорее, дополняют. Придают законченность… как на картинах того флорентийца по прозвищу Боттичелли, где тьма и свет вечно враждуют, рождая чудо на острие клинка. Он пялится на Акилле, будто крестьянин в день карнавала на выходки жонглеров! А бастард тащит его в пропасть. Валентино был совершенно прав: грешник в одном равно грешен во всем прочем.


– Дальше можете не продолжать!


Незачем позволять римлянину разглагольствовать.


– Служанка придет в себя и назовет имя похитителя. Подтвердит, что Оливия бежала с ним добровольно, и я тут ни при чем. У вас же останутся расходы и ненужная интрига.


– О-ля-ля, мой милый! – бастард помахал листком в воздухе, – и еще ваша подмоченная репутация и помять о выражении вашего лица. А служанка может и не очнуться. Так мне убраться и порвать письмецо прелестной Оливии?


Стоило рискнуть, пожалуй! Полностью положиться на здоровье немолодой  раненой женщины и на ее разум – и вышвырнуть Акилле вон. Но Дженнардо воевал с тринадцати лет, видел папский двор и был воспитан герцогом Форса. Тысячи причин могут помешать Карлотте оправдать его, а капитан слишком хорошо представлял себе, чем обернется вражда с Орсини. К тому же… кардинал ди Марко не одобрил бы подобного легкомыслия.


– Так что вам от меня нужно?


Ничего, любезный бастард Его Святейшества, завтра будет новый день! И мы сочтемся.


–  Подумать только, столько возни, трат и переживаний, и все для того, чтобы досадить! Крепко же я вас задел… можно бы чувствовать себя польщенным, не будь вы мне столь безразличны… – не самая умная вещь: злить того, в чьих руках твое оправдание; но, кажется, римлянин понял, почему его оскорбляют. Умеет видеть главное, мерзавец.


– О, мне не пришлось и пальцем двинуть! Все проделала сама Оливия. И один из моих людей. В моей банде много отъявленных висельников…


– Под стать хозяину!


– Конечно! – Ла Сента нимало не смутился. Вновь поднял письмо, игриво подул на него, сложив губы трубочкой. Каким наслаждением будет разбить этот рот кулаком! – Вы извинитесь за «летунов» и «щенка» и не станете более рычать на меня и тявкать, мой дорогой синьор Форса. Извинитесь сейчас –  и получите письмо.


Дженнардо встал, быстро оглядел комнату. Единственное, что ему остается –  превратить все в фарс, не показать кипящей ярости и унижения. Подняв с пола шляпу, он водрузил ее на голову – быть может, это была шляпа Андзолетто, но какая разница? – и тут же сдернул комичным жестом. Поклонился бастарду на манер шутов – развязно и низко.


– Прошу простить меня, мой драгоценный, несравненный, обворожительный синьор Ла Сента! Примите заверения в моем крайнем раскаяньи и сожалении! Что еще?.. Ах да! Я никогда более не залаю на вас и не зарычу, клянусь в этом родовой честью! – да-да, в следующий раз я тебя укушу, римская тварюга! А если ты врешь про свои отношения с семьей и готовишь Быку радостную встречу,  то и загрызу, пожалуй. Все же есть в интрижке Акилле нечто хорошее. И сам Дженнардо, и Валентино ошибались: в Лаццаро нет шпионов Родриго Реджио, во всяком случае, здесь Бык не строил против них козней.


– Отлично, Форса. Вы просто талант, – бастард поднялся легким движением, запахнул плащ. И бросил письмо на стол. –  Позвольте откланяться, час поздний.


Дженнардо стремительно схватил признание Оливии, еще раз проглядел его и только потом процедил, глядя в прямую спину:


– В отличие от своего брата, ты просто мелочная бабенка, Акилле!


Он видел, как кровь бросилась в лицо бастарду, пятная безупречные овалы. Но Ла Сента промолчал и удержался от хлопка дверью. А когда в галерее затихли шаги, у Дженнардо даже сил рассмеяться не осталось. Едва переставляя ноги, он подошел к ширме, куда спрятал Андзолетто. Мошенник исхитрился сидеть тихо, будто мышь, что весьма похвально… Нужно вытащить его и, наконец, спать, если после такой ночи он вообще сможет заснуть. Капитан отдернул занавесь – привалившись к стене, белокурый спал, сладко дыша приоткрытым ртом.


****

Утренняя служба проходила впустую. Разумеется, плохо ходить в церковь, точно в театр, но что поделаешь, если кроме пения кастрата ничто в храм не влечет? А сегодня сопраниста в соборном хоре не было, и Дженнардо уныло созерцал витражи и согбенную спину священника. Рядом сидел Гвидо Орсини, и мерченару казалось, будто безутешный отец поглядывает на пустующее кресло Оливии. Нужно в строгости воспитывать дочь, так-то вот! Валентино ди Марко примирил Дженнардо с кланом Орсини, показав письмо вдовушки, якобы присланное лично кардиналу. Никому, кроме прелата, капитан не поведал, каким образом заполучил послание – за помощь следовало платить откровенностью. Ди Марко похвалил его за способность смирить гордыню, добыв важные свидетельства, тем паче что служанка Карлотта, придя в себя, ничего путного не рассказала. Только плакала, жалея о безрассудстве госпожи и жестокости ее любовника. Гвидо б ни за что не поверил всхлипам и бормотанию служанки, не окажись собственноручного письма его дочери!


С Медведями Дженнардо мирился на приеме у Ла Сенты, не чувствуя и грана того триумфа, какой задумывал. Нет, конечно, когда рыжеволосая, прекрасная, будто сама Венера, Чинция Скиллаче, выйдя из носилок, направилась не к бастарду, а к нему, Дженнардо Форсе, и вложила маленькую ручку в его ладонь, он не мог удержаться от торжествующего взгляда. Акилле торчал столбом не менее минуты, но этого мало, мало! Публичная пощечина еще недавно казалась Дженнардо достойным ответом за покупку замка Сант-Анжело Нуово, но с тех пор много воды утекло. Что значит для Акилле куртизанка Чинция, перекупленная за браслет с сарацинскими сапфирами? Куда меньше, чем для самого Дженнардо значит белокурый Дзотто. После истории с похищением бастарда нужно бить очень сильно, так, чтобы он до конца службы в Лаццаро поджал хвост.


Римлянин устроил прием во дворе разукрашенного знаменами и цветами замка; прогуливаясь с Чинцией по дорожкам, капитан старался внимательно оценить затраты и поведение противника. К концу приема он совершенно уверился: слабое место соперника – деньги. Точнее, их отсутствие, и с тех пор половина сержантов банды Форсы занимались выведыванием тайн тощего кошелька римлянина. Прежде чем начались танцы, Дженнардо уже знал, что бастард не заплатил ни крестьянам, доставившим на праздничный стол сочную баранину и жирных каплунов, ни полотерам, десять дней трудившихся над тем, чтобы привести Сант-Анжело в пристойный вид. Чинцию Ла Сента тоже кормил одними обещаниями и комплиментами, о чем поведала сама куртизанка, склоняясь к плечу капитана в бассаданце[19].  Первое жалованье римлянин получит только через месяц, но не все можно купить в долг. Виноторговцам бастард выплатил все до медяка – они даже распискам не верили. Портные тоже получили задаток за великолепный костюм из черного бархата и белого шелка. Значит, где-то бежал тот ручеек, из которого Акилле черпал флорины! Следовало отыскать сей поток и надежно перекрыть, вот тогда бастард попляшет.


Сидя за столом между шаловливой Чинцией и тоскующим Гвидо Орсини, Дженнардо хмуро косился на Ла Сенту. Акилле отнюдь не рвался утешиться у какой-нибудь дамы, дабы досадить разом и куртизанке, и сопернику. Проходимец прилепился к кардиналу ди Марко, и они беседовали весьма оживленно. Черт бы побрал всех прелатов и всех папских отпрысков! Черные кудри Акилле едва не стелились по рукаву красной сутаны, а Валентино не делал попытки отодвинуться. Дженнардо обвинил римлянина в мелочности, но сам плетет дурацкие, никому не нужные интриги, а все потому, что не знает, чем заполнить жизнь в ожидании войны.


Когда объявили веселую мореску[20] и Чинция потянула его танцевать, Ла Сента извинился перед кардиналом и протянул руку супруге бывшего правителя Урбино, которая годилась бастарду в матери. Капитан недолго удивлялся столь странному выбору дамы: при смене фигур римлянин намеревался подсунуть почтенную синьору Дженнардо, вернув себе куртизанку. Увешанный бубенчиками «мавр», обильно начернивший лицо, уже обхватил за талию свою «мавританку», а гости стали вокруг ряженых. Мореску в Лаццаро издавна танцевали, меняя партнеров, и Дженнардо благословил сияющий почти летними красками день. Ночью мореску плясали б с факелами или свечами, не миновать пожару! А так в руках мужчин были всего лишь цветы, и когда Акилле протянул ветку Чинции, Дженнардо дернул свою даму за локоть. Ловкая, гибкая куртизанка исхитрилась не вылететь из ряда, но престарелая синьора не обладала такой ловкостью. Под недоумение и смех танцующих  обе дамы оказались в паре, а их кавалеры и вовсе едва не столкнулись лбами. В мореске всякая путаница опасна! Чинция засмеялась первой, но синьора Урбино была оскорблена и в знак отказа от танца набросила мантилью на голову. Акилле не позволил застать себя врасплох второй раз и, уперев руку в бок, протянул свою ветвь Дженнардо. Бастард при этом улыбался, и хищные глаза словно говорили: ты оставил меня без дамы и поплатишься посмешищем! С безумцем следует играть по его правилам! Дженнардо сунул свои цветы Чинции и, оттянув воображаемый подол юбки, присел в коротком реверансе. И был вознагражден воистину ошалевшим взглядом соперника. Впрочем, Акилле быстро справился с собой, согнул правую руку дугой, будто приглашая «даму» пасть в его объятья, как требует фигура морески. Балаган прекратила Чинция. Прыгнув между ними, рыжая куртизанка почти силой сунула ветку в пальцы Дженнардо и сердито зашептала ему в ухо:  «Я готова уступить вас старухе, но не мужчине!» От собственной дерзости у капитана кружилась голова, ему скорее требовалось выпить, а не танцевать. Акилле, вынужденный вернуться на свое место за столом, наверняка, скрипит зубами с досады! Такое стоит любых жертв.


Пока самые ретивые из гостей гонялись за наряженным мавром слугой, как требует обычай, кардинал ди Марко подошел к тем, кого поимка не заинтересовала. Дженнардо постарался сделать вид, будто всецело занят тосканскими и андалусскими винами. Они не говорили наедине с памятного ночного объяснения, и смотреть на прелата было, ну будто… ну да, на дорогую могилу. Ему больше не увидеть под красной сутаной настоящего Тинчо. Беда в том, что вот это воплощение добродетелей и высокой цели и есть подлинный Валентино ди Марко.


– Попробуйте янтарное, –  учтиво предложил капитан, –  лучшего я даже при дворе их католических величеств не пил, уверяю вас!


– Чего ради вы превратились в паяца, Форса? – кардинал не сел с ним рядом, не улыбнулся. Он заговорил по делу, и только. –  Если уж вы затеяли с бастардом опасные танцы, постарайтесь извлечь из них пользу. Мирные дни скоро закончатся, а мы до сих пор не знаем, можно ли верить Ла Сенте.


Дженнардо промолчал, и кардинал, не дождавшись ответа, отвернулся – суконный подол тянулся по песку, точно кровавый след.


Сейчас, слушая осиротевший хор и поминутно морщась от разочарования, Дженнардо вполне отдавал должное прозорливости кардинала. Только война расставит все по местам, но бить в колокола и кричать «Реджио!» уже будет поздно. С другой стороны, во время боя с предателем расправиться куда как проще, чем в цветущем Лаццаро! Еще неизвестно, чего стоят люди Ла Сенты в бою, раз по собственному признанию их капитана, среди наемников полно висельников и отлученных. Да еще гасконцы и баски – горцы, не признающие приказов и помешанные на гордости. Не перережут ли они глотку Акилле, когда поймут, что у того худо с деньгами? Если такое случится, сам дьявол не удержит наемников от грабежа деревень в долине, а то и самого города. Вчера Дженнардо донесли, кому бастард обязан тоненьким ручейком флоринов, что тек в его карманы. Фамилия банкира, ссужающего Ла Сенту деньгами, показалась знакомой. Вот к банкиру он и наведается – как только узнает, куда делся кастрат! Сущее наказание – нынешней весной события скачут, будто лошадь, потерявшая поводья, и все не в ту сторону! Видно, судьба исчерпала запасы терпения и готовит грешнику пинок под зад.


Едва дождавшись конца заутрени, Дженнардо толкнул дверь во внутренние комнаты собора и, наткнувшись на мальчика-служку, схватил его за ухо. Пара звонких монет побудила мальчишку к откровенности: оказалось, Дженнардо едва успел. Кастрат, чьим пением он привык утешаться каждое утро, а по воскресеньям – и на обедне, уже получил расчет и готовился отбыть из города на поиски лучшей доли. Воистину, для кардинала Лаццарского Господь пожалел ума! Не один мерченар Форса мог отдать любые деньги, лишь бы слушать божественный голос –  с тех пор, как кастрат начал петь в соборе, службы собирали куда больше народу, чем в прошлом году. Если собор Марии Лаццарской не нуждается в услугах сопраниста, сын герцога Форса сам наймет это чудо! В церкви Сан-Джорджо его наемники зальются слезами умиления… в конце концов, Лаццаро – не Рим, где в папской капелле прославляли Бога не то тридцать, не то сорок скопцов, каждый из которых мог ангелов вызвать своим пением. А… как бишь зовут сопраниста?.. Антонио? Адриано? Анжело? Словом, лаццарский кастрат такой один, и Дженнардо не позволит ему скитаться по дорогам и петь в харчевнях.


Мальчик-служка провел его во внутренний двор и показал пристройку, где под низкой крышей ютился величайший певец в округе. Войдя, он едва не полетел кубарем через порог, ибо первое, что увидел – знакомую блестящую расплавленной смолой шевелюру! Разодетый в кобальтовый атлас и лазоревый шелк Акилле Ла Сента торчал посередине узенькой каморки и даже не подумал оглянуться! Ну уж, как только Дженнардо доберется до его банкира, таких тканей и нарядов бастарду больше не видать! Рядом с римлянином какой-то невысокий крепыш засовывал застиранные тряпки в холщовый мешок. Кастрата нигде не оказалось. Надрать бы служке уши еще раз, да как следует – за обман!


– Клянусь потрохами папы! – от злости Дженнардо забыл, с кем говорит. –  Можно ль в этом городе хотя бы день прожить, не наткнувшись на вас?


– Кажется, это вы, синьор Форса, вломились сюда, точно боров, рвущийся на случку, –  Ла Сента, не оборачиваясь, похлопал крепыша по плечу. Курчавый малый, с туповатой крестьянской мордой, угрюмо покосился на холеную руку бастарда, и тот медленно убрал ладонь. –  Извольте выйти. Вы мне осточертели!


– Отлично! Раз наши чувства понятны и взаимны, мы решим спор во дворе. Я вываляю вас в навозе, и вы угомонитесь. – Поединок – хороший выход. После поражения бастард хоть на какое-то время уймется! – Я только найду одного человека… милейший, не знаете ли вы, где живет кастрат, что пел в соборе до сегодняшнего дня? Я хотел бы предложить ему службу…


– Осади назад, боров! – Ла Сента щелкнул пальцами, а крепыш подхватил свой мешок с рваньем. –  Мы с любезным…эээ… мы уже столковались! Синьор кастрат будет петь в замке Сант-Анжело, и нигде больше!


– Да вы его даже не видели, когда ж успели… – Дженнардо осекся. Все же герцог Форса и кардинал ди Марко верно ругали его за вспыльчивость:  от злости становишься тугодумом. Он еще раз оглядел каморку и ее хозяина. Беленые известью бедные стены и деревянное распятие больно напомнили о Тинчо, о натертой тесьмой ключице... Золото можно найти в навозной куче, а в груде драгоценностей – прячется зловоние.


– Так вы – лаццарское чудо?


Парню на вид лет двадцать, но щетины не видно, а грубый шарф на шее скрывает отсутствие кадыка. Широкие плечи и сильные руки – уж этого кастрата нельзя заподозрить в немужественности! И все же Дженнардо не так представлял себе свою сирену. Малый пожал плечами, запрокинул голову и запел. Грудное «до» и звонкое летящее «ми» –  никаких сомнений, никакой подделки!


– Сколько предложил вам этот господин?


Акилле стоял рядом и ухмылялся. Вызов его не испугал нимало.


– Сколько б не предложил, я даю больше!


Кастрат закрыл рот и поднял  вверх растопыренные пальцы. Пять флоринов в месяц? Да малый не знает себе цены!


– Любезный, как ваше имя? Вы ужасно прогадаете, если согласитесь! Мой камердинер получает пять флоринов в месяц! – Камердинер получал три, но сейчас это не имеет значения! – Я буду платить вам семь!


– Десять! – почти завопил Акилле и сдернул с пальца одно из колец – с лиловым  продолговатым камнем. –  Десять и этот аметист!


Кольцо полетело на холстину мешка, а кастрат озадаченно нахмурился. Кажется, парень не умел разговаривать иначе, чем руладами!


– Двенадцать и моя перевязь! – Дженнардо постарался побыстрее отцепить шпагу. –  Продав ее, вы выручите кучу денег!


Чтобы кастрат не вздумал отказаться, к усыпанной мелкими камнями перевязи Дженнардо разом добавил и оба своих кольца. Акилле оставалось разве что шпоры отстегнуть  и вынуть заколку из кружевного воротника. Что он и сделал, и теперь мешок кастрата походил на лоток меняльной лавки в удачный день.


– Пятнадцать в месяц!


Дженнардо пихнул соперника плечом:


–  Тридцать, стол и лошади за мой счет!


– Я разрежу тебя на куски, Форса!


Ну еще бы! Акилле не мог предложить больше и прекрасно это знал. Сейчас римлянин одним взглядом способен поджечь все сено на полях Лаццарской долины, и ничто не радовало Дженнардо сильнее. Кастрат же походил на печальную обезьянку, каких капитан видел во дворцах Андалусии. «Лаццарское чудо» решительно выдернул свой мешок из-под груды драгоценностей и попытался протиснуться мимо обоих мерченаров к двери, но не тут-то было. Чья-то тень упала на порог, и Дженнардо увидел высокого, тощего гасконца, что служил у Ла Сенты сержантом первой конной роты. Ловушка! Обнажив шпагу, Дженнардо оттолкнул кастрата вглубь каморки, а Акилле кинулся за ними – и тоже с оружием в руках. Гасконец что-то крикнул на своем языке, и миновали, казалось, века, прежде чем до Дженнардо дошло. Не медля больше, он перехватил руку Акилле у запястья, вынудив того опустить отточенный клинок.


– Повтори, сержант!


Гасконец смачно сплюнул на грязную солому, раскиданную по полу, и повторил:


– Красный Бык с двумя отрядами выступил в Лаццарскую долину. Синьор капитан, прикажете трубить сбор?


## Часть третья. Война


...вашего коня
Держать, конечно, можно на аркане,
Но кто удержит дух, что рвется к брани,
Бесчестия чураясь, как огня?
Не жалуйтесь, бездействие кляня.
Вы здесь, а он давно на поле брани,
И пусть вы недвижимы –  на ристанье
Он –  впереди, всех прочих обгоня.
Франческо Петрарка
Сонет XCVIII


Говорят, у христианина не должно быть любимых молитв, все обращения к высшим силам чтимы равно. Что ж, хотя бы здесь Дженнардо следовал заветам веры, он не любил хорал – тот просто стал его личным разговором с Заступницей.


– Радуйся, Царица, Мать милосердия,

Жизнь, сладость и надежда наша!

К Тебе взываем, изгнанные сыны Евы…


Не имело значения, что «лаццарское чудо», этот упрямец с внешностью колодника и голосом ангела, не достался капитану Форсе – капитан Ла Сента его тоже не заполучил. Сейчас Дженнардо мог отдать годовой доход своей банды и родовой герб в придачу, только бы кастрат пел. Только бы не стихла простая молитва, которую первые на берегах Тибра христиане называли «Salve, Regina», вкладывая в нее горячую просьбу к единственной и милосердной. Каждое слово – грубое и безыскусное, – каждый звук и паузу певец превращал в подлинный, чистый восторг, даря иллюзию сокровенного разговора с Ней. Не имело значения, что рядом стоит Акилле Ла Сента, не отрывает опущенных глаз от мозаики на полу, и лицо его впервые кажется таким искренним и уязвимым, будто бы кастрат  до него тоже достучался. А позади шмыгает носом Андзолетто, его белокурый чертенок Дзотто, что уповает на индульгенцию, как на спасение от бездны. Что я скажу тебе, Заступница, если ты спросишь? Где ты была, пока я верил без раздумий? Где ты была, пока горел Сантос? Где ты сейчас, когда война стучится в двери, а я боюсь оглядываться назад и смотреть вперед?


Голос, такой ясный и сильный, точно Дева сидит на престоле в этом храме и оплакивает каждую загубленную душу, выворачивал наизнанку. Не тоска и не рыдания, просто… будто кишки наматывают на кулак, вот-вот польется кровь. И дрожит пламя свечей, делая тени по углам еще чернее, глубже, а в тенях прячется призрак расплаты.


– К Тебе воздыхаем, скорбя и плача,

В этой долине слез…


Вот так же, внимая хору, повторяло про себя молитву воинство их католических величеств Фердинанда и Изабеллы – и древние стены замка, где полководец де Кордоба остановился, чтобы дать солдатам отдых, грозили рассыпаться в прах прямо на глазах.


Семнадцатилетний Дженнардо и сам не знал, что просит у Пречистой Девы, – он был совершенно счастлив. Уже вытертая на пиренейских перевалах кожаная куртка, опробованный в боях толедский клинок, триста наемников, которых он поведет за собой. Единственное, что омрачало радость, – хвастовство местных юнцов, не упускавших повода напомнить пришлому: они – испанская пехота! Наследники родов, воевавших с маврами со времен легендарного Сида, а как же! Даже здесь, в Птичьем замке, чьи башни попирали облака, а близость Бога и великой цели запечатывала уста почтением, между итальянцами, французами и испанцами не затихала вражда. Все хотели пройти по плодородным равнинам Андалусии первыми, первыми сбросить мавров в море. Ну и добраться до их сокровищниц и гаремов. В Сарагосе разгорелся нешуточный скандал, и король приказал Гонсало забрать итальянцев с собой, по старой пиренейской дороге. Горцы принимали их радушно, не стал исключением и граф Аранда, считавший свой род от вестготских королей. Из века в век на башнях Птичьего замка сияли кресты – как вызов жестоким захватчикам и тем соплеменникам, кто продал Испанию маврам и евреям. С одной из башен донжона – серо-багровой громадины, что нависала над долиной, точно топор, – лет пятьдесят назад какой-то Аранда столкнул собственную дочь. Девица согрешила не то с иудеем, не то с мудехаром[21], экая невидаль! Итальянцы втихомолку шептались, что лучше уж позволить язычникам лапать жен и дочерей, чем жить в подобной нищете! Кормить коней опилками, одеваться в грубую шерсть и по три раза в день жрать несвежую солонину с бобами, запивая ее крепчайшей кислятиной. Неслыханно! Дженнардо и сам поразился тому, в каком виде их встретил старый граф Аранда; юный наемник поклялся бы, что на хозяине не было ни единой шелковой или бархатной нитки, лишь домотканое тряпье и овчина. Зато полуторный меч, взмахом которого старик приветствовал Гонсало де Кордобу и его офицеров, будто б только что вышел из оружейной. Пытаясь заснуть в отведенной ему ледяной комнатушке, больше напоминавшей келью, Дженнардо слышал вой ветра за толстыми стенами и сравнивал невольно. Герцог Форса скорее сам бы лег в постель с неверным, чем позволил бы даже слуге одеваться подобным образом. Отец ставил успех выше ложной гордости, но… в стенах Птичьего замка, в прямой осанке его обитателей было нечто такое, чего Дженнардо не встречал по ту сторону Пиренеев. Говорят «горд, как испанец», и это, черт возьми, верно!


Они и молились по-особому. Услыхав за спиной срывающийся громкий шепот, Дженнардо обернулся украдкой и увидел склоненную черноволосую макушку. Никогда еще итальянец не слышал в столь молодом голосе такой отчаянной, дикой мольбы: «Salve, Regina, Regina…» Свеча ходуном ходила в стиснутых пальцах, воск капал на голую кожу, но молящийся не замечал ничего. А потом настало время осенить себя крестом, испанец поднял голову, глядя в расписанный выцветшими фресками потолок часовни, и все кончилось для Дженнардо Форсы. Покой, достоинство, незапятнанное имя и юность – Сантос Аранда, единственный сын хозяев горной твердыни, все забрал себе, с собой. Еще не успев понять, почувствовать, Дженнардо уже любил – со всей силой и страстью семнадцатилетнего. Он смотрел на узкий подбородок, самолюбиво выпяченную верхнюю губу, широкие густые брови, не знающие смирения сумрачные глаза, в которых сейчас закипали слезы, и думал… ни о чем он не думал! В ту пору Дженнардо не старался разобраться в том, насколько грешны и чудовищны порывы его души. В свою постель сын герцога приглашал крестьянок и маркитанток, твердо зная, что ему придется найти невесту не хуже Луизы Реджио, иначе братец Джованни станет над ним смеяться. И лишь в краткие мгновения, оставаясь наедине с собой, он со стыдом отмахивался от смутных желаний. Ему нравилось смотреть на обнаженных мужчин, в телах товарищей Дженнардо находил куда больше красоты и силы, чем в женских прелестях. Но что в том дурного? Сам Аристотель писал, будто духовная близость братьев по оружию возвышает каждого из них, делая непобедимыми! Беда в том, что домашний наставник братьев Форса однажды зачитал воспитанникам те места в поучениях великого эллина, кои не решались переводить. Аристотель полагал, будто лишь любовь между мужчинами свята, и говорил он отнюдь не только о любви духовной. Наставник пояснил: «Что взять с язычника? Сам Аристотель, похотливый старикан Платон, даже Александр Великий делили ложе с мальчиками, не видя в том греха. Слыхали ли вы, что основателя державы нашей Гая Юлия Цезаря обвиняли в куда худшем? Будто бы Цезарь позволил некоему варвару, царю Вифинии, познать себя сзади, стал его женой… да-да, не стоит воротить нос от естественного! В заднем проходе мужчины скрыта железа, давление на которую вызывает те же ощущения, что и ласки спереди, – так говорят». Джованни заржал и переспросил ментора: «А если попросить женщину ласкать себя там?..» –  «Ни одна христианка не согласится на подобное, – сурово возразил наставник. – А если согласится, оба вы будете отлучены от причастия на месяцы!»


Дженнардо изругал учителя и ушел, хлопнув дверью. Он не мог понять, отчего так разозлил урок, ничем не отличавшийся от всех прочих, отчего ему хочется провалиться сквозь землю, сжечь поганые греческие книги… а ночью, раздвинув ноги, упершись пятками в постель, дотронулся до сжатого отверстия. Так тесно, что даже собственный палец не протолкнешь, как же туда поместится член взрослого мужчины? Мальчикам, которых развратные греки и римляне имели в зад, не позавидуешь! А если?.. Дрожа от непонятного возбуждения, Дженнардо смочил пальцы слюной, осторожно проник внутрь себя, а вторая рука легла на член, задвигалась привычно. В ту ночь он кончил так, как никогда ранее – содрогаясь от стыда, вдавливая ягодицы в постель, причиняя себе боль и не в силах остановиться. Он сам назначил себе покаяние наутро – тридцать земных поклонов каждый день! – и постарался забыть о мерзком опыте. До таких ли пустяков, если отец посылает его на войну? Вначале была венецианская кампания, а после герцог Форса в числе тех, кто откликнулся на призыв испанской короны, дал сыну солдат и деньги и отправил его сражаться с маврами. И вот теперь, в сотне миль от дома, в замке, чьи седые стены помнили первое вторжение сарацинов, он встретил свою судьбу и разбил лоб о каменные врата.


Сантос не спрашивал его ни о чем, они не обсуждали то, что творилось меж ними – нежданное, как гроза, и такое же беспощадное. Все свободное время они проводили вместе, забираясь на сторожевые башни, бродя по окрестностям, прячась по темным углам, коих в старом замке было предостаточно. Стоило им встретиться, и прочее теряло смысл: война, служба, их товарищи и семьи. Наедине они больше молчали, не размыкая рук, силясь касаться друг друга как можно чаще – расставание терзало хуже пыток. Нужно было меньше пялиться на Сантоса и больше спрашивать и слушать! Родившийся и выросший в глуши, впитавший в себя те страсти, коими наделяют лишь вечные и недоступные горы, Сантос походил на возлюбленного меньше, чем они оба – на какого-нибудь мавританского эмира. Их семьи разнились так же, но Дженнардо не придавал этому значения. У герцога Форса имелось шестеро законных отпрысков и еще куча бастардов, и отец относился к ним, точно к котятам, швыряя в воду без всякой жалости. Папский двор, утехи, опасности и интриги больших городов, войны, в коих выгода заставляла его принимать участие, – «выплыви или утони, сынок!» Герцогу Форса никогда бы не пришло в голову вмешиваться в любые предприятия сыновей до тех пор, пока их выходки не нарушали его собственных планов, – он просто платил по распискам и двигал фигурки на шахматной доске. Семья Сантоса жила единым долгом и гордостью предков. Графиня Аранда родила сына, когда ей уже стукнуло пятьдесят, супруг был еще старше, и Сантос стал для них не просто наследником – в выстраданном, вымоленном у Пречистой Девы ребенке сосредоточился весь смысл бытия. Будущий граф Аранда не мог оступиться, согрешить, сделаться мужеложником, отдать себя разврату! Меч и вера, такая же безумная, как и бушующие на скалистых пиках бури, а Сантос хотел любить.


Он познали друг друга в пастушьей хижине, брошенной на зиму. Тусклый свет лился из крохотного окошка под самым каменным потолком, холодом несло от прелой соломы, морозный воздух бил в ноздри. Им было жарко. Никто не учил Дженнардо, как нужно поступать, нежность на грани боли и крика все сделала за него. Распростертое перед ним нагое тело так красиво, так нуждается в его прикосновениях и защите!.. Он и под страхом смерти не смог бы причинить другу малейшего страдания. Высокий, худой, с длинными, покрытыми мягким пушком ногами, неловкий и яростный, будто необъезженный жеребенок, Сантос лежал на скомканном плаще, и в черноте глаз полыхала отчаянная мольба. Нужно лишь следовать ей, и все получится. Впервые накрыв своим ртом надменно выпяченную губу, уловив ответное движение, Дженнардо перестал ясно соображать. Истерзав стонущий рот, он ткнулся лицом в темные завитки в паху, и Сантос вскрикнул – высоко, так громко, что горы услышали… потом сжал коленями плечи Дженнардо, потянул на себя, и тот решился. Он умолял о большем, шептал признания, лаская открытые ему мошонку и член. Коснулся языком горячего, будто раскрывающегося ему навстречу входа, толкнулся глубже – и едва удержал Сантоса. Тот вскинул бедра, опираясь только на плечи и ягодицы, вцепился обеими руками в волосы Дженнардо. Между ними не было места стыду и тайнам! «Чего ты просишь?! Я люблю тебя». Спустя годы Дженнардо все еще слышал эти слова – на испанском, так, как их произнес Сантос. Но теперь они утратили смысл. А тогда Дженнардо вытянулся на дрожащем теле во весь рост, просунул между ними руку, пробуя войти во влажную от слюны и пота тесноту. И вновь целовал, впитывая тяжелые вздохи, стискивая мокрые, пахнущие овчиной и дымом плечи. Ничего не получалось, но ни боль, ни позорная с любым другим неловкость не останавливала их. Сантос сам извернулся под ним, лег на живот, вынудив Дженнардо отстраниться. Голова горела, он прижал ладони к лицу, силясь чуть успокоиться, перестать бояться… и смотрел на крепкие смуглые ягодицы, поджатые от холода и желания. Наклонился, вновь приник языком к маленькому бугорку меж гладких полушарий. Собственный член налился кровью, набух до предела – как же он сейчас посмеет ворваться в эту узость?!.. Но Сантос чуть приподнялся, выставляя ягодицы, застонал требовательно, и все страхи ухнули в пропасть. Нажав ладонью на спину, Дженнардо заставил Сантоса прогнуться и сделал его своим. Ахнул от восторга и боли, обхватил бедра под собой и задвигался. Сантос даже не кричал – хрипел, и семя его испачкало плащ почти мгновенно, точно лишь ощущения принадлежности не хватало, чтобы дойти до пика. Дженнардо излился следом и свалился на солому, не чувствуя холода. Прижался к раскаленному плечу, заглянул в лицо, где слезы оставили свой след. Он готов был убить себя по слову Сантоса, но тот лишь протянул: «Больно!..» Увидев, как сник Дженнардо, поправился: «И хорошо тоже! Хочу еще», – и с силой обнял любовника.


Они жили, будто в чаду, не замечая ничего. Прятали свою любовь, ведомые одним животным инстинктом, а разум молчал. Телесная близость точно распахнула их души навстречу друг другу, и они говорили обо всем на свете – в те редкие мгновения, когда отступала страсть. Никогда и ни с кем Дженнардо не был так откровенен, но не удосужился задать главных вопросов. Даже когда Гонсало де Кордоба решил двигаться дальше и войска покидали Птичий замок, ничто не отозвалось и не екнуло. Дженнардо лишь нетерпеливо притопывал ногой, глядя, с каким благоговением и нежностью Сантос прощается с семьей. Граф Аранда желал сыну победы и доблести, графиня только плакала, умоляя вернуться живым. Горная дорога, по которой они с Сантосом сотни раз ездили верхом, бежала в долину, оставляя позади высокие стены, птицы кружили над башнями, а в ушах Дженнардо гремел хорал. Salve, Regina! Царица этих гор и всего мира, что подарила мне великое счастье. Во славу Твою я положу к божественным стопам головы врагов… Конечно, воспитанный без всякой строгости менторами-вольнодумцами и отцом, обращавшимся к вере лишь по необходимости, Дженнардо не думал так. Он просто радовался от всего сердца и полагал, что Царица небесная добра к нему. Сантос же молча послал свою лошадь вниз, а потом поминутно оглядывался на постепенно тающий в сером воздухе Пиренеев Птичий замок. Он был угрюм и неразговорчив всю дорогу, но Дженнардо не тревожился и не обижался. Сантос никогда не страдал болтливостью, к тому же солдаты отнимали все внимание Дженнардо.


В Андалусии между ними все стало по-прежнему, и только время подгоняло – каждая минута, вырванная у войны и обязанностей, была драгоценной. Пользуясь привилегией, данной командирам отрядов, Дженнардо проводил любовника через посты, оставляя в своей палатке ночами. Он молился на Сантоса и еще более сходил с ума, видя в нем ответный зов. Даже в день Страшного Суда Дженнардо не смог бы сказать иного: он не видел беды, ее тихих шагов, пока она не подкралась вплотную. Гром грянул в тот день, когда епископ Сарагосский, родич короля и соратник Торквемады[22], решил сжечь на виду у всего лагеря тех пленных мавров и евреев, что отринули веру в Иисуса Христа. Дженнардо скорее разделял мнение своих солдат – привыкшие к легкомысленным итальянским пастырям наемники боялись чрезмерно суровых отцов церкви. «Сегодня они палят неверных, завтра возьмутся за нас!» Кто-то жил невенчанным с наложницей, иной раз и мавританкой, кто-то не соблюдал постов иль водил дружбу с евреями – нельзя быть столь беспощадным к простительным грехам! Забрать добро врагов, резать их в бою, пытать ради сведений – это люди понимали; костры же пугали самых стойких. Выгнать чужаков за море –  и дело с концом!


Глазеть на аутодафе собралась нешуточная толпа. Дженнардо тоже пошел и стоял рядом с примолкшим Сантосом, стараясь не смотреть на огромные вязанки хвороста. А когда повалил дым и раздались вопли казнимых, кто-то вдруг заорал пронзительно: «Она смотрит на нас!» Люди тыкали пальцем в высокое, ослепительно яркое небо Андалусии, валились на колени, катались по земле… Дженнардо кидался от одного к другому, хватал своих солдат за руки, в отчаяньи бил наотмашь, но все было бесполезно:  огромную толпу охватило безумие. «Она смотрит!» – «Она нас благословляет!» – «Аве, Мария!» Оглушенный, растерянный, он обернулся на Сантоса – тот прижимал к меловым губам кулак, и изо рта у него текла струйка крови. Дженнардо тряс любовника за плечи, даже влепил пощечину, но безвольное тело болталось в его руках, а черные, до предела расширенные глаза глядели в небо. Стоило его отпустить, как Сантос Аранда упал на колени и, подобно прочим, завыл дурным голосом: «Она здесь!»


После оказалось, что немало нашлось тех, кто, подобно Дженнардо, не видел Марии в небесах, а лишь связки хвороста и сожженных на них людей. Гонсало де Кордоба ругался последними словами: «Проклятые попы, они загубят мне поход!» Но ругаться можно было лишь в кругу своих, ибо епископ Сарагосский объявил о чуде, написав в Рим, будто он и еще тысячи людей узрели Пречистую Деву. Ночью Дженнардо отпаивал Сантоса вином, но тот уклонялся от поцелуев и ласк, молчал – тяжело и мертво. И только когда Дженнардо уже готов был лопнуть от ярости, зашептал глухо, обнажая застарелую боль: «Она приходит ко мне и говорит… и еще мужчина. Мужчина и женщина – они всегда рядом. Женщина жалеет меня, ведь Мария милосердна! Она и тебя жалеет, Рино. Мужчина же… я боюсь ошибиться, ведь это кощунство!.. Но мне кажется, кажется… будто это Святой Иаков из Компостеллы[23]. Он велит мне отсечь нечестивую любовь… велит мне очиститься! А я – жалкий червь, я не могу! Они говорят и говорят, шепчут мне в уши и будят криком, когда я сплю! Отец просил меня на прощанье: «Будь достоин своего имени». Я же лгу, и грешу тайком, и, касаясь тебя, предаю свою душу аду. Я не достоин жизни, не достоин спасения и нашей святой войны! Меня должно разорвать на куски, сжечь, сжечь, сжечь!.. Мария приходила за мной!» Чтобы заставить умолкнуть пронзительный, страшный шепот, Дженнардо закрыл любовнику рот ладонью, но тот вывернулся, вскочил на ноги. Стремительный, как ветер в сьерре, угловатый и худой, как норовистый жеребенок, со взъерошенной копной волос, оскаленными в беззвучном крике зубами, Сантос мог сейчас выбежать из палатки, а кругом люди. Дженнардо ударил его в лицо, ударил очень сильно –  так, что Сантос потерял сознание; а потом, уткнувшись в теплую родную макушку, плакал навзрыд, как мальчишка.


Много раз он пытался поговорить о таинственных голосах, вызывать Сантоса на откровенность, но тот вновь замкнулся. Юность глупа. Теперь Дженнардо понимал: так молчат, лишь когда все уже решено; но в ту пору ему казалось, будто безумие было коротким и кончилось, едва наступил рассвет. Сантос устал и напуган, он впервые так далеко от дома, а впереди месяцы войны, опасность плена и смерти. Все пройдет, пройдет, как только они будут вместе. И было все – они любили друг друга, Сантос точно превращался в демона в его объятиях. Войско подходило к Малаге, теряя силы в бесконечных стычках, их ждала осада – в эти дни, полные голода и страха, они находили время, чтобы побыть вместе. Одна из последних ночей долго не желала уходить из памяти: Сантос целовал его нарочито грубо, потом повалил животом на кипу одеял, жадно оглаживая бедра и ягодицы, и взял, как берут пленниц в развалинах горящих сел. А Дженнардо лишь наслаждался – каждым толчком в своем теле, каждым движением сжатого кулака на члене. Потом Сантос губами пересчитывал синяки и ссадины, задыхаясь, твердил о невозможности потери. Никто не объяснял юнцу, как срываются те, кто живым оказался в преисподней. Не позволяя себе запретное, пока могут терпеть, а после падают, точно пьяница – в запой. Никто не объяснит такого, пока сам не поймешь и не испытаешь. Дженнардо, смеясь, отмахивался от просьб о прощении, убирая с глаз перепутанную, густую челку, вглядывался в осунувшееся лицо – и не видел, не видел! Он заставил друга положить голову себе на колени, перебирал жесткие пряди пальцами и думал с облегчением: голоса оставили его в покое, раз Сантос больше не поминает про них? Уже засыпая, Сантос прошептал: «Мы спасены… отныне и навеки».


Через неделю де Кордоба послал Дженнардо выбить отряд эмира по прозвищу Черный Меч из деревни в сорока римских милях от Малаги. Поручение выглядело пустяковым – сам Черный Меч уже скрылся под прикрытие городских стен, оставив воинов оборонять деревню. Дженнардо не сомневался ни мгновения: эмир вовсе не бросил своих головорезов, он вскоре вернется с подкреплением. Но пока мавров мало и они слабы, нужно сделать так, чтобы Черному Мечу некуда было возвращаться. Деревня – ее арабское название забылось тут же, а ехавший с наемниками священник перекрестил ее в Ла Викторию – лепилась к источнику, как и всякое человечье жилье в тех местах. В середине – горстка белых домов, сгрудившихся подле мечети; по окраинам – хижины бедноты; и на многие мили кругом – охряная, прокаленная солнцем, высушенная ветрами сьерра. Конный отряд наемников окружил деревню и принялся выдавливать арабов к ее южной окраине, где поджидали пикинеры. Дженнардо сам приказал запалить огонь – едкий дым заставит врага отступить еще прежде жара. Солдаты поджигали факелы и ветки и швыряли их в дома. Откуда там взялся Сантос? Дженнардо хорошо помнил, как посоветовал ему охранять каменные ворота, – мавры в поисках спасения могли кинуться туда. Но сын графа Аранда не обязан был исполнять приказы итальянского мерченара. Сантос спрыгнул с коня рядом с Дженнардо, заслоняясь ладонью, он смотрел на костер. Передний дом пылал, сажа летела в глаза… мавры не желали сдаваться, им некуда было бежать, позади ждали острые пики. «Алла Акбар!» – несколько человек в бурнусах, с кривыми мечами, закрытыми черными тряпками лицами ринулись вперед, прямо на клинки конников. Дженнардо поднял руку, приказывая отразить нападение, – он усмехался про себя, предвкушая победу. Маврам попросту некуда деваться, все будет кончено в мгновение ока! Его собственная, кованная в Толедо, сабля уже обрушилась на доспех ближайшего врага, когда Сантос схватился с мавром в зеленом бурнусе. Клинки звенели в дыму, а позади дерущихся занялась крытая соломой крыша. Все случилось так быстро, что никто не успел ничего понять. Сантос обхватил мавра за талию, притиснул к себе, будто в любовном объятии, и вместе с ним рухнул в костер. Араб не хотел гореть, он предпочел смерть в бою мучительству огня, но испанец пожелал иного. Они закричали оба – враги, чья ненависть родилась вместе с этой сьеррой и умрет вместе с ней. Они горели и кричали. Бесконечно.


Огонь пожирал плоть, дым стал черным, и запах –  удушливый запах аутодафе – лез в ноздри. Что произошло в эти секунды? Дженнардо не знал. Он помнил только, что убил своего противника ударом в горло, а позже лекари перевязывали ему рану в боку – очевидно, мавр достал его первым. Оставив клинок в глотке араба, Дженнардо кинулся в костер. Он не понимал даже, слышит ли еще голос Сантоса – этот крик остался с ним навечно, – просто прыгнул в клубы дыма. Сержант и два конюха насели на него одновременно, повалили наземь, ткнув лицом в провонявший пожарищем горячий песок. Он рвался, проклиная своих спасителей, а потом затих. Люди выпустили его – огонь стал еще сильнее, и уже ничего нельзя было разглядеть, но Дженнардо с трудом поднял голову и смотрел, смотрел… Он велит мне отсечь нечестивую любовь… велит мне очиститься! А я – жалкий червь, я не могу! Меня должно разорвать на куски, сжечь, сжечь, сжечь!.. Мы спасены… отныне и навеки.


Греки говорили: «катоксия»; «ларвацио», вторили им латиняне, –  одержимость бесами, духами зла, что посылают смертным голоса и видения, дабы смущать души. Несколько лет спустя Дженнардо слушал в уже взятой Малаге ученый диспут. Умнейшие прелаты спорили о природе непознанного. Кто говорит с людьми голосами святых, является в облике Пречистой Девы иль оставляет на руках стигматы? Не стоит ли немедленно карать одержимых, как еретиков и бесноватых? Прелаты сошлись на том, что только истинному праведнику являются верные видения, посланные силами добра, прочие же – сосуд Дьявола, который должно уничтожить. Сын герцога Форса оскорбил ученое собрание непочтением, он встал и вышел посреди вдохновенной речи какого-то седовласого епископа. Истинно милосердная Мария не могла говорить с Сантосом, не могла толкнуть его в огонь, заманивая подобным спасением! Посреди обугленных головешек, что остались от его жизни, Дженнардо уцепился за эту мысль, иначе… иначе он сорвал бы с себя нательный крест и нанялся служить к эмиру по прозвищу Черный Меч.


Гонсало де Кордоба, в конце концов, рассорился с епископом Сарагосским. Великий Капитан нуждался в тех, кто не побоится гнева Божьего и выступит против инквизитора с оружием в руках. Дженнардо одним из первых предложил свои услуги, хотя отец в гневе слал письма с запретами. Наемнику было безразлично, с кем воевать и в каких тавернах напиваться, и даже закономерное отлучение от церкви он воспринял как освобождение. Громя епископских солдат, грабя монастыри и земли, принадлежащие соратнику Торквемады, он не чувствовал ни малейшего раскаянья. Сантос принес свою жертву, чтобы избавить себя и любовника от ада – боже правый, какой сюжет мог быть нелепей? До того дня в испанской сьерре Дженнардо не считал свою любовь грехом! А после начал задавать себе вопросы, слишком много вопросов. И никто не мог дать ответ. Может быть, Ты, Царица, наконец, заговоришь?


– К Тебе воздыхаем, скорбя и плача

В этой долине слез.

О, Заступница наша,

Свои милосердные очи

К нам обрати.

Радуйся, Дева Мария!


Удивительно, как столь чистый и нежный голос может одновременно греметь, подобно колоколу, созывающему на битву? Будто бы кастрат сам побывал на сотне войн. «Лаццарское чудо» наотрез отказался петь в замке Сант-Анжело Нуово, но, прежде чем Дженнардо успел почувствовать себя победителем в споре с Ла Сентой, кастрат пояснил свои резоны. Он, дескать, всегда мечтал петь в церкви Сан-Джорджо, ибо еще от наставников слыхал о необыкновенном устройстве тамошних залов – всякий звук в них достигал огромной силы. Сопранист отверг предложения поступить на службу к кому-то из наемников, но намекнул, что станет петь для обоих отрядов разом – за умеренную плату. Впрочем, как только слуха кардинала Лаццарского достигло известие о том, что мерченары едва не зарубили один другого из-за соборного кастрата, прелат тут же возымел желание удержать певца у себя. В лихорадочные дни подготовки к выступлению церковь Сан-Джорджо заполнялась до отказа – служкам пришлось вынести скамьи, люди толпились даже на ступенях, чтобы только слушать божественный голос. Сержанты неизменно занимали места своим командирам, и они с Ла Сентой каждую обедню толкались локтями. Сейчас, когда город провожал своих защитников за стены, и в церкви яблоку было негде упасть, капитаны вовсе влипли друг в друга боками. Эфес шпаги Акилле больно тыкал под ребра, а Дженнардо за время службы дважды наступил бастарду на ногу. Что ж, они последний раз видятся под мирный звон колоколов – следующая встреча произойдет там, где не будет ничего постороннего. Только они двое – и Красный Бык.


Кастрат умолк, и люди еще несколько минут стояли, не в силах пошевелиться. В храме божьем не рукоплещут и не кричат «браво!». Акилле рядом перекрестился размашисто, врезав локтем Дженнардо подмышку, тот, поморщившись, последовал его примеру.


– Salve, Regina, Regina… –  сильный кастильский акцент будто кипятком плеснул. Нечего вспоминать то, что должно быть похоронено навеки, но в этот миг ему хотелось убить Акилле или… Реджио – испанцы по крови, и, хотя бастард многое получил от итальянки-матери, видно, «лаццарское чудо» и по его душе прошелся частым гребнем.


– Форса, я хочу предложить вам соглашение, –  Ла Сента встряхнулся, точно отбрасывая невидимую тяжесть, небрежно обернулся через плечо: –  Оставьте нас одних! Живо.


Андзолетто, сержант Вито и тощий гасконец, что был любимчиком Акилле, попятились прочь. Сын папы полагал себя в любом божьем доме хозяином и распоряжался соответственно.


– Можете считать мои слова признаком трусости, мне все равно, – Акилле постригся, надо же! Дженнардо был уверен, что со своей роскошной шевелюрой римлянин не расстанется даже в угоду походным тяготам. М-да… короткие завитки на висках делали бастарда еще более надменным. И еще более юным. – Против нас выступил лучший полководец Италии… я многое могу сказать о Красном Быке, но на Аппенинах нет воина искусней.


Ла Сента примолк, видимо, ожидая возражений, но Дженнардо лишь кивнул – он был согласен. Не время язвить соперника родством с «лучшим полководцем», еще никогда Дженнардо не видел римлянина таким серьезным. К чему пустые насмешки там, где решается судьба кампании? Воистину, ему чихать на то, кто станет следующим папой и усидит ли Адриан Второй на престоле Святого Петра! Дражайший папенька все равно исхитрится поссориться и с новым понтификом. Иное дело Красный Бык. Даже просто отогнать его от стен Лаццаро – небывалая удача, а победитель в этой схватке может считать, что Господь отметил его.


– Вы забудете – на время! – о моем банкире, а я, в свою очередь, сделаю вид, будто ничего не знаю о ваших милых шалостях, – бастард придвинулся ближе, хотя это казалось невозможным. Прижал правую руку соперника своей. –  Это в качестве предосторожности, не стоит пытаться заколоть меня. Вы мужеложец, Дженнардо Форса. У каждого есть тайны, кои нельзя трогать…


– А вы – банкрот, –  прошипел Дженнардо, –  и я думаю, что городской магистрат и кардинал Лаццарский заинтересуются тем, откуда вы берете деньги. Я не вчера родился, милейший, и могу предположить, что грабеж мирных жителей куда хуже содомии.


Черные глаза сузились, как у нападающей рыси. Хватка на пальцах стала железной.


– Именно об этом я вам и толкую, – голос Акилле сочился предательской патокой, –  сведем свои счеты позже, вы согласны? Никто из нас не отличается короткой памятью, Форса! Я не забуду. А вы?


Дженнардо осторожно отодвинулся. Люди толпились вокруг них, а они шептались, точно заговорщики.


– А до победы над Быком вы предлагаете сделаться лучшими друзьями? – ну, я тоже умею прикидываться сладкоречивой сиреной, бастард! Банкир Ла Сенты сбывал золото и драгоценности, поставляемые ему мерченаром; такое тянет виселицу. Правда, процесс о мужеложстве может закончиться костром, но лишь в том случае, если Дженнардо перейдет дорогу влиятельному церковнику. Валентино ди Марко, например. Безумие осточертевшей круговерти… Даже если Дженнардо предастся блуду на соборной площади, а ограбленные Ла Сентой на большой дороге прибегут жаловаться, ничего не изменится. В подобных играх только изменчивость воли сильных мира сего меняет судьбу продавших свои шпаги. Но уколы и подкусывания могут утопить их обоих раньше, чем это сделает Бык Реджио. Большинство кампаний загубили распри союзников и ссоры вчерашних друзей. – У меня великолепная память, и в вашей я не сомневался. Сможете ли вы смирить ее в угоду, хм, нарождающейся дружбе?


– Я буду любить вас как брата, мой дорогой!


– Лучше не надо как брата! – Дженнардо стало смешно. Акилле не прикрывался лицемерными библейскими цитатами, что отравляют душу хуже проклятий, и это было – как глоток свежей воды в зной. –  Судьба ваших братьев не слишком-то завидна. Любите меня как врага. Итак, перемирие до победы?


– Я сам решу, как именно мне любить вас, Форса. Перемирие не дает вам право раздавать мне указания и… словом, до победы! – раскрытая ладонь, веселый огонек в глазах; а в памяти хриплый шепот: «Salve, Regina…». –  По окончанию кампании каждый из нас будет волен свернуть другому шею.


Дженнардо кивнул и вложил свои пальцы в протянутую руку.


****

Андзолетто. Только маленький кудрявый негодяй мог распустить язык. Закатное солнце золотило пышную листву, во дворе палаццо Бьянко ржали кони. Дженнардо с досадой дернул занавесь, подставляя лицо теплому ветру. Слуги в этом доме сошли с ума – нестиранная ткань пахла какой-то гадостью. Дженнардо сжал в кулаке тяжелые складки. Проклятая тряпка просто разит горелым… горелой плотью! И ветер вместо свежести несет пепел, оттого щиплет глаза. Все это чушь. Он годами не разрешал себе думать о Сантосе, и только потому, что рядом чертов бастард бормотал свою молитву… только потому, что «лаццарское чудо» и в самом деле владеет даром Божьим… только потому… потому… К дьяволу! Сейчас он разбранит управителя, заставит его снять занавеси, а после позовет Андзолетто и вышвырнет мальчишку вон. Быть может, и звать не стоит – какая ему разница, что придумает в свое оправдание кардинальский секретарь? Нужно просто лишить Ла Сенту источника сведений. Валентино ди Марко защищается писанием, Акилле плюет на все и прет к неведомой цели, как положено всем Реджио, белокурый развратник Дзотто берет подарки и радуется жизни, и только ты, будто одержимый, ломишься в навеки запертую дверь. Хорошо, хоть не в костер. Сжав зубы, Дженнардо обернулся и позвал:


– Дзотто, пойди сюда!


Мальчишка выскочил из оружейной, перепачканный, как чертенок. Помогал подгонять доспехи – всем юнцам в этом городе хочется завтра выступить навстречу славе и сразиться с Красным Быком. Ну, не всем, лишь самым дурным. Накануне наступления и сам Дженнардо, и Ла Сента приняли в свои отряды человек по пятнадцать, да еще кардинал Лаццарский расщедрился на десяток колодников из своей тюрьмы. Пойдут в первых рядах пехоты – за прощение и похлебку.


– Ты станешь скучать? – Дженнардо тронул пальцем пухлую щеку, щелкнул по кончику задорно вздернутого носа.


– А-то как же, синьор! – само воплощение преданности и готовности развлечься! Дзотто даже губами причмокивал от усердия. Большой вопрос: кто из них отвратительней? Развратный мальчишка, продающий своего покровителя, или покровитель, сего отрока развративший?  Валентино бы не колебался с ответом. –  Вернулись бы вы поскорее!


– Хотел бы поехать со мной?


Дзотто закивал торопливо. Потянулся к застежкам черной секретарской мантии. Всегда готов к услугам. Комок тошноты подкатил к горлу. Какого черта держал у себя неаполитанца, если желание давно сгинуло, а иного и не было никогда? Безотказный, смешливый и расторопный Дзотто попросту не давал сойти с ума ночами. Но если вся твоя защита – лишь лживый наложник, то куда же ты годишься?


– Не шутите, синьор? Мне бежать собираться? – проворные пальцы уже теребили его ремень, и Дженнардо притиснул неаполитанца ближе. Ухватил за шиворот, точно щенка за шкирку, и спросил, не меняя ласкового тона:


– Сколько тебе заплатил Акилле Ла Сента? – Дзотто заморгал. Так часто, будто ему соринка в глаза попала. Дженнардо вдруг некстати вспомнил, что ни разу не поцеловал негодника, даже не знает, каковы на вкус пухлые губы. Мальчишка не пытался вырваться, стоял так смирно, точно его привязали. – И о чем еще требовал доносить? Кроме того, конечно, кем ты служишь в моей спальне.


– Вы меня убьете, синьор? – тупая покорность вдруг разозлила сильнее слежки и доносов. Один романтик, правящий огромным герцогством, но не умевший справиться с женщинами, взывал к Музам: «Не помяну любви добром, я не нашел ее ни в ком. Мне некого воспеть стихом…»[24]  Стихом воспеть! Тот герцог сам не понимал, насколько избалован. Андзолетто из Неаполя был третьим после Сантоса. Между сжегшим себя в огне и ждущим смерти за предательство затесался некий арагонец по имени Гаспаре. Арагонца добрые жители пиренейских деревень прозвали Мясником и повесили за грабежи и насилие. Дженнардо б и сам повесил эдакого молодчика, но с ним так сладко было драть друг друга после дюжины бутылок… а чего еще ты ждал, выродок? Господь может терпеть долго, он предупреждает заблудших о грядущей каре, ибо справедлив.


Дженнардо легко потрепал светлые кудряшки и оттолкнул Дзотто от себя – не грубо, но мальчишка испуганно заслонился рукой.


– Ну-ну, я не столь кровожаден. Служи преосвященному Валентино, верно служи, ты понял? – Герцог Форса мог бы гордиться сыном. –  Твой длинный язычок еще может понадобиться. Следи только, чтобы его не укоротили.


Андзолетто попятился к двери. Кажется, он не верил в свое спасение. Еще бы! Не только Реджио славились мстительностью. Родная тетушка Дженнардо, отважная Камилла Форса, вырезала однажды целый квартал, дабы отомстить за убийство второго супруга.


– Синьор, я… не хотел! Но синьор бастард, он… сказал, что устроит скандал и меня, меня… сожгут, а вас не тронут!


Ни злости, ни сожалений. И толика восхищения – Акилле знал, куда бить.


– Разумеется, ты испугался. А еще, верно, синьор бастард был щедр. Твоя маменька в Неаполе получит от послушного сына очередной подарок. Что на этот раз? Опять кости?


Андзолетто всхлипнул и закивал. Дженнардо засмеялся, отворачиваясь к окну. А ветер по-прежнему тянет гарью… чистое наваждение.


– Возьми у моего казначея десять флоринов, заплатишь долги. И больше не играй. Фортуна тебя не любит…


Тихий стук за спиной, тоненький скулеж. Кажется, бестолочь повалился на колени.


– Синьор Рино! Не гоните меня! Хотите, расскажу, о чем преосвященный Валентино говорил со мной? Он о вас говорил…


Дженнардо интересовал подобный рассказ, определенно интересовал, но тот сопливый дурак, что в часовне Птичьего замка слушал «Salve, Regina», некстати напомнил о себе. И губы выдохнули против воли:


– Пошел вон!


****

Андзолетто весьма умный мальчик. Еще не каждый кардинал святейшей курии сходу сможет спасти провалившуюся интригу, а неаполитанец попытался и почти преуспел. А вот ты сам сущий олух и не только не узнал ничего полезного, но и лишился постельных утех – должно быть, надолго. Дженнардо едва не кубарем слетел по мраморной лестнице палаццо Бьянко и выскочил во двор. Лошадей уже увели, и слуги отправились спать – с первыми лучами зари походные горны разбудят всех, и Лаццаро будет не до сна. В глубине небольшого парка белела беседка, и Дженнардо свернул на хитросплетение тропинок. Кусты, кусты, колючие ветки… Кто, черт возьми, велел насадить здесь столько бесполезных растений?! Свежести от них ни на медяк, все так же тянет гарью, и от духоты кружится голова. Мерченар почти свалился на холодную скамью. Запрокинул голову, пытаясь вдохнуть. Тяжело. Мерзко. И станет еще хуже. Но после – когда кончится война. Война – единственное спасение. Запустив пальцы в волосы на затылке, чтобы не так ныло, Дженнардо прислушивался себе. Слушал, как из тьмы, немоты и глухоты в его душе поднимается нечто… яростное и почти счастливое. Азарт и упоение скачки. Ликующая радость смертельного удара, шепот смерти у виска – отогнанной прочь смерти, ее злобный, голодный вой. Иди к моим врагам, безносая! Он почти чувствовал бока несущегося во весь опор коня, ощущал холод стали в ладони, и ветер пел если уж не о победе, то о свободе. Свежий ветер гор и долин –  не то, что эта пропитанная дымом городская вонь!


– Синьор капитан!


Кровь Христова, кого еще там несет? У ворот бегали с фонарями и гремели засовами. Сержант Вито способен справиться с любым пустяком сам, значит, случилось нечто важное. Толстый управитель, переваливаясь, подобно утке, уже спешил к нему, а рядом шел человек, настолько закутанный в плащ, что у Дженнардо не осталось сомнений. Мелькнула мысль встать и поклониться преосвященному, но капитан отбросил ее. Он достаточно накланялся Валентино на последних советах, где никто не произнес ни слова правды. Кроме, пожалуй, кардинала Лаццарского, который просто дрожал за свою шкуру и свои земли и боялся всех и вся. И если бы к капитану Форса ночью явился кардинал ди Марко, не было бы этого глухого плаща и закрытого капюшоном лица. О нет, это интриган пришел разыгрывать свою пантомиму. Валентино решил создать видимость доверительного разговора наедине? Похоже на то, ведь завтра они смогут лишь слать друг другу письма, а бумаге многого не доверишь. Почему бы и не посекретничать, но уж больно кардинал не вовремя! Сам не понимая, зачем он дразнит прелата, Дженнардо шире раздвинул колени, развалился на скамье и осклабился. В сочетании с распахнутой на груди рубахой весьма дерзко. Что ж, зато у Валентино остается этот мелкий гаденыш Дзотто, с которым святой отец может сплетничать, сколько душе угодно. Факел в руке управителя ярко освещал и позу хозяина, и недовольную гримасу на лице гостя, но Валентино не позволил Дженнардо наслаждаться.


– Могу я попросить вашего слугу погасить факел? Не стоит оповещать о моем визите всю округу, –  голос кардинала был нелюбезен и сух, и капитан в долгу не остался. Жестом велев управителю отойти, он осведомился, тщательно изображая манеру ди Марко:


– Вы правы, безусловно. Не позволите ли пригласить вас в дом? Ужин готов, и есть хорошее вино.


Валентино продолжал стоять и даже складки плаща не отпустил. Едва ль Ла Сента в последний день перед выступлением выделит людей шпионить за соперником – а ведь весь май прошел во взаимной слежке! – но, если соглядатаи все же есть, поздний визит их заинтересует. А идти в дом кардинал не желает, так-так.


– Может быть, вы присядете, –  капитан приглашающе повел рукой, и, к его удивлению, ди Марко послушно опустился на скамью. – Хороший вечер, не правда ли?


Ну и чего этот записной лжец молчит? Дженнардо и сам не желал говорить, но с такими, как Валентино, предписанная этикетом болтовня – лучшая защита:


– Утро будет еще чудесней. Думаю, к полудню по такой погоде наши передовые отряды уже перекроют Лаццарскую дорогу…


– Вы не думали, что Бык послал еще и третий отряд, тайный?


Донесения разведчиков сообщали лишь о двоих бандах, кои Родриго Реджио направил против них, и кардиналу об этом было прекрасно известно. Как указывалось в договоре обоих мерченаров, капитаны должны представлять на суд отцам города карты кампании… но за стенами Лаццаро над ними властен лишь Бог. Точнее, дьявол. В год рождения Дженнардо никому не известный отпрыск большой семьи, вынужденный по бедности пойти в наемники, точно так же сообщил о своих планах нанимателям. Сие случилось утром, а к вечеру этот наемник объявил себя правителем захваченного города, отправив несогласных на виселицы и в тюрьмы. Так герцог Форса начал создавать свое могущество. Дед Валентино ди Марко поступил еще лучше. Дождавшись, пока правитель скончался, безродный банкир нанял всякий сброд на деньги, вырученные от торговли зерном и рабами, и сверг малолетнего сына бывшего сюзерена. Без сомнения, кардиналу подобные тонкости итальянской политики отлично знакомы. Оттого он так и… собственным бедром и плечом Дженнардо ощущал волнение ночного гостя. В славном городе Лаццаро все бегают друг к другу под покровом темноты, точно воры.


– О, Иисус сладчайший… вам известно мое мнение о якобы посланном третьем отряде. Вам известно мое мнение о кампании, Быке, Ла Сенте, папе римском и всей курии. А также об Орсини, Медичи и Колонна… это я на тот случай, если вы в кои-то веки решитесь говорить без уверток, –  чего ради он должен щадить Валентино? Кардинал его не пощадил, да и не должен был. Одиночество и вечный привкус гари на языке порождают странные мысли и еще более странные надежды.


– Хорошо, я скажу прямо. У меня есть основания считать, что для Ла Сенты оборона Лаццаро – всего лишь хитрый способ помириться с отцом. Я получил сведения из Рима, и они весьма тревожны. Сведения, заставившие меня… Форса, я не хочу верить вам, но больше мне верить некому, – голос Валентино был все так же отстранен и ровен, но Дженнардо безошибочно уловил в нем отзвуки того же азарта битвы, что вытащил его самого из-под груды пепла.


– Сведения, заставившие вас?.. Что вы сделали, Ваше Высокопреосвященство?


– Друзья и родичи помогут мне. Помогите и вы. Папа Адриан не вечен, большего я не могу сказать. А когда кардиналы святейшей курии запрутся для выборов нового понтифика, вы и ваш отец пожелаете, чтобы им стал некто дружественный вашей семье, не так ли?


Дженнардо медленно повернулся на скамье, силясь разглядеть выражение лица прелата. Заговор в Риме? Но сколько их уже было, а Реджио стоит, как скала!


– От вас требуется при малейших признаках предательства лишить Ла Сенту возможности вредить нам…


– Нам? – хотелось встать и пойти вымыть руки. Отвратительное сочетание: Валентино его привлекал и отталкивал разом. – С чего вы взяли, будто предательство в вашем понимании будет означать таковое и в моем? Вы были откровенны, я отвечу вам тем же: по моей воле с головы Ла Сенты не упадет ни один волос. До тех пор, пока он не поставит кампанию под угрозу. Мое дело здесь – оборона Лаццаро, и только. Запомните мои слова.


– Большего я от вас и не ждал, –  кардинал подался к нему, теплая тяжесть навалилась на бедро. От Валентино пахло свечами и дорожной пылью. Никаких признаков призрачного костра! Дженнардо выдохнул почти с облегчением. –  Обещайте мне, что не пойдете ни на какие соглашения с обоими Реджио, не известив меня. Обещайте, что не позволите Ла Сенте сдать город. Обещайте…


Голос упал до шепота, а губы прелата едва не касались виска.


– Последнее я вам определенно обещаю. Но пока бастард выполняет условия договора, никакие посулы не заставят меня…


– Достаточно, мне все ясно. Не дайте обмануть себя, вот все, чего я прошу, –  Валентино поднялся, и Дженнардо вскинул руки, чтобы обнять, не пустить. Бесполезный и опасный порыв. Кардиналу чихать на Лаццаро, вот в чем раскрытый секрет этой ночи. Если разгром города поможет всадить лишний шип в задницу папы, поссорить его с сыновьями, то ди Марко сам откроет ворота. Какое дело тому, кто видит себя в Риме во всем великолепии понтификата, до забот прочих смертных? Но сердце колотилось бешено, и немели ладони. Он просто не может сегодня оставаться один!


– Валентино… я уезжаю завтра, –  устав бороться, Дженнардо ткнулся лицом в обтянутый складками сукна впалый живот, –  и неаполитанец Дзотто больше у меня не служит. Вы же хотели этого? Тинчо?


Валентино не отвечал, и молчала ночь меж ними. Такая плотная темень, что ее можно было потрогать. Потом кардинал осторожно отстранил его от себя. Взял за плечи и с силой провел рукой по волосам, по взмокшему лбу. Слегка подрагивающие пальцы начертили крест – три коротких прикосновения.


– Вы не поняли, Джино? Волей святой матери церкви я приказываю вам остаться живым. Извольте исполнять. И да благословит вас Господь.


Мгновением спустя руки Дженнардо уже обнимали пустоту.


****

В виноградниках гудели распаленные зноем осы, где-то под холмом истошно ревел осел, и дремотно плескалась река. Долина Лаццаро менее всего походила на какие-нибудь Фермопилы или Азенкур[25] – поля, поля, зеленые лужайки, густые тенистые рощи, лодчонки у берега и вновь пашни, куда ни посмотри. Но ухоженные виноградники брошены, жители в спешке покинули окрестные села, рыбацкие сети повисли мертвые, никому не нужные. Дженнардо приподнялся на локте, сдвинул шляпу на затылок. Выбираться из устроенного на пригорке навеса было чертовски лень. Почему эти дурни не прогонят осла? А еще лучше его отобрать, раз хозяин не умеет следить за животиной. Охраны поблизости не оказалось, а в кустах, усыпанных белыми мелкими цветами, кто-то возился, и весьма шумно. Капитан вздохнул. Пусть Ла Сента воображает себя хоть Ахиллом, хоть Карлом Великим, тому, кто видел сокрушенные полчища мавров, любая война кажется детской возней. Как бы запели братцы Реджио, если бы им пришлось брать Альхамбру или Париж, на худой конец? Как они все тут запоют, если французам все-таки придет на ум прогуляться до Пиренеев? А не французам, так испанцам или немцам. Валентино ди Марко говорил об объединенной Италии, объединенной под знаменем очищенной от разврата и жадности церкви… папа Адриан твердит о том же самом. Пойди втолкуй высокие речи тем, кто сейчас бегает от мерченаров Лаццаро и мерченаров Быка равно! Воспоминания о Валентино окончательно испортили настроение, и Дженнардо раздраженно позвал:


– Эй, олухи! – возня в кустах не прекратилась, и капитан принялся натягивать сапоги. Выпрямился во весь рост – все же «олухи» нашли ему отличное место для отдыха, вся долина как на ладони. Вот далекий изгиб Лацци, и там сейчас притаился один из передовых отрядов Красного Быка – под командой французского наемника. С ним и предстояло схватиться, а Акилле возьмет на себя тех, кто засел в роще со стороны Урбино. Никакого третьего отряда пока нет и в помине, но Бык скор на хитрости. Он вполне может сейчас пировать в Урбино, а может и нестись сюда во весь опор. Вот старая крепость – облупленные крыши и ободранные кресты хорошо видно в полуденном свете, – в прошлом году именно из этой крепости Дженнардо удалось выбить капитана Мигеля. Впрочем, сам Мигель ускакал к Быку – вот только не слишком ему помогло бегство. В Родриго Реджио уже вцепились французы. Сейчас все повторяется, и единственное достижение нынешнего лета – в старой крепости сидит Акилле Ла Сента. Оставалось только надеться, что вопреки предупреждениям Валентино, бастарда не придется оттуда выбивать. Иначе веселенькая выйдет кампания – два дурака гоняются друг за другом, а Бык тем временем приберет Лаццаро. Дженнардо пожал плечами: из такого балагана тоже может получиться что-нибудь хорошее. Например, отец откажется от мысли нацепить на него герцогскую корону.


Если прищуриться, то увидишь и вымпел на башне рассыпающейся крепости – черного коня на лазоревом поле. Римлянину лишь бы красоваться… но тут уж ничего не поделаешь, нужно радоваться хотя бы тому, что бастард без особых споров согласился с предложениями соперника. Он поделили своих людей так, чтобы передние ряды Акилле подпирали люди Дженнардо, ну и наоборот, конечно. Ла Сента ему тоже не верил, кто бы сомневался! На то и был расчет, и теперь за его собственными солдатами разбили лагерь хмурые гасконцы, от которых за милю несло чесноком. Оба пути на Лаццаро надежно перекрыты, осталось ждать решений Быка. Не то чтобы Дженнардо был собой доволен, но кампания начиналась лучше, чем он представлял себе в тот весенний день, когда узнал о найме Ла Сенты.


Кусты затрещали особенно громко, но зато осел, хвала Пречистой Деве, заткнулся. Видно, крестьянин сообразил, что может лишиться добра. Что ж, оттого землепашцев испокон веков не трогают распри знати – их все грабят одинаково. Дженнардо лениво потер влажную шею под рубахой. Пора хотя бы колет накинуть… Акилле должен был приехать час назад, а солнце уже плывет на запад, вон как удлиняются тени…


– А ну, живо сюда! – на этот раз его послушались. Солдаты отлично знали, до каких пределов могут испытывать терпение капитана. Испания дала ему не только память о проклятом костре, но и этих веселых крепких парней. Разве что солдаты Красного Быка могли похвастаться подобной преданностью и умением воевать. –  Козу там дерете, что ли?


– Мои извинения, синьор капитан! – Ружерио, командир его охраны, вывалился из кустов, а за ним двое солдат тащили кого-то щуплого,вдомотканой рубахе и с голой задницей. Ружерио бы никогда не позволил себе приволочь в лагерь девку и забавляться с ней на виду у всех. Голозадая отбивалась, а Ружерио хлопал ее по бокам, и когда Дженнардо уже собирался сообщить олухам, что за шалости в походе они лишатся жалованья, девка вырвалась, повалилась на траву, и капитан увидел отнюдь не женское украшение у нее между ног.


– Вот паскудники… Синьор капитан, к Пьетро оса в штаны залетела, –  Ружерио скалил зубы. Под Малагой они с командиром охраны делили одну черствую корку на двоих. –  Он штаны снял, а эти, покарай их проказа, тряпку у него стащили и давай по заднице стегать! Я вмешался, синьор, заведется такое паскудство, быть беде.


И Ружерио с хохотом вновь огрел голозадого, а Дженнардо только выругался сквозь зубы. Полагается выпороть непутевого Пьетро, ну и присмотреться к нему. Если парнишке нравится раздеваться перед мужчинами, то за пару флоринов он пойдет и на большее… сущее проклятье!


– Убери эту мерзость отсюда, –  нельзя искать замену Дзотто в собственной банде, но гонять в кулак в походе – хуже не бывает. –  От капитана Ла Сенты нет вестей?


– И я вот думаю, синьор, что пора б ему явиться, –  Ружерио только брови свел, а солдат как ветром сдуло. Пьетро удирал, прикрывая срам ладонями. – Прикажете отправить к нему гонца?


Дженнардо покачал головой. Глупое и опасное на войне мальчишество, но стоило представить себе глумливую усмешку Акилле – «да вы и часа без меня прожить не можете, Форса!» – как слать гонцов расхотелось совершенно.


– Подождем еще немного, – Дженнардо вернулся под навес и добросовестно улегся на походные одеяла. Спать он больше не мог, хотя и стоило бы: после будет не до отдыха. Еще в городе они с Акилле потратили много часов, гадая, как поступит Бык. «Родриго никогда не мешкает, Форса. Он ненавидит любое промедление и не способен ждать, даже если спешка обернется для него гибелью. С севера Лаццаро защищен болотами, открыта только долина. Бык попрет на нас в лоб, можете не сомневаться. Нет человека более уверенного в себе. Если у Быка  и имеются слабости, так это его самомнение и нежелание считаться с кем-либо. Когда Бык говорит: «Я выслушал вас и понял», – на самом деле он думает только о своих решениях, и никто не способен ему помешать». Дженнардо забавляло и тревожило то, как Акилле говорил о человеке, с которым вырос. Родриго помогал ему построить деревянных солдатиков так, чтобы игра походила на настоящее сражение, и запускал тряпичного «дракона». Они вместе гадали, какой подарок родители приготовили на Рождество, и Акилле подглядывал тайком, как Родриго пишет буквы, чтобы потом задавать вопросы, вопросы без конца… так ведут себя все братья на свете! Но в голосе Акилле была лишь холодная сосредоточенность. Смог бы сам Дженнардо обсуждать Джованни подобным образом? Родная кровь не может вызывать настоящей ненависти, ибо слишком привычна. Всегда рядом, под боком, даже если братья давно не виделись и не вызывают друг у друга ни любви, ни симпатии. Но Акилле склонялся над картой, опускал свои длиннющие ресницы, пряча глаза, и продолжал рассуждать о Родриго Реджио, как о чужом. Дженнардо хотел съязвить насчет слишком уж точных познаний Акилле о характере Быка – братья не виделись много лет, именно так утверждал бастард. Откуда Ла Сенте знать, не изменились ли манеры старшего, ведь за прошедшие годы Бык достиг зенита славы? Акилле – не Валентино, римлянин не умел скрыть страстность своей натуры, и отчаянно-горький привкус его слов сковал Дженнардо язык. У всех в душе есть нечто такое, что не полагается трогать, иначе поплатишься жизнью. Ну, или проигранной войной.


– Синьор капитан, горит возле Аконьи!


Капитан открыл глаза и сел под навесом. Солнце палило по-прежнему, жужжали осы, пахло вином и травой. А еще дымом – совсем чуть-чуть, но слабого запаха хватило, чтобы тревога выпустила когти. С пригорка ни пожара, ни дыма не видать, но мерченар доверял своим разведчикам. Началось? Красный Бык проявил свое знаменитое нетерпение и несется на них? Только почему первой под удар попала деревушка Аконья, а не крепость, где засел бастард?


– Всем строго сохранять позиции, –  капитан поднял руки, и подскочивший Ружерио проворно застегнул на нем пояс с оружием, потом подал колет, –  пусть сержант Паскуале возьмет тридцать человек и проверит Аконью. А я съезжу к Ла Сенте.


Вот же черти лысые! По договоренности Акилле должен был прислать гонца в случае нападения. Мерченар склонился к уху командира охраны:


– И прикажи приглядывать за его гасконцами. В случае чего… –  Дженнардо не договорил. Просто сделал движение, будто отрывая невидимую голову. Ружерио его прекрасно поймет.


****

Ворота крепости были распахнуты настежь, и Дженнардо тут же пожалел, что взял с собой только одну конную роту, хотя красно-желтые колеты вояк Быка не кишели под стенами. Безумие, все итальянские войны чистое безумие! Капитан знавал людей, доживших до седых волос, но так и не увидевших разницы меж настоящей баталией и этим копошением скорпионов в глиняном горшке. Есть у арабов такое жестокое развлечение… Если бастард предал, то его кудрявая башка ляжет к ногам Его Высокопреосвященства так скоро, как гонцы доберутся до Лаццаро. Пусть ради этого сыну герцога Форса придется тут подохнуть. Он оставил два десятка кавалеристов возле брошенных амбразур и направил коня в ворота. На серо-желтых выщербленных камнях крепостной площади гудела толпа. Настолько заняты, что даже караулов не выставили? Думать так было ошибкой! Белый дымок поднялся сразу в нескольких местах, и живот тошнотворно прилип к спине. Залп вышел редким и не слишком точным. Кто бы ни стрелял, они явно не ждали опасности. Рядом забилась раненная лошадь, подминая всадника под себя, но его мушкетеры уже спешивались, разворачивали коней, чтобы те стали живым щитом. Предал бастард или нет, кто встретил союзников огнем – думать было некогда. У них в запасе всего несколько минут, прежде чем враги перезарядят аркебузы. Дженнардо рванул толедскую саблю с пояса.


– Тони, ты на правый край!.. Марко – прижми их к стене! А ну, бесовские прихвостни, вперед!


Дженнардо со своим отрядом врезался как раз в середину толпы. Навстречу ему ринулся здоровенный гасконец и… да тут же кругом одни горцы! Их черные береты в толпе – будто тараканы в грязной харчевне!


– Форса! – знакомый звонкий голос, и в нем… торжество? – Развяжите меня, сучьи дети! Развяжите, пока не поздно!


Откуда орет распроклятый бастард и чего?.. Отменно выученный конь вертелся в гуще схватки, и за черными беретами, за искаженными смуглыми лицами Дженнардо не видел ничего. Вновь затрещали аркебузы, кто-то заорал. Дженнардо рубанул с седла какого-то детину в ярком полосатом колете, и тут лошадь запнулась. Капитан кубарем скатился на плиты, едва успев вынуть ноги из стремян. Ружерио уже несся к нему, будто тараном разбивая пешую толпу.


– Форса, повернитесь! – Дженнардо едва услышал предупреждение – избиваемые горцы орали отчаянно, – но успел крутануться на земле. Острый обломок старой плиты больно врезался в ребра, а толедская сталь вовремя встретила удар. Располосованный гасконец свалился прямо на него, горячая кровь хлынула потоком, и тут мерченар увидел… в окровавленном полуголом человеке, привязанном к каменному столбу, в прежние времена, видно, служившем подпоркой для разрушенной галереи, он едва узнал Акилле Ла Сенту. Да и не узнал бы, не раскрой римлянин рот. Локоть к локтю толстой веревкой к бастарду были привязаны еще двое: тот самый тощий сержант Бальтассаре, что помешал им с Акилле зарезать друг друга в Лаццарском соборе, и еще кто-то чернявый, чья голова бессильно свесилась на грудь. Все яснее ясного! Бунт. Гасконцы подняли против своего капитана бунт. Сделав Ружерио знак прикрыть его, Дженнардо кинулся к столбу. Ла Сента что-то кричал ему, но капитан не слушал. Нужно остановить тварей, иначе…


– У меня с собой три роты! – чтобы гасконцы лучше его расслышали, пришлось сложить ладони, подобно горну. –  Не уберете оружия, черти гасконские, все здесь поляжете! Остановитесь немедля!


Те, кто слышал его, переглядывались неуверенно, какой-то молодчик бросил мушкет, а противник Ружерио опустил широкий кинжал. Следовало развить успех, и Дженнардо гаркнул:


– Три роты – и еще одна на подходе, –  в подтверждение его слов со стенного выступа свалился один из стрелков:  сержант Тони времени даром не терял. –  Сдавайтесь, и мы вас пощадим!


Не сразу, но они начинали понимать. Дженнардо знал подобных парней – от крови эти дикари пьянели, однако их можно взять на сворку. Неужто Акилле не заплатил им? Так-то, нечего сорить деньгами, устраивая балы, если тебе не на что содержать солдат! И тут бастард четко произнес окровавленным ртом:


– Пощадим всех, кроме зачинщиков, –  оторвать бы ему наглый язык! Ответ последовал незамедлительно: один из горцев с нечленораздельным воплем метнул свою шпагу. Не попал – острие ударилось о камень и зазвенело на плитах. Поклявшись лично выпороть Акилле при первой удобной возможности, Дженнардо вскинул руки над головой:


– Каждому воздастся по делам его! Не двигайтесь с места, сложите оружие, и вы останетесь живы!


– Форса, вы, наконец, отвяжете меня?


По правде говоря, Дженнардо хотелось оставить засранца у столба под палящим солнцем, вот только здесь слишком много лишних глаз. Главное, эти глаза видели нужное, а уши слышали – гасконцы ругались, плевались, но драка прекратилась. Ружерио перерезал веревки, и чернявый рухнул на землю – он был мертв. Сержант Бальтассаре, кажется, не получил серьезных ран, а вот Акилле… бастард сделал шаг к Дженнардо, вскинул лихорадочные глаза.


– Ну что вы уставились? – на лице римлянина ссадины запеклись коркой; и Дженнардо поймал себя на мысли: ему бы не хотелось увидеть эту скотину мертвым, изуродованным. –  Ждете благодарностей?


– А почему бы и нет?


Ла Сенту порядком шатало. Из порванной штанины текла кровь, а руки были разодраны веревкой – пытался освободиться, а как же! Реджио не потерпит оков!


– Я спас вам жизнь и даже больше. Думаю, ваши гасконцы отменно бы с вами позабавились, прежде чем прикончить. В их горах обожают каленое железо… Что здесь произошло? Вы пустили их жалованье на Чинцию и замок?


– Не одолжите ли мне вашу саблю? Только на минуту! – с непонятной отстраненностью произнес бастард и обернулся требовательно. Выполняя просьбу, Дженнардо передернул плечами. Пусть лучше Акилле сам прикончит самого буйного. Клинок будто вобрал в себя сияние летних небес – блеснуло синим, а в следующий миг тот, кто пытался заколоть Акилле, свалился на желтый камень с распоротой глоткой. Гасконец захрипел, дернулся и затих, а бастард зашипел:


– Жрите, собаки! Вы же этого хотели! – и запрокинул голову, точно призывая солнце в свидетели расправы. Дженнардо невольно придвинулся к нему, и горячая мокрая ладонь коснулась его руки, передавая оружие.


– Благодарю вас, Форса… но только за саблю, – безупречно вежливый тон и странно блуждающий взгляд.  –  Они убили старосту Аконьи и подожгли деревню, несмотря на мой приказ. В следующий раз будут умнее…


Судорога прошла по юному лицу, и бастард непременно рухнул бы на испятнанные красным плиты – если бы Дженнардо не подхватил его.


****

Все же Акилле еще очень юн, думал Дженнардо, силясь прогнать воспоминание о своем первом порыве – самому тащить хлопнувшегося в обморок римлянина. Ла Сенту уложили на узкую покрытую сеном кровать в караулке и без участия капитана Форсы. Сержант-гасконец немного понимал в ранах, он и перевязывал своего командира, а Дженнардо встал поодаль. Дочерна загорелые руки Бальтассаре сноровисто вертели безвольное тело, раздевали, смывали кровь и пыль… отчего-то смотреть на это было неприятно. Да, Акилле молод, но мальчишкой его не назовешь – слишком в нем много упорства, злой воли и какой-то… трудно подобрать слово, но преосвященный Валентино посчитал бы такое свойство испорченностью. Наклонившись над раненым, сержант дорвал на нем штаны, отбросил тряпку в сторону. Удар ножа или сабли пришелся немного выше колена, но сухожилия не перерезаны, иначе едва ли римлянин смог бы двигаться, не хромая. Влажная тряпка осторожно скользила по обнаженным бедрам, задевая пах. Вот гасконец отвел правую ногу бастарда в сторону и принялся смывать кровь в промежности, и у Дженнардо появилось желание прижать собственное естество ладонью – мошонка мигом налилась горячей сладостью. Акилле гладко брил не только щеки и подбородок, интересно, зачем? Дженнардо ни разу не слышал, чтобы дамы жаловались на растительность между ног мужчины…


– Должно быть, его ударили по голове, сержант, да еще солнце, – стараясь перебить неуместное вожделение, буркнул мерченар, – впрочем, вы сами виноваты. Чего ради капитану Ла Сенте вздумалось сейчас запретить грабеж? Ваша банда промышляла этим еще во Франции, верно?


Бальтассаре молча приподнял еще одну тряпицу, пристроенную римлянину на лоб.


– Вот, даже лед нашли. Здешняя кухарка запасла, –  гасконец взялся за чистое полотно, с сомнением покачал головой. –  Должно помочь от ушибов, а рану надо бы прижечь…


– Ты оглох, сержант? Я спросил, что у вас тут вышло и почему ты не взбунтовался вместе с соплеменниками, –  Дженнардо шагнул ближе, стараясь смотреть только на рану. –  Да, прижечь бы не мешало… но тогда он не встанет еще неделю, а мы не можем себе такого позволить.


– Ваша правда, синьор, –  гасконец хмуро пригладил усы, –  а о прочем вы уж у синьора капитана спрашивайте. Мои соплеменники поступили дурно, им следовало подождать – и все бы поживились на солдатах Быка. Синьор Ла Сента так и сказал им, но они не послушались и улизнули тайком. Он велел остановить их, да только дурней тут оказалось больше, чем умных. Примите мою благодарность, синьор…


– Почему вы не позвали на помощь? – Рана на бедре Акилле не слишком велика, может быть, обойдется, лишь бы  гнить не начало. – Наш лагерь в получасе езды!


– А это не вашего ума дело, Форса, –  ответил хриплый голос, и бастард, отбросив тряпку с лица, попытался сесть на постели. –  Бальтассаре, что там такое холодное?..


– Не дергайтесь, Ла Сента, у вас был удар, –  Дженнардо невольно прижал плечи бастарда, –  вы должны оправиться как можно быстрее, а не то ваши люди станут моим делом. Я повешу зачинщиков, а прочих найму к себе. Вас устроит такой поворот?


Акилле прикрыл глаза, быстро облизал губы – он пытался справиться со слабостью, и Дженнардо не торопил его. Наконец бастард пробормотал:


– Что говорят дозорные? – ему никто не ответил, и римлянин уточнил нетерпеливо: –  Что они докладывают о моем брате?


Ого, здорово же его приложило, раз римлянин впервые на памяти Дженнардо назвал Быка братом!


– Пока все тихо, синьор, –  Бальтассаре ловко затянул повязку на бедре раненого, –  одежду бы вам найти…


– Вот что… пойди и скажи своим: я прощу тех, кто станет храбро драться сегодня. Никто не будет повешен, разве что «красно-желтые»… сегодня будет бой, так им и передай! Ступай, Бальтассаре!


Гасконец кивнул и вышел, а Дженнардо хмыкнул с досадой. Римлянину было плохо, как он сможет сесть на коня, да еще драться?


– Форса, подойдите поближе.


Значит ли что-нибудь, если люди понимают друг друга еще прежде, чем самое важное будет сказано? Ла Сента нашел выход, его догадка казалась прозрачней слезы. Дженнардо опустился на солому и не смог остановить себя. Сейчас сюда ввалится солдатня, и ему не хотелось, чтобы все они пялились на Акилле… когда он такой. Бастард будто бы и не заметил, что его накрыли плащом. Нахальный щенок любую заботу принимает как должное!


– Вы думаете, что Бык сейчас прет сюда во весь опор?


Удивительно –  замурзанная мордашка Акилле не потеряла и толики привлекательности. Он просто стал ближе.


– Готов поставить вознаграждение за кампанию на это! – римлянин завозился на тюфяке и вдруг прижал горячие пальцы к запястью Дженнардо. – Они решат, что мы передрались… любой бы так решил. Нужно воспользоваться преимуществом.


Ну да, конечно! Что могли видеть дозорные Быка? Пожар в Аконье, дымки выстрелов, конный отряд, вломившийся в крепость:  мерченары на службе Лаццаро вцепились друг другу в глотки, обычное дело! Бык или тот, кто командует от его имени, просто обязан добить победителя.


– Мы им подыграем, –  кивнул Дженнардо, как будто с закрытыми глазами Акилле мог его видеть, – пусть думают, что мои наемники одержали победу, а ваши люди или перебиты, или сидят в подвалах крепости. Уверен, Бык отправит сюда тот отряд, что стоит у изгиба Лацци… к ночи они будут здесь.


– Подождем и подготовим встречу, – Ла Сента улыбнулся слабо, но с привычным нахальством, –  дайте мне час…


– Да уж лежите пока.


Нужно дать бастарду напиться и идти во двор.


– Так как же вышло с грабежами? Морочьте голову кому угодно, но не мне – вы спускали свое зверье на поселян не единожды, а сейчас совесть проснулась?


– Не мелите чепухи, –  почерневшие от лихорадки глаза распахнулись, уставились на него – прямо и с вызовом; но руки римлянин не отнял, будто чужое прикосновение возвращало ему силы, –  грабить селян можно, только когда в брюхе пусто. Мое, как вы изволили выразиться, зверье, позабыло, что они не в своей поганой Гаскони и не на Лаццарском тракте, где водятся жирные купцы! Аконья же… не стоит гадить там, где, возможно, отдашь душу чёрту.


– Ты маленький циничный засранец, Акилле, –  с удовольствием протянул капитан, поднимаясь с ложа – время ждать не будет, –  но меня радует твое признание.


– Ты циничен не менее, Дженнардо, –  бастард вновь закрыл глаза, и, повернув голову, выдохнул со стоном: –  просто сам себя боишься.


Они работали как проклятые, и через три часа все было готово. У бойниц затаились аркебузиры, благо, строители крепости смастерили на стенах достаточно удобных площадок, теперь основательно засыпанных щебнем. Во дворе поставили три ординарных кулеврины – Дженнардо убил много времени на то, чтобы они могли сделать хотя бы три-четыре выстрела, когда начнется бой. Кулеврины и прислугу так задрапировали ветками и мусором, коего в крепости оказалось предостаточно, что сейчас капитан и сам не поверил бы в их способность рявкнуть огнем. По расчетам, стрелять можно только, когда солдаты Быка въедут на середину площади, иначе не достать – если повезет, то после первого же залпа противник окажется у сарацина в заднице. Проверяя наемников, Дженнардо насвистывал сквозь зубы от нетерпения. Бык должен клюнуть, должен  – во что бы то ни стало! Жаль, трупов после бунта оказалось не так много, но двое повешенных на крепостных стенах – более чем достаточно для задуманной комедии. Еще троих мертвецов положили у самых ворот:  вояки Реджио непременно захотят проверить тела. Люди трудились на совесть, даже гасконцы не отлынивали, зарабатывая себе прощение, и страх перед грозным врагом лишь подгонял. Проходя под бойницами, капитан услышал, как один из стрелков хвалился товарищам сшитой девственницей на прошлое Рождество сорочкой – она защитит лучше миланской брони. Если в ход пошли их любимые суеверия, значит, солдаты готовы к драке! Только вот как же стрелок отыскал в Лаццаро девственницу?


Вечернее солнце уже золотило долину, когда дозорный на западной стене подал условный сигнал. Красный Бык клюнул! Дженнардо не желал иного, но, пока оба капитана лезли наверх, дабы убедиться в истинности своих расчетов, сыну герцога Форса самому хотелось надеть заговоренную рубашку. В сумерках отряд врага был едва заметен – лишь короткие вспышки света на броне или сбруе выдавали приближение. И вот последние лучи выхватили из опускающейся темени штандарт. Два скрещенных меча и в середине кабанья голова. Дон Мигель, старый знакомец! Акилле рядом зашипел, будто кошка, которой отдавили хвост:


– Бык не явился! Мигеля послал, будь он проклят! – Ла Сента сдержал слово и провалялся не больше часа, но Дженнардо все равно не понимал, как бастард справится со своей частью их общей затеи. Сосредоточенное лицо осунулось, у римлянина был жар, и при каждом движении он кривился невольно – рана не давала покоя. Валентино угадал:  ненависть сильна. Что же такого Бык сделал младшему брату?


– Не предскажешь, –  отчего-то хотелось шептать, хотя враги еще их не слышат, –  быть может, Бык переоделся простым пехотинцем…


– Он никогда не станет прятаться! – засмеялся Акилле, и нехороший это был смех. – Напялит свой римский шлем с гребнем, чтобы все знали… «или Цезарь, или никто», забыл?


Дженнардо не ответил и вновь приник к бойнице. Через полчаса не останется никаких тайн, какой смысл спорить? Они молчали, и казалось, что грохот сердца Акилле отдается в ушах. Топот чужих копыт, звон оружия становились все громче, и Дженнардо поднял руку, подавая сигнал. Ла Сента не двигался, будто зачарованный, и пришлось подтолкнуть его в спину –  по местам! Люди двигались неслышно и споро: одни ложились на плиты, старательно поправляя гасконские береты, так виртуозно копируя мертвецов, что Дженнардо и сам поверил бы, другие собирались вокруг зажженного у столбов костра. Настоящие гасконцы попрятались в крепость, и Акилле, скрываясь в каменном проеме, насмешливо приподнял шляпу… Все вполне правдоподобно! Наемники капитана Форсы перебили бывших соратников, и, не позаботившись убрать трупы, празднуют победу. Дженнардо торопливо сбежал по выщербленной лесенке вниз, хлопнул Ружерио по плечу, и тот затянул задорную вилланеллу[26]:


– В воскресенье после службы я домой не попаду,

К моей сладкой Мариучче я с охотой заверну!


И удалой хмельной хор подхватил припев:


– К Мариучче заверну!


Дженнардо не слышал песни, он больше вообще ничего не слышал, кроме мерного топота лошадей. И вот перестук усилился, сменил такт. «Красно-желтые» не вползут в крепость, подобно осторожной змее, нет, ворвутся, как ураган в залив. В некрепко запертые ворота ударили, точно молотом, и дозорный, якобы только очухавшись, заорал истошно:


– Ребята, нас предали! Враги близко! Тревога!


Капитан всегда подозревал, что его парням лишь бы глотки порвать: теперь они старались вовсю и так изображали панику, что черти в аду, должно, испугались. Плохо различимая в сумерках конная лавина неслась на его наемников, а они орали и бегали, бегали и орали… Вот конь предводителя ступил на линию «мертвецов», и Дженнардо невольно захотелось закрыть голову руками, будто бы над ним сейчас нависали копыта. Он знал выдержку своих солдат, знал цену каждому – а она была высока! – но восхитился, точно впервые их видел. Изображать труп, когда над тобой, по тебе, несется конница!.. Больно прикусив губу, капитан отсчитывал пройденное «красно-желтыми» расстояние, он не имел права ошибиться. Кулеврина бьет лишь на четверть мили, солдаты Быка должны оказаться точно посередине. Вот герб дона Мигеля показал клыки возле того столба, где в полдень стоял скрученный веревками Ла Сента, и Дженнардо набрал в грудь побольше воздуху:


– Отступаем в крепость! Все за мной!


Это был сигнал для обслуги кулеврин. Не мешкая ни секунды, капитан повалился на плиты, прикрыл руками затылок. Он от всей души надеялся, что и «мертвецы», и «пьяницы» ничего не перепутают, иначе залп заденет и их. Никто не должен стоять на ногах, кроме «красно-желтых»! Мерченар еще успел услышать раскатистое: «За Реджио! За герцога Романьи!», и тут грохот сотряс старые стены. Над головой пронесся огненный шквал, резко запахло кислятиной, дым забил ноздри. Дженнардо помянул Иисуса и вскочил, выхватывая клинок. Прямо перед ним валялся кровоточащий обрубок, казалось, оторванная плоть еще шевелится… но лавина катилась вперед, прямо на него. Перед лицом взвились в воздух огромные копыта, капитан увернулся и увидел, как за спинами «красно-желтых» оживают «трупы». Отменный вышел капкан! Теперь бы не дать им вырваться и удрать. Со страшной бранью вражеский кавалерист разворачивал коня – развернул, поднял оружие. Сейчас ударит! Сейчас… глядя, как летит навстречу его толедской сабле чужой клинок, Дженнардо вдруг понял… вот что он сделает, если останется жив! Проведет разом и отца, и сучью судьбу со всеми ее потерями и позором. Никто не скажет, что Дженнардо Форса не мужчина и трус, но он больше не может слышать, как враг проклинает его на родном языке! Кампания завершится, и через несколько месяцев капитан Форса сойдет с корабля на Мальте или на Кипре –  там крест еще отбивается от полумесяца, там нужны солдаты! И пусть Валентино утешается своими лживыми проповедями, что кардинал понимает в грехах и искуплениях? Война за веру искупит все! Ему стало так легко, как не было с той вечерней службы в Пиренейских горах, где черноглазый мальчик умолял Пречистую Деву спасти его; и сабля встретила вражью сталь. А потом загремели окованные тяжелыми балками ворота крепости, и звонкий голос Акилле Ла Сенты перекрыл одуряющий вой:


– Драл я вашего герцога Романьи! Вперед!


****

– Допросим Мигеля сегодня ночью?


К вечеру зной спадал, и вся Лаццарская долина просыпалась, принимаясь чистить перышки. В редкой траве на крепостном дворе растрещались кузнечики… как они уцелели в толчее двух побоищ? Из Аконьи тянуло дымком кухонь, а вокруг лампы вилась мошкара. Хорошо! Просто лежать под навесом, вдыхая запахи приближающейся ночи, и знать, что хотя бы сейчас ты победитель… Акилле перевернулся на живот, опираясь на локти, потянулся к доске с ярко блестевшими фигурками. У одного из офицеров Мигеля нашлись в походной сумке шахматы, видно, рассчитывал развлечься после боя. Фортуна любит злые шутки – теперь шахматами развлекались лаццарские капитаны. Бастард глянул на Дженнардо из-под кудрявых прядей и погладил искусно выточенного «рыцаря». Через сутки после драки римлянин будто заново родился, и сейчас жажда деятельности переполняла его до краев – вон даже не лежится спокойно! Акилле беспрестанно ерзал на одеялах, норовя задеть их единственный светильник… да хоть бы и задел! Тогда станет темно и можно будет заснуть.


– Нет, нужно дать Мигелю дозреть. Я этого кабана знаю – он не станет распускать язык, хоть пятки ему прижги… ваш ход, Ла Сента.


Хорошая драка выжгла лихорадку, но хворь не ушла совсем – глаза бастарда как-то нехорошо блестели. Пожалуй, если не помешать, так Акилле и впрямь станет пытать пленных офицеров своего брата. Был бы в пытках толк! Через день, два или неделю Бык явится по их души – это яснее ясного, ничего нового дон Мигель им не поведает. Никто не встает на пути Реджио безнаказанно! Тем паче после такого позорного разгрома. Их хитрость удалась, и, хотя стоила обеим бандам многих жизней, «красно-желтым» обошлась еще дороже.


– Ненавижу шахматы, – римлянин вертел в пальцах «рыцаря», будто забыв, куда хотел его поставить. Прикрыв глаза ладонью, Дженнардо смотрел на босые узкие ступни Акилле – ну точно у юных святых с картин того художника, коего неведомо почему окрестили Боттичелли… высокий подъем, впадинка на тонкой лодыжке, кожа там, должно быть, совсем шелковая… они оба завалились отдыхать в одних рубашках и легких штанах, и теперь Дженнардо самому требовалось улечься на живот, чтобы бастард не увидел, какое впечатление на собрата оказывают его болтающиеся в воздухе ноги. Вот только шевелиться лень, как же лень!.. Капитан зевнул, не позаботившись прикрыть рот.


– Зачем же позвали меня играть?


Теплый ветерок шевелил порядком изношенную ткань навеса, а за ней душистая ночь пела свою вечную песню. Добрые христиане в такое время заваливаются спать под бок к верной супруге, победившие воины хлещут хмельную влагу, обнимая товарищей, но в скорпионьей возне не бывает перерывов… он должен понять, что на уме у Акилле, – после первой победы это важнее стократ. Вот только голова была пуста, как разграбленная сокровищница, и хотелось просто попросить Ла Сенту помолчать и полежать спокойно. Пусть не уходит, останется рядом и прекратит загадывать загадки хотя бы до утра! Завтра они решат, что делать с Мигелем, а пока пусть пленный вертится на подвальной соломе.


– Наш учитель, фра Беньямино, заставлял нас учить «Книгу игр» наизусть. Он утверждал, что благородный дворянин должен быть еще и умен, а без познания искусства шахмат не постигнешь мудрости, –  бастард будто не услышал вопроса. Склоненное лицо, тень от ресниц в полщеки, овалы эти проклятые… нежность и твердость разом. –  Отец хорошо играл в шахматы, но Родриго гораздо лучше… он никогда не соглашался садиться за доску со мной или Жофри, говорил, что с детьми ему не интересно… а Луса подходила, опиралась на его плечо, он брал ее руку и переставлял фигурки… а потом говорил: «Глядите, девушка играет лучше вас, сосунки!»


– Ваш фра Беньямино был совершенно прав, –  злость вспыхнула, как степной пожар. Кардинал ди Марко, похоже, дорого б дал за возможность оказаться на месте Дженнардо, а он сам не желал выпытывать тайны бастарда. Не сейчас, черт побери! Вчера они дрались рядом, плечом к плечу, и справились. А теперь Акилле просто не в себе, вон как стиснул костяную башку «рыцаря»! – Шахматы развивают искусство интригана, потому я их тоже ненавижу… Вы, наконец, сделаете свой ход?


Акилле поднял голову, прищуренные глаза глянули так жарко, что Дженнардо задохнулся.


– Не сделаю, –  римлянин приподнялся и толкнул светильник. Свет погас, ночь навалилась всей тяжестью, сдавила грудь. –  Желаешь играть честно, Дженнардо?


Он не успел ответить. Вообще ничего не успел. Зашуршало одеяло, а шум в крепости, где солдаты укладывались спать, отодвинулся так далеко, будто они остались одни. Легчайшее прикосновение к горлу можно было бы принять за порыв ветра, слишком сильный порыв, только и всего… если бы не огрубевшая от рукояти оружия ладонь, что легла на вырез сорочки. Оттянула ткань в сторону, погладила разом закаменевшие мышцы. Акилле рывком придвинулся к нему, убрал руку – лишь для того, чтобы заменить ее губами.


## Часть четвертая. Грех


Ни гаже, ни достойнее презренья,
Чем я, Тебя забывший, в мире нет;
И все ж прости нарушенный обет
Усталой плоти, впавшей в искушенья;
Не размыкай, о Вседержитель, звенья
Моих шагов туда, где вечен свет:
О вере говорю,— себе во вред
Я не вкусил в ней полноты спасенья.
Микеланджело Буонаротти
Сонет XCVI


Акилле взялся за тесьму его сорочки обеими руками, потянул в стороны, обнажая грудь. Теплые, чуть шершавые губы осторожно трогали кожу – еще не поцелуй, уже не просто ласка. И вот короткое, влажное прикосновение обожгло и без того разгоряченные ключицы. Римлянин с шумом втянул в себя воздух, точно стараясь распробовать непривычный запах и вкус. Навалился на Дженнардо сильнее, бедром прижимая пах. Чертово полотно такое тонкое, как можно шить из подобного штаны?!.. Пусть бы луна и звезды вспыхнули разом, как вифлеемские светильники, чтобы разглядеть лицо бастарда! Или нет – пусть свет погаснет навсегда, чтобы никогда не увидеть, с каким выражением Акилле Ла Сента пытается сломать защиту своей жертвы. Вновь быстрое, острое касание проворного языка, и римлянин потянул вырез сорочки вниз, стараясь добраться до сосков. Ткань не поддавалась, Акилле замер озадаченно, а потом рванул сильнее. Дженнардо захотелось смеяться. Явно прохвост никогда не раздевал мужчин подобным образом – женские сорочки вырезаны куда ниже. Что бастард станет делать дальше, если его не остановить? Дженнардо уже хорошо знал манеру соперника превращать препятствия в преимущества и все равно удивился. Убедившись, что сорочку не порвать, Акилле разгладил лен обеими ладонями, так, что ткань натянулась на груди, и подушечками пальцев принялся поглаживать соски. Сжал сильнее, будто наслаждаясь твердостью, которой сам добился. Дженнардо откинул голову, наслаждаясь – его никогда так не ласкали, и он сомневался, что, заговорив, не выдаст свое удовольствие. Какого дьявола, в самом деле?.. Римлянин ради своих неведомых целей пустился во все тяжкие, пусть испробует последствия своей глупости сполна! Легкие, щекочущие прикосновения сквозь ткань становились все настойчивей, жестче, и тут Акилле с нетерпеливым вздохом потянулся ниже,  точно досадуя на собственную недогадливость, дернул подол рубахи. Ветерок хлестнул по голой коже, подобно урагану, и Дженнардо не стал дожидаться, чем еще потрясет его шалый сынок папы. Приподнялся, стряхивая римлянина с себя, отшвыривая жадные руки. Акилле явно не ожидал такого поворота – неужели увлекся сам? – и неловко свалился на бок. Загремела перевернутая шахматная доска, и этот звук все расставил по местам.


– О-ля-ля, мой милый! – старательно подражая развязной манере «лягушатников» прохрипел Дженнардо. Голос все же подвел, и это было скверно. –  Вы ставите меня пред нелегким выбором: проверить, до чего вы способны дойти или не позволить вам впасть в грех. Признаюсь, первое довольно заманчиво…


– Вы… ты столь низко ценишь себя, Дженнардо? – римлянин точно пропустил издевку мимо ушей. –  Должно быть, ты вообразил, будто я соблазняю тебя, заманивая в ловушку? Забавно! Ты считаешь себя непривлекательным телесно, но зато переоцениваешь свою значимость. Чего, по-твоему, я тут добиваюсь? Чтобы, одурев от моих ласк, ты повернул солдат на Лаццаро? Сдался в плен к Быку? Покаялся перед папой, босой и во власянице пройдя весь путь до Рима?


Бастард чуть задыхался, но волнение не сделало его менее язвительным. Никогда нельзя думать, что Акилле оставит любой выпад без ответа. Действительно, в его устах все подозрения выглядят глупо. Пересказанные душистой ночью, когда они одни под этим навесом и кровь кипит от понимания: рядом красивый молодой мужчина, и он не делает попытки отодвинуться. Глаза уже привыкли к темноте, и Дженнардо мог разглядеть Акилле, то, как тот лежит – согнув правую ногу в колене, будто приглашая полюбоваться… Дженнардо еще очень хорошо помнил, как выглядит римлянин без одежды.


– Рана беспокоит? – невпопад брякнул он и тут же разозлился. Как бы Ла Сента ни насмешничал, а на уме у него может быть что угодно. От Реджио стоит ждать всего! А Валентино предупреждал… Дженнардо мотнул головой и сел, нависая над лежащим Акилле. Если бы Тинчо оказался здесь, вот так же бесстыдно предлагающий себя, горячий и покорный под этими грубыми тряпками? Смог бы ты тогда устоять? Смог бы, ведь в таком случае это не был бы Валентино ди Марко, тот, кто привлекал, будто недоступная скалистая вершина. Ну, а с человеком, уже предавшим свою родню, затеявшим подобную игру, не стоит и церемониться.


– Немного жжет, но это пустяки, –  в подтверждение своих слов, римлянин согнул и вторую ногу, развалившись уже и вовсе беспечно. Дженнардо огляделся. Во дворе ни единой живой души, но это не значит, что нужно радостно кидаться в расставленные сети. И все же Дженнардо уже знал: он проглотит наживку, но попробует выплюнуть крючок. Разве не так поступает умная и хитрая рыба? А Акилле, в его возрасте, не может быть таким уж опытным рыбаком. Чужая рука легла на плечо, вновь полезла под сорочку, и Дженнардо склонился ниже. Пальцы римлянина отбивали какой-то безумный танец на его ключицах. Боится? Или это от нетерпения?


– Что бы ты ни задумал, прекрати немедленно, – зубы начали стучать в такт, –  а то ты похож на моего Андзолетто, которого прижал так ловко. Ты же не хочешь уподобиться мальчишке-простолюдину?


Бастард дернулся под ним. Оскорбился, не иначе. Может быть, дойдет? И Акилле остановится прежде, чем они совершат непоправимое.


– Ну, если ты обращался с ним так же, как со мной, не удивительно, что Андзолетто тебя продал, –  вот ведь упрямая сволочь! – Я всего лишь хочу развлечься, Дженнардо, но ты портишь мне чудесную ночь. Женщин здесь нет, а ты мне нравишься…


Синьор бастард намекает, что в подобных развлечениях для него не будет ничего нового? Сейчас проверим! Еще раз оглянувшись, капитан убедился, что никто не пялится на них со стен и полог навеса прикрывает надежно. Его ждет не любовь и даже не развлечение, всего лишь интрига, так отчего пересохло во рту и колотится сердце? Не дав римлянину опомниться, Дженнардо сдернул с него грубые, мешковатые штаны и просунул обе ладони под тут же поджавшиеся ягодицы. Мерзавец, вероятно, дал какой-то зарок, потому что белья на нем вновь не оказалось. Боже, помоги мне!.. Дженнардо растерял все слова – просто гладил и гладил прохладное, гладкое и округлое и не мог остановиться. Он чуть надавил пальцами, ощупывая мускулы: задница бастарда от верховой езды и постоянных упражнений стала литой, точно камень. Куда там пухлому Дзотто!.. И все же в полушариях, которые он мял ладонями, была неуловимая нежность и мягкость, как и во всем облике Акилле… Порочный ангел, спустившийся с небес, чертов ублюдок, упрямая, наглая тварь… Римлянин не делал попыток отстраниться, просто лежал на спине, все выше приподнимая бедра, и Дженнардо мог бы поклясться, что видит в темноте два темных овала – Акилле пристально следил за тем, как его ласкают.


– Там уже кто-нибудь побывал? – Дженнардо провел пальцем по раскрытой промежности. Дотронуться до входа он не решился – после даже запряжка быков его не остановит! Даже если Акилле передумает и начнет вырываться.


– А ты хотел бы быть первым? – дробный смешок выдал возбуждение, и Акилле наконец оторвал руку от его плеча, чтобы коснуться собственной плоти. Обхватил себя неуверенно, будто удивляясь, что у него стоит,  да еще как стоит! – Извини! Не будешь и десятым.


– Просто мой белокурый Дзотто во плоти!


Признание римлянина обескуражило, окатив волной отвращения. Расположенные к мужеложству, наделены изъянами, будто бы это новость! Гаспаре Мясник и Андзолетто испорчены от природы, а Сантос… Сантос был болен. И не зря в присутствии Акилле потянуло запахом горелого мяса! Валентино, отталкивая блуд, не ошибся ни в едином слове, если бы он еще подсказал, как справиться с собой!


– Не хватает только неаполитанского выговора и черной мантии. Не нужно было отсылать Дзотто от себя, раз взамен я получил то же самое…


– Замолчи. Слышал меня? Затолкай свою мерзость обратно в глотку или я вобью ее тебе, – Акилле не заорал, не двинулся, но ненависть в его голосе была так сильна, что Дженнардо похолодел. Его руки так и лежали на бедрах бастарда, но теперь любые вольности казались почти кощунством. Как, черт возьми, развалившись перед ним голым, с раздвинутыми ногами, Акилле умудрился выглядеть таким гордым?


– Осторожней в выражениях, мой милый. А не то я забуду, что мы сражались сегодня вместе и о нашем перемирии забуду тоже.


Все вернулось на круги своя, Ла Сента показал неуемный гонор. Дженнардо выдохнул с трудом и отодвинулся от римлянина. Он должен был чувствовать облегчение, но сожаление сдавило грудь. Акилле выпрямился на одеялах.


– Кто дал тебе право говорить о самом прекрасном, что только есть на земле… о наивысшем доверии и радости, какую только могут люди разделить меж собой… говорить, как о грязной возне свиней в хлеву? – кровь Христова, да бастарда сейчас надвое разорвет! В миновавшем сражении капитан не слышал в воплях врагов подобной ярости. –  Любовь нужно принимать с благодарностью…


– Такая любовь проклята, –  глухо отозвался Дженнардо. Ла Сента явно не в себе и тянет его самого в омут безумия. – И не тебе читать мне проповеди! Ты только что подставлял мне зад, будто…


– Обозная шлюха? Так ты судишь? – Акилле, опираясь на вытянутые руки, встал на колени, придвинулся ближе. Широко распахнутые глаза недобро блестели. Порочный ангел обернулся карающей десницей. Тоже мне, архангел Михаил нашелся! Только трубы не хватает! – Это ты проклят, Дженнардо Форса! Проклят своей тупостью и себялюбием. Я никому не позволю больше… никогда, никому!..


– Да что ты понимаешь, щенок? – врезать бы наглой твари по морде! Даже поединок насмерть в разгар кампании сейчас не пугал. –  О каком доверии и радости ты толкуешь, если над распутниками висит топор возмездия? Смертный грех стоит меж нами – протяни руку, и ты его коснешься.


– Стоит, висит, –  издевательски передразнил Акилле, –  может, еще прыгает иль летает? Признаться, прежде я слыхал подобные речи в лучшем исполнении. Даже деревенский осел способен цитировать писание, но где твои собственные мысли? Неужто лицемерие попов тебе дороже? Нет никакого греха и воздаяния, есть только мы сами! Знаешь, как говорит Адриан Второй? «Посторонись, отче, ибо я папа!» Никакой власти я не признаю над собой, слышишь? И мне плевать…


– На костер тебе тоже будет наплевать?


Чего еще ждать от Реджио, как не богохульства? Слова Акилле терзали, точно попавшая в рану кислота. Будто с тебя заживо сдирают кожу, и ты стоишь в Судный день голым и беззащитным. Щенок воображает, что подобное не приходило в голову тому, кого он сейчас обличает так страстно? Стоит вообразить себя равным богу, присвоить себе божественное право выбирать судьбу, и останешься один на один с собственными бесами. И они тебя разорвут, как разорвали Сантоса.


Акилле расхохотался звонко и громко, совершенно не заботясь о том, что их дикую перепалку кто-нибудь услышит:


– Если меня сожгут за то, что я любил и наслаждался жизнью, то да! Никому больше я не позволю меня унизить. Запомни это, Форса, и убери свои копыта с моей одежды!  – бастард выдернул тряпку из-под Дженнардо, встал, перекинул измятые штаны через плечо и выбрался наружу. Короткая рубаха не скрывала наготы, но шалый римлянин точно красовался перед луной и всей крепостью заодно. Небрежно кивнув Дженнардо, он направился к воротам, и четкий, упругий шаг смял даже тень похоти.


Паяц карнавальный! Шлюхино отродье, тьфу!.. Очень хотелось запустить вслед Акилле чем-нибудь потяжелее, шахматной доской, например. А еще лучше – догнать и выпороть по голому заду, как лупцуют нерадивых солдат. Ла Сента нес полную чушь, видно, нахватался дури в своем Болонском университете или от французов, что носятся с дьявольскими ересями, как крестьяне с майским шестом. Должно быть, бастард уверен, будто он один обрел великое откровение и до него никто не задумывался об изначальной свободе воли. Наверняка, позволь он римлянину рассуждать дальше, тот заговорил бы, как катары или как их там… вальденсы?.. «Господь наделил человека разумом, чтобы тот выбирал грешить ему иль оставаться праведником, принять Ад иль Рай, бездну иль спасение. Никто да не встанет меж смертным и решением его!» Какой ересиарх говорил подобное? Неважно! Все они долдонят одно и то же! Юнец глуп и самонадеян, рано или поздно поймет и раскается… или погибнет. Отчего его слова так уязвляют? Дженнардо с досадой ударил кулаком по хлипкому шесту, и навес зашатался. Не хватает еще выпутываться из рухнувших на голову старых тряпок, то-то Акилле посмеется! Ты просто завидуешь, имей храбрость признать. Для Ла Сенты не существует запретов и мучительных сожалений просто потому, что он никогда не бежал сквозь слепящий дым, готовый прыгнуть в огонь. В огонь, на котором сгорала сама жизнь.


– Форса, быть может, вы подниметесь наверх? – голос бастарда точно резал темень ножом, столько в нем было раздражения. –  Явились разведчики. Вам стоит их послушать.


Дженнардо поднялся со вздохом, одернул рубаху. Хотелось погладить себя ладонью – там, где касался Акилле. В одном нахал прав: они загубили отличную ночь, а ведь она может стать последней.


В караульной пристройке, где рассыпающиеся своды поддерживали шесть источенных временем деревянных столбов, сильно пахло жареным мясом. Заглянув в очаг, капитан еще раз убедился в ловкости гасконцев – на вертеле подрумянивался довольно упитанный барашек. Разведчики – с ног до головы перемазанные влажной землей – сгрудились вокруг Ла Сенты, а рядом, на большом шатающемся столе, один из рубак строгал ножом лук и какие-то коренья. Поймав взгляд Дженнардо, повар широко ухмыльнулся:


– Часа через два готово будет, синьор капитан.


Пожалуй, лучше не уточнять, где сорви-головы взяли своего барана! Остается лишь надеется, что они никого не прикончили при, хм, изъятии живности.


– Боюсь, нам придется остаться без угощенья, –  Акилле уже натягивал камзол, а ординарец держал наготове сапоги и плащ. Хорошо, что римлянин решил одеться. В холщевых штанах и рубахе он слишком походил на пастушка, которого можно повалить на сено. Дженнардо повторил про себя короткую молитву, прося оставить злость и досаду в уходящей ночи. Но, глядя на нимало не смущенного Ла Сенту, которому перепалка только придала задора, капитан весьма сомневался в своей способности забыть. –  Бальтассаре, повтори-ка все для синьора Форсы.


– Сдается мне, синьоры, что придется нам уносить ноги еще до рассвета, –  сержант степенно пригладил усы, –  Красный Бык покинул Урбино –  иль, может, никогда там и не был – и начал переправу через Лацци с отрядом Толстого Барона. Мои ребята клянутся, будто видели самого Быка – этот его окаянный цесарский шлем! – и сила с ним немалая…


– Они не смогли точно подсчитать, сколько у Быка солдат, –  прыгая на одной ноге, вставил Акилле; нацепив сапог, он выпрямился и добавил: –  но, думаю, нам лучше бросить крепость, иначе они отрежут нас от Лацци, и мы потеряем там своих людей, Форса.


Дженнардо присел на край стола и вытянул луковое «колечко» из уже нарезанной кучки. Этого он и боялся, когда ехал к крепости, подозревая Ла Сенту в измене. Они недаром разделили своих солдат, поставив против Толстого Барона почти три тысячи человек – излучина Лацци должна быть надежно прикрыта. Бунт гасконцев вынудил Дженнардо дробить силы, и теперь, если не выручить своих, французский наемник по прозвищу Толстый Барон снесет их, как кур с насеста. Дженнардо не слишком верил в то, что разведчики действительно видели Быка, но его присутствие меняет дело лишь в худшую сторону. Первоначальный план кампании летел к дьяволу на всех парусах. Что ж, если связался с Реджио, будь готов проснуться по уши в дерьме.


– Чего вы молчите? – нетерпеливо бросил Ла Сента. В тусклом свете ламп лицо его светилось, будто омытое весенним искрящимся дождем. Не верится, что этот красавчик каких-то десять минут назад лежал перед ним со спущенными штанами.


– Ну, по справедливости, вы должны остаться здесь и сберечь для нас крепость. Не будь дурацких выкрутасов ваших гасконских разбойников, я бы сейчас стоял у Лацци, – равнодушно откликнулся Дженнардо, еще усердней захрустев луковицей. –  Жаль бросать кулеврины, ведь быстро мы их не вытащим. Вот только вы не согласитесь на подобную жертву, не правда ли?


Под удивленными взглядами солдат Акилле ухватил его за локоть и потянул со стола. Подтолкнул к выходу, и, едва тревожный свежий ветерок перебил запах жаркого, зашептал со злостью:


– А почему бы и нет? Моя вина тут ни при чем, но, если это принесет нам победу, я останусь в крепости, и «красно-желтые» ногой сюда не ступят!


Близко-близко Дженнардо увидел смоляной завиток на скуле, и сам испугался силы желания тронуть его губами. Отвел глаза, вслушиваясь в горячую скороговорку.


– Просто я полагал невыгодным удерживать крепость в таких условиях. Мы можем сжечь здесь все, что горит, включая пушки, и тогда Бык возьмет пустую скорлупу. Что он станет с ней делать? Тем паче:  у нас в руках Мигель, и на первом привале мы его допросим…


– На первый взгляд, вы правы, но Великий Капитан де Кордоба называл то, во что мы вляпались, «кроличьей войной». Никто уже не сможет расправиться с противником одним хорошим ударом, а для кроликов важнее всего…


– Нора! – Акилле засмеялся. –  Как можно больше нор, в коих можно прятаться. Я признаю, у вас больше опыта. Крепость останется нашей, нечего тут больше обсуждать. Пора готовить оборону.


– Вам придется сидеть здесь в осаде, и, если не вмешается провидение, едва ль я смогу помочь вам.


Решение римлянина говорит либо о большой храбрости, либо о хорошо продуманном предательстве. Зато после не останется сомнений. Черт возьми, мальчишка рискует отчаянно! И пусть Дженнардо Форса на своем коротком веку видал любые фортели, он не хотел, чтобы проверкой искренности бастарда стала его смерть.


–  Надеюсь, ваше зверье не взбунтуется вновь, когда вы велите им бросить барашка и взяться за работу.


– Эээ… пусть лучше они его съедят вначале, –  Акилле сердито фыркнул, и остатки обиды сгинули без следа. Римлянин способен превратить его в кипящий котел за секунду, но сейчас… просто Ла Сента слишком горяч и упрям, и, видно, то, что случилось в его семье, ничему его не научило. Вот только у него может не хватить времени научиться осторожности и смирению. Дженнардо положил ладонь на локоть бастарда и слегка погладил плотную ткань.


– Мигеля я оставлю вам. Постарайтесь не прикончить «кабанчика», возможно, мы его обменяем, –  он ждал отпора, но Акилле хмыкнул и ответил весело:


– Не учите меня обращаться с пленными. Ты намеренно наелся лука, Рино? Ненавижу этот запах, а не то расцеловал бы тебя на прощанье!


****

Дождевые капли уже не барабанили по крыше, а лишь шлепались на облупленные доски с глухим, чмокающим звуком. Не годится прикрывать Богоматерь от ненастья деревом, но, видно, приход этот слишком беден. С лица и убора Пречистой Девы от частых дождей и солнца слезла вся краска, а доски разбухли, и первые капли уже стекали по когда-то позолоченному венцу. Рядом с ободранной Марией благоденствовала Святая Лючия[27] – кто-то позаботился прикрыть ее куском железа, и Дженнардо подивился такой несправедливости. Русые косы святой сохранили цвет, и даже выпученные глаза на блюде сияли синевой. Дженнардо всегда терпеть не мог житие Лючии Сиракузской – подумаешь, так вцепилась в свою невинность, что предпочла остаться без глаз и без грудей. Что может быть глупее? Все мы цепляемся за то, что кажется дороже вечного спасения, но проходит время, и великая ценность обращается в прах под ногами. Сожалела ли Лючия о пожелавшем ее патриции, когда стонала в публичном доме под легионерами? Гораздо проще согласиться принадлежать одному мужчине и нежиться в шелках, чем закончить земной путь изуродованной и обесчещенной. Но после смерти Лючию взяли на небеса. Стало ли это для нее утешением? Пожалеет ли кардинал ди Марко в великолепии римских дворцов о потраченной на интриги молодости, или власть заставит его забыть о жертве? Раскается ли Акилле Ла Сента в своей ненависти к брату, если ему преподнесут голову Родриго на блюде – так, как деревянная Лючия несет свои вырванные глаза? Холодная капля хлюпнула на шею, и Дженнардо чертыхнулся. Он забрался под хлипкий портик, чтобы без помех прочесть письма, а теперь ударился в философствования, подобно какому-нибудь монаху. Но как быть, если оба союзника требовали одного, а враг совсем иного? Ничего, он велит дать местному священнику пару-тройку флоринов, и пусть тот обновит крышу над Марией, ну, и Лючией заодно.


Послания Валентино и Ла Сенты застали капитана на перекрестке с часовенкой, а гонцы Родриго Реджио явились двумя днями ранее. Посланцы Быка не стали рисковать и просто оставили зашитое в кордовскую кожу письмо на виду у лагеря, скрывшись прежде, чем вдогонку рявкнули аркебузы. Дженнардо нравилось думать, что ни один город не обошелся Быку дороже Лаццаро – подумать только, непобедимый не может взять его уже третий год! «Кролики» не выиграли войну, однако не выиграла и «лиса», а значит, беготня по Лаццарской долине может продолжаться до бесконечности. Они расстались с Акилле месяц назад, но жаркий, благодатный июль был милостив к лаццарским мерченарам. Хотя, оставив Ла Сенту в крепости, Дженнардо весьма сомневался в своей удаче: его отряд столкнулся с Толстым Бароном в четырех милях от Лацци. Рядом с вымпелом французского наемника, который и впрямь носил баронский титул, развевалось красно-желтое знамя герцога Романьи. Разведчики доложили верно, но Дженнардо отдал бы полугодовой доход за их ошибку. При Родриго солдаты дрались вдвое злее и упорней, и едва столкнувшись с конницей Быка, капитан приказал своим людям отступить. «Кролики» разбежались по долине небольшими отрядами, и Родриго неделю потратил на погоню. В конце концов «лиса» настигла аркебузиров сержанта Вито – из пятисот человек спаслась лишь сотня, а самому Дженнардо пришлось удирать до самой Лацци. На берегу ленивой, напоенной солнцем реки его и осенило. Для Быка путь на город был открыт, вот только старший сын папы туда не торопился. Представляя, что Акилле сидит рядом на зеленом пригорке, Дженнардо будто слышал голос римлянина: «Или Цезарь, или никто, забыл?» Родриго не желал хватать беззащитный город, пусть там и засели злейшие враги его отца. Разве найдешь славу, пленив двух кардиналов и старика Орсини вкупе с бессильным сыночком и не менее немощными синьорами Урбино и Камерино? Политика папского престола не так уж и волновала знаменосца церкви… забавно. До чего же Реджио странная семейка! Окажись сам Дженнардо на месте врага, да просто любой здравомыслящий человек, что бы он предпринял? Послав на плаху ди Марко и кардинала Лаццарского, папа Адриан избавится от язвы вражды в святейшей курии; расправившись с Орсини и прочими властителями помельче, навсегда закрепит за сыном отобранные владения казненных – милое дело! Ну, а кроме того, лаццарские мерченары Форса и Ла Сента останутся без нанимателей, наемники не воюют бесплатно! Без сомнения, Родриго Реджио понимал все преимущества захвата города, но он и шагу на Лаццаро не сделал. Что двигало сыном папы – честь иль в самом деле желание обрести бессмертие в памяти потомков? Бык хотел растоптать сильного врага, способного огрызаться, и плевал на выгоду.


Дженнардо так и не решил, какие резоны правили Быком, но зато придумал выход. Всю ночь его отряд переправлялся через Лацци, а утром, не дав людям и лошадям поесть и отдохнуть, капитан приказал идти на Урбино. Бык оставил там триста воинов, в распоряжении Дженнардо имелось четыреста. Что ж, три года назад один из сержантов Быка взял Римини с меньшими силами! Не то чтобы Дженнардо всерьез рассчитывал захватить Урбино, скорее ему требовалось надежней отвлечь Родриго от Лаццаро. Еще через неделю, когда белые стены Урбино уже было видно невооруженным глазом, маневр Дженнардо спас жизнь другому «кролику». Бык приказал Толстому Барону осадить «нору»  его собрата Акилле, и Дженнардо пережил неприятнейшие дни, ожидая известий о падении крепости. Но Родриго оценил Урбино дороже поимки брата, и Толстый Барон повернул назад. Хотя донесение из Лаццаро обещало капитану Форсе премию в десять тысяч флоринов в случае освобождения Урбино из рук Реджио, он не стал рисковать и вновь перейдя Лацци, вернулся в долину. А потом зарядили дожди, благословляемые всеми, кроме владельцев виноградников и самого Родриго. Больше всего ливням радовались оба «кролика», представляя себе, как ярится Бык, глядя на распутицу. Оставалось сидеть в норах и ждать, но ведь Бык, по словам брата, ненавидит любое промедление… Лето уходило стремительно, растекаясь потоками дождя. Лето, которое могло сделать Родриго властелином половины Италии, а вместо почестей герцог Романьи месил грязь на придорожных привалах. Терпение врага лопнуло первого августа: Дженнардо вновь удирал от Толстого Барона, только теперь в сторону Лаццаро, «нору» Ла Сенты обстреливало сразу двадцать орудий. Акилле устроил вылазку за стены и тем вновь спас крепость, а Дженнардо в одну прекрасную ночь отомстил за погибшего сержанта Вито Паскуале. Резня под проливным дождем, почти в кромешной темноте, забрала жизни многих «красно-желтых» и вынудила Быка прекратить погоню. Им вновь удалось выкрутиться, но в самом чудесном сне капитану Форсе не приснился бы подобный исход кампании – десятого августа герцог Романьи предложил мерченарам начать переговоры.


Теперь же в походной суме Дженнардо лежало три письма. Послание Быка он уже изучил вдоль и поперек и больше всего на свете желал сжечь его немедля. Строго и лаконично Реджио сообщал бывшему родичу о том, что желает видеть его и капитана Ла Сенту не позднее дня Успения Богоматери в замке Беневенто, что на южном берегу Лацци. Хм, Родриго не единожды расправлялся с врагами подобным способом:  заманивая их в ловушки, откуда мало кто уходил живым. Акилле знал историю своей семьи отнюдь не хуже и потому писал:


«Мы согласимся на переговоры лишь в том случае, если предоставленные заложники удовлетворят наши запросы. Между нами говоря, я бы предпочел не соглашаться вовсе, но не в силах устоять пред искушением. А вы? У нас есть еще три дня, не желаете ли обсудить новости за кубком вина в моем обществе?»


Римлянин попал в яблочко: от подобных предложений Родриго Реджио не откажется и святой мудрец, а сын герцога Форса таковым себя не считал. Яснее ясного – Бык предложит им условия сдачи, а в случае отказа положит все силы на то, чтобы размазать тонким слоем по долине. Кардинал ди Марко не зря платил шпионам, его письмо было куда пространней:


«Как князь церкви приказываю вам отказаться от любых условий, предложенных самозваным  герцогом Романьи. Как ваш друг настаиваю: постарайтесь протянуть время до дня Успения, и положение наше станет куда более прочным. Я день и ночь молю Господа о нашем спасении и вашей жизни».


Письмо Валентино привез сухопарый пожилой секретарь – Дзотто частенько жаловался, будто этого священника ди Марко почтил своим доверием, тогда как самому Андзолетто давал лишь простейшие поручения. Дженнардо потратил достаточно времени на расспросы посланца, но ему так и не удалось узнать, что случится в день Успения Богородицы. Оставалось лишь дожить до него и проверить. Лето и впрямь принесло много нового: с некоторых пор Дженнардо все больше верил Акилле Ла Сенте и все меньше Валентино ди Марко.


Святая Лючия продолжала взирать на капитана всеми четырьмя глазами – те, что лежали на блюде, пялились особенно пристально. Дженнардо вздрогнул от очередной капли, скатившейся за воротник камзола, и подмигнул мученице.


– Наш бастард очарователен. Выпить кубок вина в его обществе… А что для этого мне придется просочиться сквозь посты Толстого Барона, то, какие, право, пустяки!


Святая глядела укоризненно. Тот, кто сидит под железной крышей своей праведности, не поймет исхлестанного ветрами соблазнов. Дженнардо спрятал письма обратно в суму и пробормотал удивленно:


– Я поеду, непременно поеду, и он это знает.


****

Просто хоть пари заключай сам с собой – никогда не угадаешь, какие чувства Акилле вытащит на свет божий при следующей встрече! В духоте и сырости бесчисленных привалов, на самой грани сна Дженнардо видел раздвинутые колени, ощущал под своими ладонями поджатые прохладные ягодицы и настойчивую руку на своем плече. Иногда ему казалось, будто встретив Ла Сенту, он попросту тут же спустит в штаны, но увидев лощеного красавца на крепостном валу, капитан не испытал ничего, кроме привычного раздражения. Округа на десять миль кругом обезлюдела – брошенные поля, гниющие виноградники, сожженные хижины и рвы, заполненные грязной водой. Оборона крепости досталась лаццарцам дорогой ценой. Видимо, гасконцы Ла Сенты так не считали и вместо работы беспечно распивали вино на земляных кучах. Посреди луж и замурзанных усатых рож бастард выглядел эдаким Роландом, еще не угодившим в передрягу. Рассматривая вишневый колет, кипень черных кружев и узкие замшевые штаны, Дженнардо разом ощутил каждое пятно на собственной одежде и невольно потрогал давно не бритый подбородок. Акилле повел рукой в галантном приветствии и окинул собрата таким взглядом, что в пояснениях не нуждался.


– Выходит, не зря я велел греть воду, милейший.


Главное, смотреть не на бастарда, а в неглубокий ров между ними, который предстояло перепрыгнуть. Не хватает еще угодить в лужу на глазах у этого щеголя.


–  Вы по дороге сюда влезли во все подвернувшиеся канавы или выбирали те, что погрязнее?


– А вы перевешали всех вилланов, чтобы вырядится так, или отыскивали жертв побогаче? – капитан, не обращая внимания на предложение помощи, оперся на плечо Ружерио и, оттолкнувшись как следует, оказался рядом с римлянином. Крепость за спиной Акилле все так же грозила рухнуть, но все никак не рушилась, каким-то чудом противостоя натиску осад. Впрочем, Ла Сента приказал заделать свежие пробоины, к которым сейчас потянулись люди Дженнардо – гасконцы вместе со своим капитаном выдержали здесь нешуточные бои, на их следы стоило взглянуть. Добросовестно оглядев выкопанные кругом рвы, мостки и лестницы, Дженнардо уставился на плетение тонких кружев, закрывающих смуглое горло. Какого черта щенок опять тявкает? И отчего ты вообразил, будто Акилле хоть немного скучал? – В отличие от вас я не сидел сиднем месяц. Чтобы добраться сюда, нам пришлось лезть через болота…


– Я так и понял. Тиной от вас несет за милю. Тиной и еще кое-чем. Не из навоза ли состояли упомянутые вами болота?


Может быть, стоит утопить паскудника в этой луже? Сунуть в воду кудрявую башку и держать, пока не взвоет? Кажется, немедленное убийство – самый лучший способ избежать дальнейших хлопот. И еще ночи наедине.


– Лучше тонуть в навозе, чем в собственной моче. Сколько раз вы тут замочили штаны, Ла Сента? – Дженнардо, наконец, отважился взглянуть римлянину в лицо и увидел, как в черных глазах прыгают чертенята. Неужели все-таки рад?


– Ну-ну, не стоит считать, будто у всех кишки столь же слабы, как у вас! Должно быть, придорожные кустики не раз выручали и…


Капитан не позволил достопочтенному собрату закончить витиеватый оборот. Толчок в плечо, подсечка –  и разряженный щеголь шлепнулся в грязь своей сиятельной задницей. Извернулся, точно кошка, но скользкая жижа не дала найти точку опоры, и Акилле под возгласы солдат съехал в яму. Вынырнул, отфыркиваясь, стряхнул липкие комки с волос и захохотал:


– Все такой же мстительный!.. А я боялся, что Бык выбил из тебя задор, синьор Форса!


Они сбросили испачканную одежду еще у входа в крепость и шлепали по мокрым плитам босиком. Акилле привел гостя на самый верх – в большую круглую комнату в башне западного крыла. Кладка здесь была очень толстой и хорошо сохраняла тепло, да к тому же именно в западном крыле гасконцы устроили великолепную купальню. Увидев булькающие котлы и приготовленные деревянные лохани, Дженнардо даже зажмурился довольно – как же давно он не мылся в тепле и с хорошим мылом! Само же обиталище Ла Сенты напоминало нечто среднее между будуаром куртизанки Чинции и главным залом церкви Сан-Джорджо, о чем гость немедля сообщил хозяину. Огромная кровать под бархатным балдахином, низкий столик, сервированный серебром, запотевшие бутыли в корзине – и голый пол, крытый соломой, расшатанные лавки по углам, развешанное на крючьях оружие.


– Превратности войны, – пробормотал Дженнардо, оглядываясь в поисках седалища достаточно мягкого, чтобы усесться на него без штанов. –  Кого же ты ограбил столь удачно?


– Ну, кровать, должно быть, стояла здесь еще при последних римских императорах. Она скрипит чудовищно! А бархат, серебро, тосканские вина и херес нам преподнес сам Бык, –  бастард уселся на постель и принялся вытирать мокрые ступни охапкой соломы, –  пятого дня мы задержали обоз, направлявшийся в Урбино, так что я богаче всех в округе. Садись и укройся одеялом! Мне не нужно, чтобы ты чиханием и соплями испортил нам ужин.


Дженнардо не заставил просить себя дважды. Закутываясь в мягкое одеяло из шерсти и атласа, подкладывая под спину подушки, он смеялся про себя. Акилле по-прежнему лишь бы пустить пыль в глаза, спрятав неприглядную правду! Ружерио только что доложил своему командиру, что защитники крепости месяц голодали, точно уличные псы. Вражеский обоз стал подарком судьбы, вот только бастард никогда в этом не признается. Акилле потянул второе одеяло к себе и ткнул рукой в жареного каплуна, видно, только что снятого с вертела – от блюда еще поднимался пар.


– Ешь и пей. И гордись тем, что тебя принимают по-королевски.


За окном, слегка прикрытым дерюгой, уже начинало темнеть. Дженнардо не припомнил бы настолько пасмурных дней и невольно поежился. Если на день Успения тоже будет дождь, сорвет ли это планы Валентино? Ха-ха, едва ль в Риме тоже разверзлись хляби небесные, но ливни могут задержать гонцов.


– Эх, сейчас бы сюда «лаццарское чудо», и я в раю! – Дженнардо взялся за каплуна, налив себе и Акилле хереса. Под вечер лучше хереса не придумаешь, особенно в их случае – чем больше выпьешь, тем меньше будет сожалений.


– Моего общества тебе недостаточно для блаженства? – вот же чертенок! Акилле не смотрел на него, но в уголках губ пряталась улыбка.


– Нет, –  тихо отозвался Дженнардо и сам испугался той серьезности, с которой ответил на простой вопрос, –  нет, вполне достаточно. Но нам нужно поговорить. О чем Бык написал тебе?


– О том же, о чем и тебе, –  слишком быстрый ответ, слишком… подготовленный. А вот сейчас нужно прикинуться как можно более небрежным… младший отпрыск папы хитер, но слишком многое хочет скрыть. Он попадется.


– Не покажешь ли мне его письмо? Обещаю, что не стану таить послание Родриго ко мне – услуга за услугу!


Очень трудно не дернуться и не выдать волнения, да, Акилле? Римлянин спокойно цедил золотистый херес, но ладонь сжалась на одеяле.


– Я его сжег, – вот поднимает свои шалые глаза, смотрит в упор, – для чего мне было хранить послание Быка? В нем нет ничего примечательного. Если он оставит нашим сержантам ценных заложников, вроде Толстого Барона, к примеру, мы поедем в замок Беневенто. А еще мы напомним ему о грустной судьбе, ожидающей капитана Мигеля… кстати, у Быка новая любовница. Говорят, дама делит с ним походные трудности. Можно потребовать в залог и ее, как считаешь?


– Я бы поставил на Толстого Барона. Герцог Романьи не славится слишком трепетным отношением к любовницам, а опытный и верный капитан ему всяко дороже, –  вылезать из кокона теплых одеял не хотелось ужасно, но Дженнардо со вздохом вытер руки о заботливо положенное на столик полотенце. В Риме вот-вот грянет такой гром, что в Лаццарской долине всё полетит вверх тормашками, и до дня Успения он должен понять, кто ему Акилле Ла Сента. Акилле Реджио! Никто и никогда не забудет настоящего имени бастарда – и самая хорошая память у преосвященного Валентино ди Марко. Капитан выбрался из кровати, радуясь, что рубаха прикрывает чресла. Нелегко вести душеспасительные беседы, будучи полуголым.


– Ты мерченар, и я тоже, –  он обошел замершего Акилле кругом и встал у него за спиной, –  бросим увертки и постараемся спасти наши шкуры. Что вышло меж тобой и братом? Отчего вы стали врагами?


– Врагами? – Ла Сента не поднимал головы, и в голосе было столько горечи, будто бы произнесенное вслух подтверждение очевидного вынимало из него душу. – Ты полагаешь… а, к черту тебя и твои вопросы! Неужели того, что я отрекся от семьи публично, не достаточно для вражды?


– Отлично, –  Дженнардо шагнул ближе и с силой надавил сидящему на плечи. –  В нашей прекрасной стране сегодня ты рогатый дьявол, а завтра серафим и херувим! Злейшие враги режут друг другу глотки, чтобы наутро кинуться в объятия и подписать сотню договоров, скрепив их именем Господа. Ты понимаешь меня? Послушай, мой брат был женат на твоей сестре, и мне кое-что известно о Реджио. Возможно, ты не смог терпеть…


О, проклятье! Одно дело трепать о подобных вещах в тавернах или выслушивать герцога Форса, обожавшего скабрезные истории о папском семействе, а другое – вывернуть всю эту грязь перед человеком, который был слишком юн, чтобы помешать разврату и преступлению. Дженнардо прикусил губу. Не принимай Акилле за Сантоса, иначе останешься без головы! В самом Ла Сенте столько дерьма, что не вычистишь и за год. И все же Дженнардо знал: если он хотя бы не попытается, то запах гари станет еще сильнее.


– Не смог терпеть, чтобы отец и брат превращали твою сестру в публичную девку, – закончил он, уже понимая, что проигрывает, –  я пытался прикинуть... ты сбежал как раз тогда, когда мадонна Луиза понесла ребенка. Ребенка, зачатого твоим братом? Или отцом?


– Заткнись или я вырву тебе язык и вышвырну его в окно! –  сузившиеся глаза ударили так яростно, что Дженнардо отшатнулся и убрал руку. – Я считал, что у тебя больше ума, а ты всего лишь рыночный сплетник,  Дженнардо!


– Ты счел бы сплетнями рассказы родного брата? Джованни твердил, что Родриго замучил его и Луизу ревностью… он преследовал Джованни так же, как и вашего Хуана. Просто моему брату повезло больше, чем старшему Реджио. Родриго до него не дотянулся.


– Ну да, вы так любите это повторять! Вы все: Форса, Орсини, Колонна, ди Марко!.. У вас просто руки коротки и слабы кишки! Любовник сестры и убийца брата – вот, кем вы считаете Родриго! – в своем гневе Акилле был точно пьяный; а Дженнардо силился понять, где он уже видел подобное? Неужели в тот жуткий день под Малагой, когда другой черноглазый мальчик прятал под пустыми криками неизбывную боль? – Все это сплошная ложь! Родриго, он…


Ла Сента задохнулся так, что ему пришлось замолчать. Дженнардо терпеливо ждал, и в самом деле желая отрезать себе язык. Кажется, они портят еще одну ночь. Не годишься ты в дознаватели, капитан Форса! Бастард с силой провел ладонями по лицу и встал. Сделал несколько бесцельных шагов по комнате, потом одну за другой обошел кирпичные ниши, где были спрятаны светильники. Огниво чиркало и чиркало в сгущавшихся сумерках – две лампы отчего-то не зажигались вовсе, а третья погасла, едва полыхнув огоньком. Римлянин, выругавшись, отбросил огниво и вновь опустился на свою роскошную постель. Нечего попусту рвать себе сердце – Акилле создан из крепкого сплава.


– Отсырело… сядь, Дженнардо. Сядь, черт тебя побери, – наконец выдохнул Ла Сента. В полумраке капитан видел только блеск серебра, и вот в руку ему ткнулся холодный кубок. –  Ты мой гость и поверь, угощение досталось мне непросто. Так что сиди и пей.


– Сделай милость, не затыкай мне рот, –  Дженнардо глотнул вина,  хмельная влага обожгла отчего-то саднившее горло, –  ты юлишь и виляешь, дружок, а время уходит…

– Только избавь меня от еще одной проповеди о грехе и воздаянии, – мерзавец, кажется, уже вновь скалил зубы, – тебе есть о чем поговорить, не превращаясь в безумного обличителя пороков?


– Есть, а как же, – Дженнардо протянул пустой кубок, и римлянин понял его без лишних просьб. Вино забулькало в темноте, их руки столкнулись, и внизу живота точно развели небольшой костерок. –  Обещай, что не начнешь визжать, как девка, из которой изгоняют беса, хм, срамным жезлом.


– О, а ты умеешь пользоваться помянутым жезлом? По прошлой нашей встрече я бы этого не сказал, –  Акилле забрался глубже в подушки, устраиваясь удобней. – Ну что ж, спрашивай.


Бесстыжая луна выбралась из-за туч, заглянула в окно, превращая холстину в расшитую драгоценными каменьями занавесь, и Дженнардо решился:


– Довольно диковинно для юноши твоего происхождения к двадцати четырем годам познать более десятка мужчин, не находишь? Как же такое случилось с тобой? И кто был первым?


Акилле запрокинул голову, подставив лицо лунному свету. Явно, новый поворот беседы не вызывал в нем злости – отменный повод насторожится, но Дженнардо и без того уже сделал достаточно выводов. Римлянин протянул мечтательно:


– Чернокожий прислужник отца познакомил меня с этой стороной любви. Мавра принесли в дар послы Изабеллы Кастильской, когда отец еще носил кардинальскую шапку… вообще-то мавров было трое, но только Хасан вынес наши зимы. Прочих я даже не помню… Отец поселил меня на своей римской вилле вместе с воспитателями и Хасаном – тот занимался купальней и садом. Вскоре я обнаружил, что провожу долгие часы, следя за его работой. Тело Хасана завораживало меня. Вообрази себе, Рино, гладкость африканского эбена в движении. Мавр почти не носил одежды, его мускулистые ляжки будили во мне первую похоть. Обычно я прятался поблизости, мечтая когда-нибудь дотронуться до этих колонн плоти, приподнять его набедренную повязку и проверить: правда ль то, о чем шепчутся служанки? Дурочки Коринна и Росальба уверяли, будто мужское достоинство Хасана крупнее, чем у наших мужчин, включая калабрийцев и даже французских наемников. Разумеется, я спрашивал девушек, когда же они успели свести столь близкое знакомство с франками и калабрийцами, и меня то награждали сластями, то прогоняли вон… Их разговоры возбуждали неимоверно. Служанки были бы счастливы удовлетворить мое любопытство, но я бредил Хасаном, еще не понимая, что это значит.


Акилле отпил из кубка – тусклая искра блеснула на серебре. Поставил узкую ступню на постель, и полы рубашки задрались, обнажив бедра. Дженнардо поторопил нетерпеливо:


– Так что же дальше? – он и сам не понимал, что чувствует, слушая развратные откровения Акилле. В любом случае, стоило узнать о римлянине больше. И убедиться в том, что Валентино ошибается, считая Акилле змеей.


– О! Должно быть, я бы и не решился осуществить свое желание, но Хасан заметил мое вожделение. Позже он говорил мне, будто в его стране мальчиков намеренно готовят в наложники знатным людям и что никто не видит в том ничего греховного или унизительного. Плесни мне еще вина, Рино… Однажды Хасан подошел ко мне и предложил потрогать его грудь. Он просто положил мою ладонь на выпирающие черные бугры, и я гладил его, сгорая от стыда.


А вот тут-то ты и сел в лужу, Акилле Ла Сента! Дженнардо чуть отвернулся, чтобы римлянин не заметил его торжества. Неуязвимый красавчик весьма ловко врет – этого не отнять, но представить Акилле сгорающим от стыда… да уж скорее покраснеет Его Святейшество! Акилле продолжал, покачивая кубком в светящейся полутьме:


– Примерно неделю мы прятались по кустам и амбарам – я трогал везде, где мог, но так и не решился залезть под кусок льна, прикрывающий чресла Хасана. А в страстную пятницу все ушли в церковь и вернулись поздно, изрядно усталыми. В тот день я сказался больным, прятался у себя в комнате. И вот Хасан пришел ко мне. Я трепетал пред моим черным гигантом, как девственница в брачную ночь. Первым делом мавр раздел меня и взял в рот… он ласкал мой еще полудетский член, перебирал губами складки кожи на яйцах…


– Мерзавец! – Дженнардо со смешком приподнялся на постели, увидев, где находится рука римлянина. Акилле гладил себя под рубахой. –  Такая риторика мне по вкусу! Продолжай же, молю тебя.


– Так вот, –  Ла Сента ухмыльнулся, но руку не убрал, –  я спустил семя дважды или трижды. Метался на покрывалах, утратил все понятия о чести и достоинстве. Задрал ноги, чтобы мавру было удобнее, и подставлялся его губам и пальцам. А потом Хасан навалился на меня, и тут мне стало не до наслаждений.


Дженнардо уже только и мог, что всхлипывать в подушку. Он почти забыл о цели своих расспросов – даже если Акилле врет, басня чудесна!


– Служанки оказались правы, и ты не смог вместить в себя достоинство мавра?


– Еще бы! Мне показалось, будто меня сейчас разорвет пополам. Боль была ужасной. Я с криком вывернулся и удрал из собственной спальни. Прятался, пока слуги не проснулись, а в полдень Хасан поймал меня у купальни и предупредил, коверкая слова, что девственность сзади мне сохранить не удастся. «Маленький господин, я хочу твою белую попку, и ты дашь мне ее. Не противься, не то будет больнее». Каков наглец, ты только представь! Несколько дней я боялся спать и уже думал пожаловаться воспитателям…


Дьявол должен давать своим орудиям лучшие способности ко лжи. Случись такое на самом деле, воображаемый Хасан при первой же угрозе лишился б и мужского достоинства, и жизни. Мог ли Акилле измениться настолько?


– Конечно, жаловаться я не стал – ведь воспитатели немедленно донесут отцу, и что меня ожидает в сем случае? Тогда я еще не знал отца и братьев, еще не получил уроков того, как можно свалить вину на другого. На четвертую ночь мавр влез ко мне через окно. Он заткнул мне рот, заломил руки за спину и объездил, точно молоденькую кобылку. Стоя перед ним на четвереньках, я познавал плоть мужчины… признаюсь тебе, Рино, несмотря на рыдания, заглушенные кляпом, я с ума сходил от мысли, что меня дерет такой сильный мужик! Мавр держал меня за бедра своими мощными руками и натягивал… бесконечно. Потом он развязал путы, высушил слезы и сказал, что я привыкну, буду млеть в его объятиях… если он будет продолжать свои визиты достаточно часто. Я не мог сдвинуть ноги, зад у меня горел… еще несколько дней каждая попытка сесть вызывала содрогания. И все же я поверил Хасану. И не ошибся.


Забывшись, Акилле откинул заляпанную грязью сорочку, и Дженнардо увидел прижатый к животу член. Голос римлянина стал глухим:


– Хасан говорил, будто на его родине, в мавританских пустынях, мальчиков учат отдаваться двумя способами. Некоторые евнухи предпочитают долго растягивать пальцами и всякими предметами узкие зады, но другие утверждают, что только горячий твердый член заставит юношу понять силу любви. Принять ее всем существом… и как бы мальчик ни кричал и ни вырывался, позже ему понравится. Такой способ мавр и применил ко мне.  Дождавшись, пока я исцелюсь, Хасан вновь навестил мою спальню. Смирившись с последствиями своего каприза, я отдался добровольно – и это было восхитительно! Прежде чем вонзить в меня свое орудие, мавр долго сосал мою плоть и проникал языком в то место, куда не всякая конкубина всунет свой язык. Он вылизал меня так, что, когда пришла пора платить за наслаждение, я был готов лопнуть от переполнявшего меня семени. Хасан положил мои ноги себе на плечи, и черная головка ворвалась в меня. Ему вновь пришлось зажимать мне рот.


– Надеюсь, ты орал от радости? – Дженнардо, как завороженный, следил за движениями ладони римлянина, а тот бездумно гладил себя по бедрам.


– Не только, конечно. Но боль была благословением. Хасан отведал меня трижды за ночь, и все три раза я орошал семенем покрывала и свою кожу. Так мы и развлекались. Очень скоро я научился принимать моего любовника без стонов боли и позволял ему все. Особенно мне нравилось брать в рот эту африканскую громадину, трогать губами выступающие вены… но чудеса быстро заканчиваются. Фра Беньямино – старший из моих наставников – заметил, что ученик спит во время уроков и носит на себе отметины страсти, и донес отцу. Опытный лекарь быстро понял, к чему пристрастился юный развратник: он попросту сунул пальцы мне в зад… Как только не утонул там весь, с колпаком в придачу?..  Отец приказал фра Беньямино выпороть меня на конюшне, а лекарь посоветовал еще и всунуть мне в задницу очищенный стручок красного перца. Дескать, так лечат от мужеложства… не очень действенный метод, должен признаться! Едва поротая часть тела зажила, и даже воспоминание о перце перестало жечь, мне начало не хватать мужских ласк…


– А что же Хасан? Что сделали с ним?


Акилле лениво повернул голову – отросшие за войну кудри римлянина растрепались и теперь падали на лицо и воротник, губы кривились.


– А дьявол его знает, Рино. Я его больше никогда не видел. Должно быть, отец приказал продать мавра или скормить псам… меня судьба этого жеребца не интересовала. –  Ла Сента небрежно бросил пустой кубок на постель, поднялся плавным движением. Потянулся, раскинув руки в стороны. Сорочка закрывала бедра до половины, топорщилась на выпяченных ягодицах. Дженнардо проглотил слюну.


– Ты все это сочинил, верно?


Римлянин даже не соизволил повернуться.


– Даже если и так, то признай, что история была забавной! – и, распахнув скрипнувшую дверь, приказал громко: –  Уберите со стола и можете отправляться спать. Мы с капитаном Форсой идем в купальню.


Дженнардо поерзал на постели, проверяя, сильно ли скрипит это древнее великолепие. Если да, то их будет слышать вся крепость. Но можно выгнать солдат из башни… такое весьма просто устроить:  нужно лишь приказать удвоить караулы во дворе. Бастард добивался, чтобы одуревший от рассказа собрат полез проверять истинность каждого слова? Опасно так врать – опасно для собственного зада и достоинства, которое будет попрано проверкой. Значит, в байке о мавре есть крупица истины? Всякое случается под небом! Взять хоть то, как сам Дженнардо много лет назад свел близкое знакомство с Гаспаре Мясником. После смерти Сантоса прошло менее полугода, вина и ярость сжигали изнутри, и, напиваясь, молодой наемник принимался крушить все вокруг. Но от вони костра никуда не сбежишь, сколько ни вливай в себя вино, сколько ни затевай поединков. Должно быть, Дженнардо первым полез в драку со здоровенным, как медведь, Гаспаре, а очухался в какой-то кладовой, лежа животом на кипах шерсти, со скрученными запястьями и разбитым носом. Позже, протрезвев, Мясник перепугался не на шутку: изнасилованный заезжий аристократ мог отправить его на казнь движением пальца. Но на заднице происхождение не написано, видно, Мясник решил, что имеет дело с перепившим безродным авантюристом. Гаспаре вообще не отличался великим умом… зато кое-что другое у него было в порядке! Как следует разложив жертву, Мясник вылил ему между ног оливковое масло из подвернувшегося под руку кувшина. Впрочем, очевидно насильник заботился больше о самом себе и совершенно ошалел, когда вместо воплей боли услышал стоны удовольствия и требования продолжать. Потом Дженнардо благословлял дырявую память пьяниц, не позволившую ему запомнить каждый миг… но он орал под Мясником точно так же, как Акилле под своим мифическим мавром. Случка на постоялом дворе будто бы остановила мучительную круговерть из горя и бесконечных снов, в которых Дженнардо все еще бежал за Сантосом в огонь, и с этой ночи он начал приходить в себя. Наутро, трясясь и каясь, Гаспаре в искупление вины предложил  поменяться местами.


Оливковое масло! Глядя, как Акилле исчез за дверью купальни, Дженнардо решил, что очень вовремя вспомнил о счастливом средстве Мясника. Искомое оказалось на столе – в небольшом медном кувшинчике – и удобно устроилось под рубахой. Выйдя из спальни, капитан приказал Ружерио усилить караулы во дворе и на стенах, лично проследив за исполнением… Акилле беспечен, как вся его семейка! А потом еще удивляется, отчего о Реджио ходит столько слухов, один страшнее другого. В клубах пара на совесть протопленной купальни ничего нельзя было разглядеть, но бастард был там:  Дженнардо слышал, как стучит о деревянную кадку ковш и плещет вода. Чтобы не уподобиться Гаспаре, нужно вымыться, хотя бы по-солдатски быстро, дать себе время остыть, а несносному щенку еще раз подумать. Но длинная ручка ковша едва не выскользнула из пальцев, и Дженнардо со стоном прижал кулак к губам – Акилле на расстоянии вытянутой руки, голый и мокрый… Намыливайся давай! Пусть Ла Сента сделает последний шаг сам, пусть отвечает за свою дурацкую, непонятно для чего затеянную комедию. Дженнардо покрепче перехватил ковш и зажмурился. И все же, отбросив намыленную тряпицу и окатив себя водой, он видел в потоках смытой пыли нагое смуглое тело рядом, чувствовал его, и горло мучительно пересохло, а член напрягся так, что стало больно. Всего лишь интрижка, замена Дзотто, недаром он и его будущий любовник вновь изведают друг дружку в купальне, где разврату самое место! Всего лишь интрижка… но отчего же так страшно? Страшно и хорошо.


– Долго возишься, Рино, –  пах окатило жаром от настойчивого и бесшабашного зова в этом оклике; и Дженнардо схватился за полотенце, прижал его к себе. Опомнившись, торопливо вытер лицо и руки. –  Иди сюда. Мне тут не справиться…


Послышался громкий стук, со звоном покатился ковш. Дженнардо открыл глаза – все плывет в тумане, и тело ломит, будто избитое. Вот оно – желание, и нет ему преград. Акилле пытался поднять бадью с водой для полоскания, но для Дженнардо в его движениях не было никакого смысла. Он просто стоял и смотрел, слепой и глухой ко всему. Потом схватил заветный кувшинчик с дарами оливы, отшвырнул полотенце. Пусть разглядывает и знает, что его ждет! Но Акилле бросил бадью, отвернулся, точно нарочно, – блестела от пота и влаги поясница, волосы крупными кольцами завивались на затылке. И вот бастард уперся обеими руками в стену, ткнулся лицом в согнутый локоть и медленно выгнул спину. Римлянин намеренно плел о своем Хасане, чтобы заставить тебя забыть все сомнения, доказать право человека наслаждаться падением в пропасть! Чего ты боишься? Дважды в ад не попасть. Но Дженнардо боялся – отчаянно и дико, и от страха был неловок так, точно дотронулся до мужчины впервые. Опасно будить чужих чудовищ, когда собственные уже сорвались с цепи. К дьяволу, в преисподнюю!..  И не оглядывайся.


Он попытался повернуть Акилле к себе, заглянуть в его глаза, но тот сопротивлялся, упрямо пряча лицо. Лишь шире раздвинул ноги. Глупый мальчик, запутавшийся в своей негасимой злобе, а Валентино так тебя ненавидит. В греховном чаду мелькнуло распятье на голой стене и послышался строгий голос, предупреждающий о бездне. Я бы любил тебя так бережно, как никто больше, Тинчо, но ты не позволил. А сыну папы Адриана не нужна любовь, только похоть, и это превосходно! Прижавшись к податливой спине, Дженнардо покрывал поцелуями голые плечи, схватил в горсть мокрые кудри, притянул Акилле к себе, кусая открытую шею. Проводил ладонями от плеч до ягодиц –  снова и снова. Поглаживал грудь, а руки скользили ниже, на подрагивающий живот, и когда ладонь коснулась ямки пупка, Акилле застонал протяжно. Выгнулся еще сильнее, вдавливая задницу в пах Дженнардо. Вот что ему по вкусу! Поласкать бы губами, но, если сядешь на пол, сил не хватит встать… голова кружилась отчаянно, а член ныл и наливался тяжестью так, что ног не сдвинуть. Несколько совсем не нежных поглаживаний по животу, и Акилле навалился на стену всем весом, будто не мог больше стоять. Плеснув из кувшинчика на ладонь, Дженнардо просунул ее меж раздвинутых бедер. Обхватил торчащую вперед плоть римлянина, несколько мгновений наслаждался тем, как плотно горячий ствол поместился в его руке. Самая сокровенная ласка вышла торопливой и слишком жесткой – палец едва протолкнулся в сжимающуюся тесноту, и Дженнардо засмеялся отрывисто. Ему хотелось прошептать в маленькое, прикрытое черными завитками ухо: «Я поймал тебя на лжи, мой милый девственник! Никаких десяти мужиков, никакого мавра Хасана, я буду у тебя первым. Я наконец-то тебя поймал!» Может быть, он даже и сказал это вслух, задыхаясь в пьянящем торжестве, но в следующий миг уже вновь целовал сходящиеся лопатки, прихватывая губами горчащую кожу, и шептал что-то требовательное. Тугие мышцы поддались не сразу, и, теряя терпение, Дженнардо уже проклинал дурное вранье, но вот Акилле обмяк, впуская его в себя. Задышал рвано, когда настойчивые пальцы заходили в нем взад-вперед. Такое сношение слаще для девственника, чем когда его берут по-настоящему, Дженнардо знал это, и потому, отпустив член римлянина, взял его обеими руками за бедра. Масла достаточно – вон течет по стройным ногам, а Акилле вот-вот спустит семя – пора! Бастард со стонами крутил задницей, пытаясь вернуть ласкающие прикосновения, а потом замер вдруг – он все понял. И когда головка члена раздвинула узкие стенки, забился, затрепетал, отчаянно стискивая ягодицы. Смоляные вихры мотались беспомощно, от боли Акилле почти бился лбом о доски, но не отступил, не попытался вырваться. Дженнардо, рыча и ругаясь, сильнее двинул бедрами, обхватил Акилле поперек живота и насадил его на себя. Римлянин распластался на нем, приоткрытые губы едва двигались, и грудь ходила ходуном. А Дженнардо держал в объятиях ослабевшее тело и упивался каждой судорогой сжимающегося нутра.


– Идем… идем в постель… ты на ногах не держишься, –  простые слова дались с таким трудом, что Дженнардо останавливался после каждого, со всхлипами втягивая в себя раскаленный воздух, –  только отодвинься… я сам не могу… не хочу тебя отпускать…


Акилле ответил невнятным стоном, попытался двинуться, но лишь сильнее всадил в себя налитой член и вскрикнул наконец – с яростью настигнутой самцом рыси. Оскалил белые зубы.


– Сволочь!..  Паскуда… аааа!..  Сучья тварь! – римлянин елозил задницей, пытаясь вырваться, но рука с такой силой вцепилась в бедро любовника, что кости, казалось, затрещали. Один толчок, второй, еще и еще – вдавливая пальцы в мягкие полушария, Дженнардо входил все глубже и понимал, что уже никто его не остановит. Рывком завел руку вперед, с силой стиснув полуобмякший член, принялся ласкать. Тронул головку, затеребил ее пальцами, радуясь капельке влаги и возвращающейся упругости. Акилле прижимался к нему так тесно, что и листка бумаги не просунуть, и теперь вскрикивал при каждом движении. Извернулся и запустил зубы в плечо Дженнардо, захлебнулся стоном, а тот как можно шире развел залитые маслом ягодицы и медленно, тягуче вставил до конца. Содрогаясь от усилий сдержаться, впился губами в потную шею, и семя брызнуло в его ладонь. Тело Акилле натянулось, подобно струне, и, сделав еще несколько толчков, Дженнардо излился, падая в набитую туманом пустоту.


Он опустил руки и стоял, шатаясь на подгибающихся ногах, а Акилле все еще сжимал его плоть в себе. Потом освободился лениво и неохотно, обернулся и обхватил голову любовника обеими ладонями. Приник к губам, прокусив нижнюю до крови, и целовал так, словно наказывал. А после, накрывшись одним полотенцем, хватаясь друг за друга, они добрались через холодную галерею до спальни и там рухнули на постель.


– Ну что, получил желаемое? – получасом позже, уже отдышавшись и глотнув вина, они лежали рядом, и Дженнардо вглядывался в изменчивые овалы. Акилле будто бы осунулся и выглядел измотанным, но глаза горели, и, поднося кубок к губам, римлянин улыбался. –  Хочешь еще? Или уже ощутил последствия своих выходок?


Мерченар небрежно хлопнул ладонью по слегка прикрытой атласом заднице, а его любовник обернулся через плечо.


– Получил, –  голос звучал так, точно Ла Сента убеждал сам себя, – ты даже не представляешь, насколько много я получил.


****

Многих должен бояться тот, кого боятся многие. Родриго Реджио, милостью святой церкви герцог Романьи, владыка многих земель, супруг наваррской принцессы и старший сын понтифика, презрел древнюю мудрость. Бык больше полагался на свое грозное имя, чем на стражу. Во дворе замка Беневенто, чьи песчаные шпили терялись в наконец-то показавшейся синеве, каждый занимался своим делом, а лаццарских мерченаров сопровождал едва ль десяток «красно-желтых». Оставляя заложников в пяти милях отсюда, командиры Быка издевательски щерились, своим беспечным видом намекая на трусость явившихся на переговоры. Похоже, Родриго не приходило в голову, что ненависть может толкнуть на самоубийственный поступок. Войти в его покои с тем, чтобы отправиться оттуда прямиком в ад, но уволочь врага с собой. Половина Италии закажет мессы за упокой души героя! Даже жаль, что никто из прибывших сегодня в замок Беневенто не способен на сей подвиг. Ведь не способен же, а, синьор Ла Сента?


Акилле прикинулся, будто не замечает пристального взгляда – замер рядом со своим жеребцом, разглядывая служек, что, расталкивая солдат, торопились привести замок и небольшую, но уютную, церковь в порядок. Неужто надеется, что братец пригласит их обоих на первую праздничную службу? Как знать, если переговоры будут удачны, может, и пригласит. Завтра Успение, сохрани нас всех Мария! Дженнардо запрокинул голову, вздохнул полной грудью. Если не ведаешь, чему ты должен помешать и кому помочь, остается лишь терпеливо ждать развязки. Интересно, сильно ли изменился Бык со времени их последней встречи?.. По правде говоря, Дженнардо не помнил, когда видел нынешнего знаменосца церкви последний раз, зато отменно запомнил первый… Это было накануне свадьбы Джованни и Луизы Реджио – старшие братья невесты, Хуан и Родриго, следуя обычаю, пригласили молодых кавалеров на дружескую пирушку. Жених и его приятели должны напиться вдоволь и нагуляться с доступными девицами, дабы на церемонии вести себя пристойно. Хуан Реджио, которому через год предстояло отправиться на погост, держался вполне просто, а вот Родриго улыбался так, будто хотел передушить гостей, начав с будущего зятя. Его окаянная улыбочка и запомнилась Дженнардо лучше всего… а той же ночью они с братом оказались в другой компании – в римском палаццо герцога Форса собрались враги папы Адриана. Наслушавшись тамошних речей, Дженнардо по наивности спросил отца,  для чего тот берет в невестки Луизу, если так хочет смерти ее батюшки.  Герцог Форса высмеял сына, и тот махнул на все рукой, решив хотя бы напиться с толком. Он и напился, а потом в обнимку с не менее хмельными приятелями высмеивал гостей, что шушукались по углам. Валентино тоже шептался с Гвидо Орсини и прочими. Тощий юнец в кардинальской мантии, аккуратной красной шапочке, прикрывавшей коротко стриженые светлые волосы. Кто-то из собутыльников брякнул: «Смотрите, он точно ребенок, вырядившийся в костюм взрослого!»  Дженнардо захотелось возразить – одеяние князя церкви шло Тинчо, будто он в нем родился. Юный отпрыск семейства ди Марко смотрел на ровесников, как на зверей, по недоразумению вырвавшихся из клеток, и не выпускал из рук молитвенника. И Дженнардо кольнуло острое чувство не то омерзения, не то зависти:  Валентино, в отличие от него самого, понимал, что здесь происходит. Ну и пусть, зато ему не вести конницу в бой! За минувшие годы ничего не изменилось, просто прелат начал помыкать военным, а тот не слишком сопротивлялся. «Волей святой матери церкви приказываю вам оставаться живым…»  Хорошо, что он взял секретаря ди Марко с собой – священник может проболтаться в нужный момент. Кстати, где этот проныра?


Дженнардо обернулся, отыскивая тонзуру и черную сутану. Хвала Пречистой Деве, прислужник кардинала не растаял в прозрачном воздухе, всего лишь отошел, разглядывая балюстраду, на которой должен был появиться Бык.


– Не вертись, Форса, умоляю, –  зашипел Акилле, с досадой комкая перчатки, –  они и без того убеждены, что мы уже десять раз наложили в штаны.


Безупречный черный бархат под толедской кирасой, белый плюмаж на шляпе – уж конечно, Ла Сента не упустил случая вырядиться! Он и собрата привел в порядок, придирчиво разглаживая каждую складку на таком же черном камзоле, добытом из сундуков Родриго.


– А то ты еще не обделался, – тихо фыркнул Дженнардо и тут же замолчал:  дразнить Акилле сегодня опасно. Они поговорят потом, если, конечно, переживут переговоры. Но горечь комком подступала к горлу, и он не мог прогнать ее. Проклятущий бастард разрушал все его попытки не думать о своей драгоценной персоне хотя бы полчаса!


После приключения в купальне Дженнардо дрых сном праведника и проснулся оттого, что услышал резкий голос Ла Сенты, который во дворе распекал кого-то из гасконцев. Орал, как обычно, не думая, насколько оскорбительными могут быть его слова… тот самый человек, что вчера кончил с его членом в заднице, вис на нем, целуя с благодарной страстью, впиваясь зубами в уплату за свою покорность? Два дня Акилле вел себя так, будто бы ничего не произошло, и Дженнардо уж было подумал, что римлянин решил не продолжать свои опыты. Два дня Дженнардо убеждал себя в безразличии к выходкам бастарда. Они едут на переговоры с Красным Быком, прочее не имеет значения! Какое ему дело до того, с кем развлекается наглый, шумный, бессовестный поганец и что с ним станется? Акилле носился по крепости, не давая задать ни единого вопроса, но все же Дженнардо отловил его за ужином, поинтересовавшись, куда Ла Сента дел своего верного Бальтассаре. Сержант-гасконец был так предан своему капитану, что его отсутствие тревожило… Впрочем, бастард отделался от расспросов в своей излюбленной манере.  Ну и пусть ди Марко сожрет тебя, гадина! Два дня… когда спустились сумерки второго, Дженнардо засел с оставшимся хересом в спальне Ла Сенты и постарался смириться с тем, что хозяин сделал из него… что, собственно, сделал? Развлечение, интрижку, инструмент для проверки? А разве не того же хотел ты сам?


Акилле явился после первого же глотка, молча отнял херес и, словно ревнуя, совсем не игриво куснул туда, куда только что прижимались края кубка. Властно потянул Дженнардо к постели, и тут пришлось убедиться – разукрашенное атласом страшилище действительно скрипит, и еще как! Они кувыркались на нем почти до рассвета, и для начала Дженнардо научил Акилле тому, что куртизанки подороже зовут «двумя лебедями», а уличные шлюхи «игрой в обе дудки». С мужчиной проделывать подобное еще забавней и удобней. Он заставил более легкого Акилле развернуться лицом к своим чреслам, и тот охнул, когда его плоть почти полностью погрузилась в чужой умелый рот. Бастард быстро сообразил, что требуется от него самого… о, какой же он умница, когда не упрямится! Огромного труда стоило остановиться вовремя, спихнуть Ла Сенту и подмять его под себя – приучать к болезненному проникновению нужно на пике удовольствия, тут мавр Хасан прав! Заглушив губами стоны, он повалил римлянина на бок и легко вошел во влажное от собственной слюны отверстие. Акилле сопротивлялся, хотя каждое движение его кричало о желании… ругнувшись, он столкнул любовника с себя, прижал плечи к покрывалам, навис сверху. А потом откинул кудри со лба и изрек величественно:


– Мне удобней вот так! – и сам опустился на вздыбленную плоть, заставляя Дженнардо приноравливаться к нему, точно лошади к взыскательному наезднику. Они пользовали друг друга почти в полном молчании, а наутро обменялись лишь сухими, короткими фразами.


– Синьор капитан, позвольте, упряжь ослабла, –  Ружерио точно из-под земли вынырнул! Дженнардо хотел было сказать, что заниматься конем можно и после, но командир его охраны пристальным взглядом оборвал все возражения. Склонился к поводьям, отталкивая лошадиную морду, и зашептал: –  Поговорить бы, синьор… дело срочное.


«Красно-желтые» по-прежнему не обращали на них большего внимания, чем на пожаловавших во двор замка Беневенто маркитантов, Акилле же изучал облака. Отведя капитана в сторону, Ружерио тоже поднял глаза к небесам и вздохнул:


– Нечисто тут, синьор капитан. Я дружка встретил, воевали с ним в банде Колонны, еще до Андалусии, а теперь Бласко при Быке отирается… так вот, он признал секретаря пресвященного Валентино. Чуете, синьор капитан? Бласко толкует, будто бы падре приезжал сюда в начале августа, но какого числа, он не припомнит. Приехал – и прямо к Быку. Они поговорили, и в ту же ночь Реджио отправил к вам гонцов, ну, переговоры предложил… Бласко нужно заплатить, и побыстрее! Он тут со своим сержантом сцепился, службу хочет оставить…


Загремели распахнувшиеся двери – сразу обе окованные железом створки, точно пропуская короля, – и низкий голос пророкотал:


– Родриго Реджио, герцог Романьи, синьор Камерино, Урбино, Форли, Фаэнцы и Римини!


Высокий человек, одетый в черное, стремительным шагом вышел на балюстраду и остановился, не глядя вниз. Жесткое лицо, чуть вьющиеся волосы темной бронзы, непререкаемая воля в каждом жесте. Человек остановился у перил, чуть склонил голову в приветствии, но Дженнардо следил не за Быком. Акилле развернулся всем телом, изморозь гнева и восторга сковала побелевшие скулы, превращая красоту в мертвый камень. И Дженнардо понял, отчего бастард не боялся бездны, летел ей навстречу, будто обезумевшая птица. Акилле Реджио уже познал самый страшный из грехов – грех любви.


Любви к родному брату.


## Часть пятая. Любовь


Старайся крылья не испачкать клеем,
Кто угодил в любовный клей стопой.
По мненью мудрых (мы ж свое имеем),
Любовь всегда кончается бедой,
И пожинаем мы, что сами сеем...
Лудовико Ариосто
Отрывок из поэмы «Неистовый Орландо»


Родриго Реджио не сделал ни единого движения им навстречу, лишь следил за тем, как враги поднимаются на балюстраду. Неподвижность Быка странным образом успокаивала, как и «красно-желтые», что неотступно сопровождали их, прилипнув к бокам и спине. Беспечность и дружелюбие вызывают подозрения, но настороженность расставляет все на свои места. Дженнардо хотелось думать, будто самый острый страх в нем вызывает возможное приглашение на ужин и вечернюю службу. Хотелось бы… рядом с ним Акилле двигался, точно механическая кукла, чьи ломаные жесты описывал один из учеников великого Леонардо. Влепить Ла Сенте затрещину, схватить за руку и увести отсюда, пока не поздно! Воистину, это будет самым удачным решением. Они согласились на переговоры, но кто же знал, что одно присутствие брата превратит Акилле в скованного чужой волей паяца? Валентино предупреждал, говорил… кардинал много чего говорил, но тайно прислал сюда своего гонца! Дженнардо положил ладонь на эфес сабли и поднял голову. Оборачиваться к Акилле жутко, оглядываться назад бессмысленно, он будет смотреть только на стоящее перед ним чудовище и придумает, как выйти из его логова живым. Капитан никогда не относился к Родриго с той, почти мистической, ненавистью, какую выказывали все вокруг, начиная от отца и заканчивая простонародьем, но в единый миг все изменилось. Кто, если не демон во плоти, мог превратить Акилле Ла Сенту, с его наглостью и шалым весельем, в эдакое чучело с застывшей гримасой на губах? Внезапная ярость и подтолкнула Дженнардо заговорить первым, хотя по этикету это полагалось сделать Реджио. Красный Бык, которому папаша в тиаре преподнес краденый титул, для него не герцог и не знаменосец святой матери церкви! Просто незаконнорожденный проходимец, которому повезло больше, чем прочим детям священников, каких в католическом мире тысячи.


– Внушительное вы нам предоставили сопровождение, синьор. Хотелось бы верить, что эскорт не превратится в тюремщиков или палачей.


Теперь они подошли так близко, что до Родриго можно было бы дотронуться. Бык определенно пошел в испанских Реджио, отсюда и несходство братьев. Широкие угольно-черные брови, светло-карие глаза, упрямый подбородок и стриженые под «цесарский» шлем короткие пряди с заметной рыжиной. Никаких овалов и теней – прямой, яркий и беспощадный.


– Я пригласил вас сюда лишь потому, что время дорого, и мне надоело тратить его на беготню за слишком слабыми противниками. Но вы, Форса, равно как и ваш дражайший братец, всегда отличались чрезмерной осторожностью, не так ли?


Должно быть, герцог Форса посоветовал бы сыну затолкать оскорбление во вражью глотку, но Дженнардо только фыркнул. Яснее белого дня: Акилле всю жизнь потратил, чтобы стать таким же, как старший брат, выучил все эти фортели и ужимки, но ему это не помогло. Римлянин рядом вдруг вздохнул коротко, благодарно и выпрямился. Хвала Пречистой Деве, ожил наконец! Никогда еще Дженнардо не был настолько рад слышать этот звонкий, язвительный голос, так не похожий на глухой тембр Родриго.


– Однако же слабые противники загоняли вас настолько, что вы выдохлись, ваша светлость, – Ла Сента поклонился издевательски низко, – и все же решили потратить ваше бесценное время на переговоры. Что ж, приступим! Драгоценным течением минут дорожите не только вы, смею сказать…


– С каких это пор ты зовешь меня светлостью, Акилле? – Бык улыбнулся холодно, а Дженнардо захотелось отойти в сторонку и посмотреть, какой из двух Реджио загрызет другого. Он бы так и поступил, не будь за его спиной Лаццаро, жалованья его парней, а у плеча – слишком самоуверенного дурня, что может угодить в собственную ловушку.


– Светлейший герцог ранее не жаловался на короткую память, – черты Акилле вновь опасно застыли, – с тех самых пор, как вы отказались считать меня братом. Отказались, подтвердив свое презрение пощечиной. И даже не одной.


Бастард быстро поднес руку к щеке, потрогал пальцами кожу, будто на ней все еще горели следы ударов. Растянул губы, пугающе повторяя улыбку Родриго:


– Жаль, в ту пору вы еще не были светлейшим герцогом и знаменосцем церкви, тогда б ваши затрещины посвятили меня в рыцари. В те времена этот пост подле святого отца занимал другой человек… и, к слову сказать, весь христианский мир убежден, что вы расправились с ним, дабы расчистить себе дорогу.


Вот это да! Дженнардо оставалось лишь сожалеть, что Господь не сотворил его двойника, потому как одна половина капитана Форсы страстно желала продолжения спектакля, а вторая громко требовала немедля прекратить ссору, грозившую сорвать переговоры. Казалось, Бык сейчас превратится в тигра и с рычанием кинется на наглеца, посмевшего попрекнуть его убийством родича. Кровь Джованни Реджио еще долго будет пятнать руки его брата, пролил он ее или нет. Но, прежде чем благоразумие Дженнардо одержало победу, Родриго справился с собой. Хлопнул Акилле по плечу, качая головой с таким видом, будто обращался к несмышленому ребенку.


– Вижу, мои затрещины не пошли в прок, братец. Тебя вообще мало били и слишком много баловали. Отец предоставлял вам с Жофри полную свободу, мать тряслась над тобой, и Луиза не отставала от нее – попустительство принесло печальные плоды. Жофри сидит как пристегнутый возле своей потаскушки-жены, а ты… – герцог Романьи презрительно щелкнул пальцами; конечно, Родриго давно знал то, что открылось Дженнардо в первые месяцы знакомства с Ла Сентой: бастарду невыносимо пренебрежение, –  еще не вырос из детских штанишек. Мелкие предприятия, грошовые войны, грабеж на большой дороге, как я слыхал… еще чуть-чуть, и я решу, что ты не Реджио.


Будто боевые мечи звенели меж братьями, Дженнардо слышал низкий гул… что ж, истина стара. Больнее всего задевают те, кто слишком близко и все про нас знает. Еще миг, и Акилле не выдержит, сорвав и попытку договориться, и собственные планы.


– Знаменосец церкви не может ошибаться, – Акилле спокойно поклонился, – я и в самом деле не Реджио. И, думаю, о капитане Ла Сенте люди будут помнить и тогда, когда папский род канет в Лету.


Братья молчали, разглядывая друг друга. Ну, пусть переваривают, теперь настал момент вмешаться. Дженнардо коснулся пальцами полей шляпы – любопытно, Родриго признает свой гардероб?


– Полагаю, обмен любезностями можно считать оконченным?


Бык обернулся к нему с такой гримасой, что не наблюдай Дженнардо подобное с начала весны, было от чего испугаться и прийти в ярость. «Кто вы такой, милейший, и какого черта вам нужно?» – Акилле приучил капитана не принимать всерьез напускное презрение. Чем явственней Бык его выказывает, тем сильнее заинтересован!


– Мы начнем переговоры здесь, или вы дадите нам возможность оценить убранство замка Беневенто?


– О да, я бы хотел познакомить вас с мадонной Леоной, – Родриго изобразил нечто с любым другим сошедшее бы за вежливость, – у нее слабость к проигравшим, знаете ли… а у меня слабость к ее желаниям. Прошу!


Бык первым шагнул к высокому проему из белого известняка, а мерченары невольно переглянулись. Леона Монтуори? Графиня Леона Монтуори делит досуг и постель с Родриго Реджио! Хоть один слух и в самом деле оказался правдой. Узкий коридор, где под слоем копоти проступали старые фрески, круто вел вверх, и, шагая вслед за братьями, Дженнардо старался разгадать новый ход. Для чего Быку знакомить их с любовницей? Прямая спина Акилле не могла дать ответ, но «собрат» по крайности перестал напоминать соляную статую. Галерея кончилась, и солдат в красно-желтом камзоле распахнул перед ними двери зала. Не слишком-то подходящее обиталище для самого богатого человека в Романье: прокопченные стены, огромный деревянный стол и такой же старый очаг замысловатой кладки. Люстра с полсотней свечей свисала над столом так низко, что свет бил прямо в глаза, и потому Дженнардо не сразу заметил сидящую в кресле женщину. Впрочем, капитан видел ее портреты не единожды, и теперь сердце невольно забилось быстрее. Несравненная красавица прославилась еще в четырнадцатилетнем возрасте, когда один из Колонна, возжелавший девицу, пошел войной на замок ее отца. Леона отговорила кавалера от штурма, пообещав ему руку и тело, и их обвенчали в придорожной часовне, но через год Колонна умер, а красотка оттяпала у родственников столько золота, что без нового мужа богатство было не защитить. Граф Монтуори взял на себя заботы о вдове – он был молод, хорош собой и рвался воевать, как, впрочем, и Колонна, – но Леона далеко не каждому по зубам… жена толкала графа на немыслимые авантюры, а он млел у ее ног – до тех пор, пока за ним не пришла безносая. С тех пор вдова успела вскружить головы многим, начиная от французского короля, которому она стоила изрядного удела в Провансе. Корона лишилась богатых земель, зато Леона удвоила состояние. Позже красавица стравила меж собой двух весьма почтенных кардиналов, да так, что папе пришлось вмешаться. Как понтифик наставлял на путь истинный женщин, было известно каждому, но вдова выманила у Адриана титул для сына и помахала ему ручкой. Паучиха, заморившая двух мужей! Желанный приз для каждого, кто сумеет его удержать! Женщина, читающая наизусть Платона и Катулла, сама сочиняющая верши, что пришлись по душе Лоренцо Великолепному! Женщина, чья красота для любого мужчины – все равно что огненный бич! Женщина, публично поклявшаяся, что никто, кроме покойных супругов не касался ее тела! Все это пронеслось в голове у Дженнардо, пока Леона по французскому обычаю протягивала ему руку для поцелуя. В двадцать четыре года графиня была хороша и свежа, как юная пастушка, но строгий черный бархат с серебряной отделкой и блеск драгоценностей в высокой прическе отвергали все мысли о селянах. Полная грудь в низком вырезе, белизна кожи и крошечная родинка на плече. Живые темные глаза, алый крупный рот и небольшой задорный носик. Леона подала руку и Акилле, а после протянула ее вставшему за креслом Родриго. Но, в отличие от капитанов, герцог Романьи действительно коснулся узкой кисти губами, задержался там, где бьется пульс. Перевернул ладонь и вновь поцеловал, а графиня гортанно засмеялась. Эта женщина – все равно что корона на голове, все равно что сожженный тобой Лувр иль Альхамбра. Родриго Реджио показывает всем, что в мире нет того, кто добился бы большего. Так-так…


Обменявшись малозначащими замечаниями, все четверо почти в полном молчании пили принесенное слугами вино. Разумеется, мальвазия была превосходной, кто бы сомневался. Герцог рассеяно обронил, что в угоду «моей госпоже Леоне» он приказал купить двадцать бочек напитка богов у греческих торговцев. Графиня, сияя глазами, заверила, что ценит внимание к ее капризам. Красотка, легко обводящая вокруг пальца королей и пап, ластилась к ногам Красного Быка. Вот загорелые руки герцога легли на ее плечи, и белизна не тронутой солнцем кожи засветилась еще ярче. Нескромная ладонь почти проникла за корсаж – к мягким, налитым округлостям, – а Леона будто не замечала, что ее выставляют напоказ, точно призовую кобылу. Лишь быстро опустила ресницы, с греховным и тайным удовольствием следя, как хозяин ласкает ее… выставляет напоказ! Ну, конечно же! Облегчение было столь сильным, что Дженнардо прошиб пот, и бокал венецианского стекла едва не выскользнул из пальцев. Братья так похожи, что просто страшно. Акилле Ла Сента, будучи банкротом, что держится лишь за счет грабежей своих распоясавшихся молодчиков, снял замок Сант-Анжело Нуово, устроил прием с танцами, нацелился на самую красивую куртизанку Лаццаро и осыпал кастрата драгоценностями. Родриго Реджио показал им полный двор преданных ему вояк и женщину, которую не смог купить Карл Восьмой, женщину, пьющую баснословно дорогое вино, тающую в его объятиях… Какая беда висит на вороте старшего сына папы римского, что он так отчаянно пускает пыль в глаза?


Акилле в своем кресле хранил непроницаемое выражение, и трудно было сообразить, понимает ли он суть происходящего, или сходство застит ему зрение? Разливавший вино слуга скромно отошел в угол – все ясно: Бык не предложит им ужин до тех пор, пока не навяжет свои условия. А для этого мерченары должны поверить, будто человеку, принимающему их у себя, подвластно все, и даже больше. Чтобы не вздумали брыкаться!


– Мадонна, разговоры мужчин о войне скучны. Решайте, хотите ли вы остаться или позволите присоединиться к вам позже? – Родриго выпроваживал любовницу весьма настойчиво, просто-таки по-солдатски. Графиня уже сыграла свою роль, и удачно – во всяком случае, Дженнардо едва не попался на крючок. Ладонь герцога последний раз погладила высокую грудь, а Леона поставила бокал на край стола и засмеялась. Возможно, красавица так легкомысленно держится лишь потому, что любовник пояснил ей правила игры, и авантюристка приняла их с радостью.


– Позволю только в том случае, если вы обещаете мне, что столь приятное знакомство с нашими гостями будет продолжено, – графиня поочередно одарила капитанов улыбкой, полной соблазна. – Синьор Форса, я встречалась с вашей тетушкой Камиллой, она много о вас рассказывала. Синьор Ла Сента, вы удивительно походите на свою матушку, не зря она славилась красотой. Буду рада увидеть вас вновь.


– Свидание будет зависеть оттого, насколько у этих синьоров светлая голова, моя госпожа, – голос Родриго ничем не выдавал беспокойства и напряжения, но, мать пресвятая Богородица, герцог вообще не позвал бы их сюда, не будь у него неотложной необходимости закончить войну! – И насколько быстро они согласятся на мои предложения. Но не сомневайтесь, каждая минута разлуки с вами для меня мучительна.


Только Реджио мог произнести столь интимный комплимент так пренебрежительно. Ясно, он уже насытился и мог бы сменить любовницу, как делал всегда, но Леона – превосходная ширма. И все же он еще хочет эту женщину, ибо прощальный взгляд, брошенный на крутые бедра под складками бархата, был достаточно красноречив. Проводив графиню до дверей, Бык вернулся к столу и, не глядя на гостей, плеснул себе вина. Все, сейчас он отпустит и слугу. Дженнардо украдкой посмотрел на Акилле – тот сидел все так же неподвижно, будто собирался с силами, готовясь выдержать бой. И вот с мелодичным звоном герцог опустил пустой бокал.


– Терпеть не могу мальвазию. Что ж, синьоры, давайте побеседуем.


Страх и злые, завораживающие чары могущества и успеха – в этом искусстве Родриго Реджио достиг мастерства виртуоза. Красный Бык ставил спектакли для одного актера – самого себя –  и на своих условиях. Неудивительно, что при всем коварстве и жестокости его считали благородным врагом и бесценным союзником. Легко прослыть таковым, предлагая незамысловатый выбор: сдаться с секирой у шеи или быть зарезанным без пощады. Мерченары Лаццаро могут считать себя счастливчиками – им сей выбор предоставили.


– Я буду говорить с вами как с умными людьми, – Родриго стоял у стола, высокий и прямой в своих черных одеждах, и на миг у Дженнардо появилось желание встать в знак уважения к титулу. Что б там не говорили ди Марко и прочие, этому «наследнику Цезаря» власть была к лицу. Но, увы, чары рассеялись, игра Быка пропала даром, и все, чего хотел капитан Форса – это уйти из замка Беневенто живым. А пока можно сделать вид, что не замечаешь уловок, с помощью которых их враг царит над иными смертными. – Но повторю свои доводы всего лишь раз. Советую слушать внимательно.


Убедившись, что он так и будет торчать над сидящими гостями, будто колокольня на пепелище, герцог опустился в кресло, в котором прежде восседала его любовница.


– Форса, ваш отец слишком далеко и не узнает, на каких условиях вы сдадите мне город. Позже вы сможете придумать подходящую историю. Акилле, мне достаточно известно о твоих похождениях, чтобы предположить: ни одной живой душе не захочется вступиться за тебя, – Бык не делал разницы между прямотой и оскорблениями – отнюдь не новость, но Дженнардо стало весело. – С тобою, брат, я хочу потолковать наедине, а пока послушаем, что скажет наш бывший родич.


Акилле протестующее вскинул ладонь, но Родриго предпочел не заметить этот жест и обернулся к Дженнардо:


– Форса, вы отведете свои войска на южный берег Лацци и здесь, в замке Беневенто, получите расчет, как если бы вас нанял не кардинал Лаццарский, а я сам. Вам также будет причитаться премия… ну, скажем… по пять флоринов за голову. Сколько у вас солдат? – низкий голос герцога звучал до крайности небрежно, и Дженнардо ответил в том же тоне:


– Мы не в лавке купца и торгуемся не за бочки с вином. Я бы не назвал вам число моих солдат, даже если бы согласился…


– В случае отказа я утоплю каждого из ваших вояк в Лацци, а сами вы будете повешены на воротах замка Беневенто. Вы резво удирали от меня по долине, не спорю, но теперь я начал утомляться, – воистину, угрозы у Быка выходили куда лучше, чем посулы. Итак, лезвие уже давит на горло, вот-вот брызнет кровь. Будь Дженнардо один на один с Реджио, он бы знал, что делать, но как поведет себя Акилле? Ясно только одно:  отказавшийся от «благородного предложения» выйдет из замка лишь ногами вперед, и Бык забудет про заложников. Согласившийся станет уплетать с Быком куропаток за этим столом и пить мальвазию в обществе Леоны.


– А что вы предложите мне? – негромко спросил Ла Сента, и что-то горячее толкнулось в сердце. Акилле сидел очень прямо, склонив голову так, что кружева почти закрывали узкий подбородок. – Я хочу знать и принять решение прежде, чем мой собрат примет свое.


– Тогда я попрошу синьора Форсу подождать за дверью…


– Нет! – Акилле подался вперед, а Бык удивленно сдвинул брови – очевидно, давненько никто не позволял себе перебить знаменосца церкви! – Вы скажете все сейчас, или я не стану слушать вовсе. Годы назад вы унижали меня публично, теперь я желаю послушать, изменился ли ваш набор оскорблений. Ради этого я приехал сюда, что бы вы там себе не вообразили. Вероятно, вам показалось, что младший братец раскаялся и готов целовать вам руки, добиваясь прощения?


– А это не так? – слишком яркий здесь свет, Родриго Реджио, вот в чем твоя беда. Дженнардо отлично видел складки, что залегли у жестких губ, и знакомо сжались пальцы на нагрудной серебряной цепи. –  Мне не нужно, чтобы ты целовал мне руки, будто слуга. Я хочу вернуть себе брата.


Резкий, издевательский смешок словно в клочья разорвал последнюю фразу, и Акилле вновь выпрямился, прилип спиной к резному дереву.


– И во сколько же вы оценили брата, ваша светлость? Я получу по шесть флоринов за голову? Может быть, по десять? Сколько стоит ваша братская любовь?


Дженнардо дал бы дюжину золотых за каждого наемника в банде Ла Сенты, лишь бы понять, что затеял римлянин, но тот смотрел только на герцога. А Красный Бык расхохотался – почти искренне:


– Кровь Христова! Ты все тот же горячий дурной мальчишка, Акилле! – смех вдруг пропал, и в светло-карих беспощадных глазах Дженнардо увидел, что и Родриго Реджио доступны жгучие сожаления. – Ты и твои люди перейдете ко мне на службу. Я помирю тебя с отцом, он будет ждать нас… после того, как мы войдем в Лаццаро. Разве не этого ты хотел?


Хотел?! Откуда Бык мог знать о предательских намерениях Ла Сенты? Ружерио сказал, будто пожилой священник приезжал к Родриго от имени Валентино ди Марко и, потолковав с посланцем, герцог пошел на переговоры. И сержант-гасконец, преданный Акилле до гробовой доски Бальтассаре, исчез еще из крепости, а римлянин так и не пояснил, куда тот девался. Пользуясь тем, что братья заняты друг другом, Дженнардо положил руку на эфес сабли. Одного из Реджио он успеет убить, прежде чем сюда ворвутся «красно-желтые». Лезвие бесшумно скользило в ножнах, но, сжав зубы, Дженнардо заставил себя остановиться и слушать.


– Я хотел посмотреть на тебя, –  Акилле медленно цедил слова, – что ж, посмотрел. Скажи мне, Родриго, какие обстоятельства заставили тебя передумать? Не ты ли заявил мне, что брат-мужеложец тебе не нужен? Забавно, тогда я даже не знал, что означает это выражение. Мужеложец… Я всего лишь любил тебя и посмел не скрывать…


– Довольно, – герцог сжал руку в кулак, –  ты потерял всякий стыд. Я не позволю тебе позорить и себя, и меня. Форса, прошу вас оставить нас наедине…


– У меня нет тайн от синьора Форсы, – сухо перебил Ла Сента, и быстрый, острый взгляд герцога сказал Дженнардо, что тот все понял, – вероятно, я никогда более не увижу тебя, Родриго, и хотел бы добиться ясности. Ты желаешь получить Лаццаро на подносе, я же желаю получить правду.


– Правду? – судя по всему, больше всего на свете Родриго сейчас хотел вновь отхлестать младшего братца по роже. – Все эти годы я убеждал себя, что заблуждения твои прошли, но вижу, как ошибался. Отодрать какого-нибудь бродяжку или обученного отдаваться за деньги, как делали древние имперцы, отчего нет? Это все равно, что сунуть шлюхе, и пусть у меня другие вкусы, я способен понять. Но самому лечь вниз, похваляться?.. Ни один мужчина, достойный своего имени, достойный носить оружие, не посмеет признаться в подобной мерзости. Даже флорентийские[28] хлыщи, что поносят меня на всех углах, скрывают свои позорные страстишки. Черт возьми, Акилле, да меня тянет блевать от мысли, что мой брат…


– Значит, брат-мужеложец тебе по-прежнему не нужен? – Ла Сента поднялся, выдохнул сквозь зубы и взял со стола перчатки и шляпу. –  Сказано ясно и четко. Полагаю, нам больше нечего здесь делать, Дженнардо. Если только ты не намерен сдать его светлости город, в чем я сильно сомневаюсь. Идем отсюда.


Римлянин обернулся к Родриго, а тот, прищурившись, рассматривал брата, будто арабскую диковинку:


– Вы ведь дадите нам уйти, ваша светлость? Вам уже случалось убивать гостей, но тогда гости не держали при себе заложников. Клянусь вам, наши люди получили недвусмысленный приказ, и ваши офицеры умрут мучительнойсмертью, если мы не вернемся до рассвета, –  Ла Сента ловко подцепил пальцем цепочку нательного креста, и коснулся губами распятия. –  Да услышит меня Господь!


Дженнардо встал с трудом – у него подкашивались ноги. Акилле не предатель –  или просто набивает цену?.. Но тогда, тогда… Валентино уведомил герцога, что его брат готов пойти на переговоры, сдать город… боже правый, для чего кардиналу это было нужно?! Валентино имел основания считать, что римлянин ухватится за возможность вернуться в семью и в самом деле предаст? А капитан Форса не должен был оказаться на этих переговорах, ведь прелат заклинал его именем церкви не соглашаться на них! Успение Богородицы завтра, уже на рассвете в Риме случится нечто такое, что отвлечет Быка от Лаццарской долины. Да что там – Быку уже сейчас не сладко, иначе для чего понадобился спектакль, выставленное напоказ могущество и блистательное будущее. Очевидно, папа Адриан велел сыну вернуться в Рим и охранять престол Святого Петра, а послушный наследник торопится завершить кампанию – пусть не силой, но подкупом. Через несколько дней в замок Беневенто влетят гонцы со страшной новостью, братья Реджио останутся без поддержки родителя, капитан Форса выиграет время и спасет город. Превосходный план. Просто бесподобно, Тинчо, и ты стал бы лучшим папой из всех, кто носил тиару. Разыграно как по нотам, и даже в подлости кардинала не упрекнешь. Он не заставлял Акилле предавать, тот сам должен был выбрать судьбу, и вот тут Его Высокопреосвященство, похоже, сел в лужу.


– Так вы разрешите нам откланяться? – теперь уже Ла Сента разглядывал Быка в упор. –  И засвидетельствуете наше почтение мадонне Леоне?


– Постой, –  глухо бросил герцог и поднял сумрачные глаза, – в эту дверь можно выйти только раз, Акилле. И лучше иметь брата-мужеложца, чем не иметь братьев вовсе. Ты слышал меня?


– Слышал, – кивнул Ла Сента и встряхнул взмокшими у висков кудрями, – но почему?..


– Время идет, течет, проклятое, как вода сквозь пальцы, – Родриго поднял руку, словно зачерпнув из невидимого потока. Даже будь в зале толпа, сын папы говорил бы только для себя и для Акилле, и Дженнардо невольно восхитился такой уверенности и самообладанию. – Мне скоро тридцать, а время все быстрее… отец хотел, чтобы я сменил его, а Хуан стал править Италией. У нас была хорошая семья, лучшая на свете. Хуан погиб, и ты знаешь, что я отдал бы все, чтобы найти и покарать его убийц! Луса не желает меня видеть, Жофри… хм, только трус и мягкотелый подкаблучник хуже мужеложца. Я один. Меж отцом и тем, что судьба мне уготовила. У меня остался только ты, Акилле. Ты – Реджио. Ты мой брат.


Никто не смог бы смеяться над горькой силой этих слов, и Ла Сента не смог также. Поднес ладонь к губам, сглотнул тяжело и ответил:


– Тогда, в замке Святого Ангела, я и впрямь целовал бы тебе руки, Родриго… догадайся ты сказать, –  римлянин отступил на шаг, железной хваткой вцепился в локоть Дженнардо, –  а теперь я выйду в эту дверь. Прощай.


Герцог стремительно схватил небольшой молоточек, что лежал на столе поверх бронзового круга. Час признаний окончен, черта подведена, и «красно-желтые» схватят не брата Родриго Реджио, но злейшего врага. И незадачливого капитана Форсу вместе с ним. Прости, Тинчо, я сяду на твою идею, как неумелый всадник садится за спиной опытного наездника. Акилле не предал, и шалая кудрявая башка не полетит с плеч, если я смогу…


– Синьор Реджио! Мы действительно уйдем сейчас, но лишь затем, чтобы без помех обсудить ваши предложения и подумать, – молоток замер над кругом, губительного звона не последовало, и Дженнардо немного перевел дух. Акилле рядом дернулся, точно его ужалили, и пришлось стиснуть его кисть так, что кости затрещали. Молчи, болван, молчи, ты мне дороже… ну, не жизни, конечно, но чести – определенно. У мужеложцев, как известно герцогу Романьи, чести нет, так кто же будет виноват, если Бык клюнет на приманку? – Вы не знаете наших людей, но среди них есть те, кто может сорвать любые, самые здравые планы. Гасконцы весьма ненадежный народ, не правда ль, синьор Ла Сента? Если плата покажется им недостаточной, они останутся на службе у Лаццаро, и грош цена тогда нашим договорам.


Бык слушал внимательно. Даже не отпустил презрительной шуточки насчет мерченаров, неспособных держать в узде свое зверье, – Родриго не разменивался на мелочи. И только губы дрогнули, показывая отвращение. Дьявол знает, что думал герцог о гордости своего брата, но гордость Дженнардо Форсы в этот миг летела к бесам. Горячий юнец может швыряться выгодой  и собственной шкурой ради красного словца, а старший и матерый товарищ уже все просчитал и оценил свою шпагу и кровь лаццарцев. Да будет так. Главное – дождаться Успения и гонцов из Рима. И узнать, куда все же подевался сержант Бальтассаре.


– Синьор Реджио, мы будем готовы подписать новый договор найма через… через пять дней после торжества Пречистой Девы. И заклинаю вас принести наши извинения мадонне Леоне!


****

Ночной летний ветерок гремел, будто трубы Судного Дня, и хлестал в лицо с мощью урагана в зимнем море. Мешком свалившись на влажную траву, Дженнардо чувствовал себя так, словно выбрался из утлого суденышка, что сутки швыряли яростные волны. В непроглядном небе мирно сияли звезды, от Лацци несло тиной, и громко храпели кони. Они вырвались. Живыми ушли из логова, и пусть Красный Бык ждет пятого дня… Аминь! Солдаты охраны один за другим разворачивали лошадей, спешивались, недоуменно переругиваясь, а Дженнардо растянулся во весь рост. Пусть портятся камзол и штаны из разграбленного обоза, все равно Родриго счел ниже своего достоинства заметить собственные тряпки на врагах. Напрасно Акилле старался уязвить, ха-ха! Хотелось смеяться беспричинно, как в детстве, и Дженнардо закусил губу. Запрокинул голову, потерся затылком о мягкий дерн и дышал, дышал, с наслаждением втягивая в себя речную свежесть. Стройный силуэт заслонил звезды, и острый носок сапога небольно врезался под ребра.


– Паскуда, – Акилле пнул его еще раз, – все Форса лжецы со змеиным языком.


– Уже второй раз я спасаю твою шкуру, – спорить было лень, вообще все чудовищно лень. Сейчас бы просто повалить мерзавца рядом и почувствовать его запах, ощутить непокорные бедра под собой.


– Знаю. И мне хочется убить тебя за эти благодеяния, – видно, у Господа есть особая мерка для Реджио, они скроены на один манер. Добиться своего любой ценой – и пусть огнем горят все прочие. Акилле сводил давние счеты с братом, и ему было безразлично, что он тянет Дженнардо и их людей за собой. Замок Беневенто уже пропал в ночи, даже факелы на мосту скрылись за темными ветвями. Бык не послал погоню, не передумал. Последнее милосердие для родича, не иначе. Через пять дней герцог объявит их лжецами и личными врагами, и тогда всей Италии не хватит, чтобы сбежать. В густой траве трещала какая-то ночная мелюзга, и Дженнардо, не глядя, хлопнул ее ладонью. Вытащил плащ из-под себя, растянул его рядом. Сделал Ружерио знак спешиться и расставить людей полукругом. Проследил за тем, как один из дозорных понесся к Лацци, и только потом негромко сказал:


– Сядь.


Римлянин свалился на расстеленный плащ, будто ноги его не держали. Лучшее, что они могут сделать сейчас – это убраться к своим наемникам и отслужить мессу за предприятие Валентино. А лучшее, что может сделать Дженнардо Форса… да просто никогда больше не видеть Акилле Ла Сенту!


– Тебе довольно такой мести?


Бастард ковырял каблуком землю и не отзывался.


– Ты хотел, чтобы Родриго просил тебя вернуться, и своего добился. Поверь мне, будет лучше, если ты примешь его предложения…


– Разве не слышал его слова?! – спокойствие было обманчивым, раз Акилле тут же заорал в полный голос: – Родриго презирает меня! До сих пор считает выродком, позорящим семью! Так он мне и говорил тогда: «Ты одним своим дыханием порочишь имя Реджио! В нашем роду не было содомитов и не будет, клянусь своей шпагой». Мой старший брат, понимаешь, Рино? Я готов был сдохнуть за его улыбку, за минуту разговора с ним… сидя за уроками, я думал только об одном: заглянет ли он вечером ко мне…


– Ты признался ему?


– Сказал, что люблю его, – Акилле задрал подбородок, будто брат все еще стоял перед ним, –  мне было семнадцать, конечно, я нес нелепый, смешной бред… и все же…


В тишине неведомая тварь растрещалась в траве на редкость оглушительно. В такую ночь, под звездами, самое время говорить о любви. От горечи во рту захотелось сплюнуть. Они молчали и молчали, а над рекой медленно поднимался туман.


– Ну а сейчас?..


– Что «сейчас»? – да уж, байку о Хасане из бастарда не приходилось вытягивать клещами! Мужчина не задает другому мужчине подобных вопросов, но кое-что следует узнать.


– Дьявол тебя побери, Акилле! Чего еще я должен ждать? Братского примирения и счастливых объятий? Или мести Реджио? Не находишь, что после того, как ты втянул меня в это ослиное дерьмо, я имею право задавать вопросы?


– Воистину, тебя можно терпеть, лишь когда ты молчишь, –  процедил римлянин, –  но стоит тебе открыть рот, как я начинаю тебя ненавидеть.


– Отлично! Ты дал Быку понять, что я твой любовник. Ради того, чтобы швырнуть ему в лицо свое падение, ты, гхм, расстался со своей девственностью сзади?


– Еще слово, и ты здесь останешься навечно! Рыб кормить! – Ла Сента попытался вскочить, рука его метнулась к бедру, но Дженнардо успел перехватить горячее запястье. Притянул содрогающееся тело к себе, заставив прижаться лицом к грубой ткани камзола. Дернувшись раз, другой, Акилле смирился и пробормотал полузадушено: – Разве ты мне не любовник? – засмеялся со всхлипом. –  Мне до сих пор трудно сидеть в седле! Я хотел знать, как такое бывает… а если бы не узнал, если бы тебя не было рядом, я бы не смог сказать ему то, что сказал. А теперь меня точно выстирали и выкрутили, и я не знаю, куда идти дальше…


– Для начала мы попробуем убраться отсюда, – не удержавшись, Дженнардо быстро ткнулся губами в ямку за маленьким ухом и услышал довольное сопение.


– С тобой тоже так было? – Акилле поднял к нему лицо, и захотелось сделать вид, будто вопрос задан не на чистейшем итальянском.


– Нет. Нет… со мной все случилось иначе, но я предпочел бы твою историю, – сотню раз ему приходило в голову, что открытое презрение Сантоса Аранды к любви итальянского наемника спасло бы их обоих. Родриго куда милосердней Сантоса – он не считал, что скверну очищают огнем. Все, отмеченные мерзостью, презирают и ненавидят друг друга и самих себя. И вершат грех в стыдной темноте, боясь признать под солнцем. Все ли? Гордый мальчишка, замерший в его объятиях, смеялся над постулатами Валентино ди Марко и святой матери церкви! Предпочел умереть в подземельях Беневенто за право говорить о своей любви открыто и не носить клейма позора… что бы Акилле ни задумал, одна эта храбрость стоит уважения. Ну, и помощи, конечно. Требуется удержать Ла Сенту от глупостей, до того как в Лаццарскую долину приедут гонцы.


– Родриго отказался от меня, вынудил бежать. Я потерял семью, – Акилле завозился у него в руках, потерся щекой о плечо, – ты и представить себе не можешь, как это было…


– Ну, зато Родриго дожил до этого дня, и ты мог говорить с ним. Видеть его. Знать, что на земле вы дышите одним воздухом, – довольно, наконец! Рядом с Акилле запах гари отступает, только вот пламя горит еще ярче. – Он попытался спасти тебя от ада, как и положено хорошему брату…


– Ты действительно веришь в то, что нас ожидает ад? – бастард отстранился, уже готовый спорить. Неугомонный остолоп!


– Не знаю. Иногда мне кажется, будто ничего нового я в гостях у нечистого не встречу, – со смешком Дженнардо подтолкнул римлянина в спину. – Вставай. «Кроликам» пора удирать.


****

– Отец говорил: «У меня четыре принца и одна принцесса – лучшие дети на свете!» И подзывал нас к себе, обнимал, даже не сняв одежд понтифика. Мы, младшие, кидались к нему, висли на плечах, болтая ногами и визжа от радости, а Хуан и Родриго подначивали нас орать громче. Садились вместе ужинать, и отец всегда запрещал нянькам уводить нас до того, как подадут вино и сладкое. Он уверял: «Каждый должен получать заслуженное», –  и, оглядывая наши перепачканные сиропом мордашки, повторял: «Бог любит меня. Любит Реджио». Я вырос, свято веря в слова отца. Мы все верили, и Родриго до сих пор не сомневается, что б ему там не чудилось… Господь поставил Реджио править католическим миром, отец добился этого годами борьбы, великими жертвами, и мы обязаны были не растерять плоды его усилий, – Акилле таким взглядом обвел замызганные стены харчевни, будто надеялся, что старая кладка и дерюга исчезнут и перед ним откроются стены замка Святого Ангела над водами Тибра. Путая разведчиков Быка, мерченары возвращались в крепость деревенской дорогой, и придорожная остерия подвернулась весьма кстати. Накрыв на стол, хозяин с хозяйкой испарились – дабы наемники не потребовали слишком многого. В деревнях их не встречали, точно дорогих гостей, но и всадить вилы в спину не рвались.


– Они нарочно подали нам граппу, воняющую жженым сеном, как думаешь? – бастард ткнул пальцем в наполовину опустевшую бутыль и покосился на широкую хозяйскую постель, ради знатных постояльцев накрытую новым покрывалом. – Должно быть, в тряпках полно вшей…


– Зато козленок дивно хорош, – примирительно буркнул Дженнардо и вытер испачканные жиром руки о льняное полотно. – Брось, селяне боятся, что мы начнем задирать подолы их девкам, и готовы скормить нам самих себя… Акилле, ты… рассказывай дальше. Я хочу знать.


– Зачем? Чтобы сравнить мой рассказ с ворохом грязных сплетен? – бастард обернулся к нему без улыбки. – И ты поверишь мне, а не своему отцу, брату и всей Италии?


– Мне нужно понять, что делать дальше. Говори, а после мы проверим, водятся ли тут вши.


Ла Сента потер ладонями виски. Он выглядел измотанным, но Дженнардо знал, чем лечится подобная хандра.


– Так было в детстве, а потом отец почти перестал обращать внимание на меня и Жофри. Он так смотрел на нас… будто думал, что старшим его сыновьям мы и в подметки не годимся. Он хотел сделать из Хуана полководца, повелителя Италии, Родриго прочили папский престол, ну а младшие только путались под ногами до брачного возраста. Я хорошо помню, как в тринадцать лет пожалел о том, что не родился девушкой. Луизу отец любил просто так – просто потому, что она красива и добра. Однажды я увидел, как Родриго помогает Лусе с вышиванием: она распутывала нитки, наматывая целые мотки ему на руки, а он таял от счастья, точно в мире нет занятия интересней. В моем обществе Родриго через две минуты начинал зевать и злиться! Я смотрел, как он поправляет ее косы, дотрагивается до обнаженных плеч, и понял вдруг… понял, что хочу оказаться на месте Лусы. Хочу настолько, что больно в груди. Годы прошли, прежде чем я уразумел, как можно добиться внимания Родриго, Быка Реджио… нужно стать сильнее его, и только так! Или уж насолить достаточно для того, чтобы он пожелал моей смерти. А тогда… ты и представить не можешь, какие глупости я творил.


Акилле потянулся к бутылке – ничего, пусть напьется. Утром ему станет легче.


– Следил за ними – за Родриго и Лусой, за Хуаном. Жофри было наплевать, а я все видел и понимал. Им – старшим – достанутся почести и награды, мы же вечно будем в тени. Ну и… Лусе, моей сестре, моей любимой сестре… на веки вечные достанется сердце моего любимого брата. Меня не существовало для них. Вообще не существовало…


– Твои брат и сестра…


Акилле выпрямился, едва не опрокинув бутыль и тарелки. В темных овалах разлилось знакомое опасное золото.


– Ты обещал верить, хотя бы слушать! Они любили друг друга, верно. Родриго сказал однажды, что в положении кардинала есть одна хороша вещь: прелату никогда не придется жениться. А он не желал вести ни одну женщину под венец – таковы его собственные слова! – потому как в мире нет другой Луизы Реджио, а брат не женится на родной сестре. Но никакого греха, как ты выражаешься, меж ними не было. Повзрослев, я понял, что подобное даже не приходило им в голову – в чистоте и заключалась сила их любви. Телесная страсть эгоистична, разделенная постель разрушила бы чудо… но все напрасно, и сейчас Луса в своей Ферарре лишь оплакивает Родриго. Она не способна ненавидеть, хоть и Реджио по крови. Семья растоптала ее первый брак, но она не любила твоего брата, Рино, а вот Альфонсо Арагонский чем-то задел ее чувства. У них родились дети, они были счастливы. Родриго убил ее мужа, и Луса забыла того мальчика, который качал ее на качелях и дарил охапки цветов. Теперь моя сестра живет с четвертым супругом, и ей все безразлично.


– А ты еще отрицаешь грех и воздаяние, – пробормотал Дженнардо, – священник не должен иметь детей, и Господь карает его. Парочка зарезанных зятьев, и Бык никогда не отмоется от клейма убийцы брата.


– Родриго не убивал Хуана, – Ла Сента улыбнулся наконец – лицо его было серым, точно припорошенным дорожной пылью, но крепчайшее виноградное пойло давало себя знать: на скулах разгорались алые пятна. – Они могли ругаться и спорить, Родриго считал, что Хуан плохо ведет военные дела семьи,  но никогда бы не подняли оружия друг на друга. Пойми, кровь Реджио – вот, что объединяло нас в войне со всеми знатными семьями Италии! Нас так ненавидят и так жаждут сжить со свету, что родня для любого из нас свята. Тем паче Родриго не мог бы убить Хуана в ту ночь – я клянусь тебе в этом нашей победой! – он до рассвета просидел в доме матери вместе со мной и Лусой. А когда тело Хуана нашли, Родриго… это выглядело так, будто его самого искромсали ножом.


– Несколько часов назад ты сам попрекнул Быка той смертью, – напомнил Дженнардо, – ты обвинил его в гибели Хуана, я слышал.


– Я хотел сделать Родриго больно, – Акилле заморгал растерянно, почти жалко, – очень больно, чтобы рассчитаться за все… ничего нельзя вернуть и поправить, Рино, а я будто проснулся. Я спал много лет!


Ла Сента поднялся и тут же, качнувшись, прислонился к испещренной пятнами стене. Откинув голову назад, он продолжал шепотом, проглатывая слова так, что Дженнардо едва понимал его:


– Я таскался за ним тенью. Боясь лошадей, выучился ездить на самых норовистых, чтобы только не отставать от него. Часами терзал учителей фехтования, чтобы брат похвалил меня! А ночами мечтал, как он дотронется до меня, как касался Луизы… с такой же нежностью и восхищением. Украл его платок и прятал под подушкой. А он лишь трепал меня по макушке при встречах! Младший несмышленый братишка… И однажды я решился на признание. Я не просил его ни о чем, только принять мою любовь. Восхищался им – каждым движением и взглядом, оттого, видно, он подумал, будто я хочу лечь под него… или любого другого… но мое тело было невинно, как у Адама до грехопадения – да что там! – ничего, кроме улыбки Родриго, я не желал… и плохо представлял себе, что еще мужчины могут делать друг с другом… до нашей встречи, Рино.


Акилле оттолкнулся от стены, засмеялся, точно помешанный. Ну да, так и есть, пьяный мальчик сходит с ума.


– Мавр Хасан… я выдумал сотни таких историй, чтобы не презирать себя! Мужеложец! Правда в том, что любая самая глупая выдумка лучше отверженности. Пусть обвинение Родриго не будет напрасным – так я думал все эти годы… и искал того, с кем мне захочется… но тогда он точно извалял меня в навозе. Отхлестал словами – и ушел. Я не мог смириться. Просто не мог жить в Риме – рядом с ним. И добился гнева отца. О, папа Адриан показал справедливость к заблудшему отпрыску! Меня отправили в монастырь, и я, точно зверь, кидался на беленые стены. Швырял монахам миски с едой, отказывался ходить на службы и поносил Бога. Они не чаяли избавиться от меня, и один монашек выпустил папского бастарда на волю. Дальше ты знаешь.


Дженнардо поднялся, обошел шатающийся стол. Граппа в этой захудалой остерии выдержана на совесть – бедная комнатенка, с занавешенным дерюгой окном и единственным светильником пред образом Марии, сейчас выглядела не хуже бальной залы в палаццо Бьянко. Акилле выжидающе смотрел на него, часто-часто облизывая губы. Не было ничего проще, чем накрыть яркий рот своим. Римлянин тут же вцепился в его бедра, шире расставляя ноги, наваливаясь всем телом.


– Я думал, что, если расскажу кому-то о причине своих поступков, человек сей с проклятиями сбежит от меня, – Ла Сента попытался встать прямо, не выходило, и он вновь качнулся к Дженнардо.


– Может, я и сбежал бы, но демоны не пускают, – Акилле – не Сантос, ничто не повторяется под небом, нужно твердить себе это постоянно, тогда страх исчезнет. Заткнется, пусть ненадолго. – А теперь послушай меня… Твоя семья могущественна, а Родриго не успокоится до тех пор, пока вся Италия не ляжет под его сапоги. Не примирившись с ним, ты вскоре начнешь сожалеть. Твоя гордость уже получила по распискам, ты заставил брата просить – и довольно! Решай: Реджио ты или Ла Сента. Решай сейчас.


– Зачем ты говоришь так? Разве ты хочешь?..


Дженнардо сжал в горсти короткие вьющиеся пряди, притянул Акилле к себе. Если бастард послушается совета, все будет кончено. Не того ли ты и добиваешься? Так боишься того, что рождается в этой комнатушке, рождается меж вами, и ты не в силах ничего изменить? Беги, беги, будет хуже! Упрямые демоны хохотали прямо в голове, и в смехе их звучало торжество.


– Не хочу! – Дженнардо просунул колено между раздвинутых бедер римлянина, и тот, сведя ноги вместе, принялся тереться об него. – Но я знаю, что делают с людьми сожаление и раскаянье. И не хочу повторенья!


– А я хочу выбить из тебя дурацкий страх! – Акилле потянулся к его ремню. –  Ты достаточно изводил меня им… больше не позволю! Реджио или Ла Сента… я – это я! И я больше не открою запертую дверь.


Им повезло, что хозяева харчевни убрали светильник подальше, иначе быть бы пожару. Раздев друг друга прямо у стены, они попросту смели посуду со стола, и Акилле едва успел подхватить бутыль граппы. Замерев вплотную к шершавой столешнице, терпя занозы, лапали друг друга. Покатые плечи, мягкая дорожка волос на животе, крепкие мускулы там, где тело трется о седло, – Акилле точно открывался ему заново. То покорно поддавался ласкам, то отталкивал, требуя отдать ему верховенство, обхватывал талию и бедра ладонями, мял и тискал до синяков. Не вытерпев, Дженнардо зажал ему руки и стиснул горячие ягодицы. И застонал римлянину в шею, задохнулся только от ощущения гладкой подставленной ему выпуклости. Провел пальцами по влажной от пота ложбинке, надавливая там, где складки кожи прикрывали напряженный ствол. Слыша участившееся дыхание, нажал сильнее, большой палец уперся прямо в сопротивляющееся отверстие… Акилле дернулся, прижавшись еще крепче, лицо и даже горло залила краска – не стыда, но лихорадочного возбуждения. Какой там, к дьяволу, стыд, если возбужденный член бастарда ткнулся ему прямо в пах, размазывая влагу. Оторвав Акилле от себя, Дженнардо развернул его к столу, не отводя глаз от круглого, сильного изгиба поясницы. Надавил, заставляя прогнуться, навалился сверху и тут опомнился.


– Ты… сказал… что тебе больно до сих пор, – мерзавец превращал его в косноязыкого дурака, такое желание крепче всякой граппы! Сейчас Дженнардо проще было б научиться летать, чем оторваться от раскрытых под его ладонями полушарий. Войти бы одним толчком, отбросив осторожность!.. Руки тряслись, а бесстыжая плоть вжималась меж расставленных ног.


– И… и… чего?.. – у нахала тоже с речью не все ладно, но Дженнардо его понял. И даже попытался заставить Акилле выпрямиться. Прошептал в кудрявый затылок:

– Может, сам меня нагнешь?..


В ответ тот замотал головой – не сообразишь, согласен или нет, а плоть уже не слушалась, вламываясь в тесное отверстие, и пришлось отдернуться, обхватить себя рукой. Акилле уперся лбом в собственный локоть, выгибаясь еще круче, и прохрипел:


– П-потом… я з-запомню, что… ты обещал! – и вскрикнул, едва Дженнардо, смочив член слюной, втолкнул головку внутрь. Заставляя себя сдерживаться, Дженнардо потянулся к соскам, перекатывая их в пальцах – набухшие, жесткие, – погладил живот, вслушиваясь в беспомощное поскуливание. Его любовник. Бояться поздно. Они связаны, как день – с ночью, убийца – с жертвой, и ад – с раем. Ну, терпи, Акилле, раз «потом»! Я отплачу тебе сторицей, а сейчас – хоть голос сорви, хоть сотри локти и колени до крови, стараясь вырваться и насладиться разом. Римлянин под ним вскидывал бедра, ерзал, хватаясь за ляжки Дженнардо, но его член наливался горячей сладостью под ласкающей рукой. Глядя, как плоть двигается между маленьких половинок, чувствуя, как сжимаются тугие стенки, Дженнардо и не подумал, что можно помедленней. Грубо обхватил тонкую талию, натянул на себя и задвигался резко и глубоко, заставляя приноравливаться. Акилле сильный, гибкий и упрямый – он выдержит. Он такой, каким и должен быть его любовник. И к черту Валентино ди Марко с ненужными карами, проклятьями и ложью! Их тела соприкасались с влажным звуком, от которого мутилось в голове, и Акилле спустил семя, впившись зубами себе в ладонь. Обмяк на столе, но Дженнардо удержал его, не давая сползти на пол, вставил так, что собственная мошонка терлась о влажный зад. Семя выплеснулось в подчинившееся ему тело – настолько остро и сильно, что даже много мгновений спустя он не мог заставить себя разжать хватку. Тягучее, душное, будто летний зной, время колыхалось меж ними, а Акилле прижимался к нему, елозил ягодицами, сильно сжимая их. Не потрудившись проглотить довольный стон, Дженнардо все же поставил его на ноги, и они стояли, пошатываясь, шепча в пересохшие губы друг друга:


– Значит, только со мной тебе захотелось испытать мужскую любовь?..


– А тебе льстит мой выбор?


– Льстил бы, окажись ты способен повторить сегодня…


– Ну, сейчас я тебя, наконец, заставлю молчать, Рино!


Расплата оказалась столь упоительной, что даже мысли о протесте не возникло. Допив граппу и перебравшись на постель, они забыли о будущем и о прошлом – пусть кто-нибудь другой считает свои грехи в звездной ночи. Сожаление и раскаянье – спутники одиночества, а они были вместе, ну, если не считать Марии на стене. Дженнардо полагал, что Дева давно уж отвернулась. А впрочем, пока Акилле счастлив, ему наплевать. Безумие и опустошенность исчезли с юного лица – ему достаточно. Спокойно и с радостным предвкушением Дженнардо улегся на спину, раздвинув колени – пусть мстит вдоволь! Но римлянин начал с иного. Встав на колени в изголовье кровати, он крепко обхватил затылок Дженнардо и настойчиво ткнулся членом прямо в губы. Собираясь произнести очередную колкость, тот был вынужден принять тугую нежную плоть. Задержав дыхание, обнял губами, лаская и посасывая, а ладонь на затылке не давала ему отвернуться. Акилле качнул бедрами, вздохнул удовлетворенно и брал его в рот с таким же неистовством, с каким отдавался получасом раньше. И, хотя губы и подбородок онемели от усилий и давящих толчков, Дженнардо проглотил все до капли. Понял глаза и увидел торжествующую улыбку. Акилле повалился рядом, спрятал свои овалы под потемневшими веками, рот выгнулся тугим луком. Притянул Дженнардо к себе, заставил наклониться и широкими движениями языка слизал собственное семя с его губ. Ощупывал плечи, точно наслаждаясь перекатывающимися под кожей буграми мускулов, жестко надавливая, гладил спину. Слегка сдвинулся под любовником и накрыл ладонями ягодицы. И неожиданно больно и звонко шлепнул раскрытой ладонью.


– Ты силен, как Атлант, но сосешь лучше всех куртизанок, каких мне доводилось испробовать, – бастард явно дразнил его; вот только он кончил, а Дженнардо пока нет, и в ближайший час Акилле придется услышать, что брать его сладостней, чем любую из дочерей Евы. Демоны, почуявшие свободу, скакали и корчили рожи за их спинами, торжествующе свистели и гоготали при виде обнаженных, сплетенных меж собой тел. Порождения бездны дождутся своего часа и разлучат их, но не сейчас. Не сейчас.


– У тебя всякие небылицы выходят сноровистей, чем у Боккаччо, сочини историю о незадачливом юнце, который попался Атланту в темном лесу, – отбрасывая дурацкие мысли, засмеялся Дженнардо. Лег так, чтобы Акилле чувствовал его напряженный член. –  Юнец закрывался руками и просил пощады, но свирепый гигант воткнул свою дубинку в сжимающуюся от страха и вожделения дырочку…


– Дубинка тоже была гигантской? – Акилле собственнически обхватил его талию ногами, обнял ладонью трущийся о его живот член. В отличие от мифического греческого юнца, сын папы римского не боялся любви.


– А то как же! Огромной. Дырочке – нежной, девственной дырочке – пришлось худо, –  потребовалось сморгнуть, чтобы видеть лучше. Капли пота над верхней губой, отметины от зубов – на упрямо поджимающейся нижней. Высокую крепкую шею, к которой липли отросшие пряди волос. Темные круги сосков и танец мускулов на смуглом твердом животе.


– Да ты сам Боккаччо переплюнешь, –  римлянин вдруг приподнялся на локтях, прижался лицом к груди Дженнардо – быстрый, проворный язык коснулся разгоряченного, еще голодного тела. –  Дьявол меня забери, мне так хочется добавки… Рино, только дай мне отдышаться… ты и впрямь высосал все…


Дженнардо собрал крутые завитки на затылке в горсть и ничего не ответил. Голос пропал, и дыхание срывалось. Акилле нес чепуху, путаясь в словах, подобно мертвецки пьяному: что-то о том, как Зевс накажет Атланта, если тот, пользуя пойманного юношу, уронит небо. А сам притискивался еще плотнее, запрокидывал голову под поцелуями и крутил бедрами, а пальцы все настойчивей и яростней ласкали нетерпеливо подрагивающий член. Никогда бы Дженнардо не поверил, что можно испытывать такую боль, и такой страх, и настолько сильное желание разом. Наконец бастард открыл глаза, уставился в его лицо. Темная глубина со вспышками разбойничьих костров требовала не скрывать ничего, и Акилле, кажется, понял. Зло оскалился. Толкнул в грудь.


– Я бы убил ту тварь. Того, кто заставил тебя ждать расплаты. Ада не существует, а если он и имеется, то мы туда не попадем. Выкрутимся. А если и попадем, то за другие грехи, – полоснул ногтями по плечу. – Ну?! Не будь большим дураком, чем ты есть, Форса! Я хочу… я требую, чтобы ты послал всех этих унылых скопцов в папский зад! Или – вот!.. – мою задницу ты больше не получишь. Но вначале я убью ту тварь…


– Он давно… давно умер. Сгорел на костре, – зубы лязгали, – а до другого не добраться. Слишком высоко, Акилле. Как ты можешь не верить? Я чувствую присутствие Бога, даже когда режу вражью глотку…


– На хрен собачий такого Бога, –  римлянин тяжело дышал возле его виска, –  он слишком жесток. А пастыри стада людского еще хуже. И не Бог говорит их устами. Они просто сочиняют свои проповеди в перерывах между визитами любовниц и ювелиров! И самим себе отпускают все грехи. Уж я-то видел! Раскормленные трусливые скоты… Твоего любимого сожгли? Да?! И после этого ты сохранил веру? Ты просто осел, забитый палкой хозяина настолько, что разум отказал. Очнись, очнись немедля, или я!..


Дженнардо с силой зажал ладонью горячий рот. Замотал головой. Сердце глухо и больно билось о ребра.


– Молчи, ты не знаешь. Молчи!


Акилле поперхнулся гневом, оттолкнул его руку и рявкнул:


– Так скажи!


– Нет… нет, –  нельзя воскрешать призраков – здесь, сейчас. – Пойми… я не хочу, чтобы ты вонял гарью костра. Я слышу его повсюду – это адский запах – и не могу избавиться. Просто помоги мне…


Вместо ответа римлянин приник к его рту. Облизал губы, и будто сотни розг впились в тело, пришпоривая желание. Засунул язык глубоко в глотку, так, что задохнулся сам. Снял руки Дженнардо с плеч, быстро ткнулся распаленным ртом в середину ладони и шире развел бедра. Сообщил, комично морща нос:


– Я вполне отдохнул. Можешь не церемониться.


А когда Дженнардо, опрокинув его на постель, поднял его ноги выше, сильно сгибая в коленях, прошептал почти жалобно:


– Чтоб ты сдох… почему мне так с тобой хорошо, Форса? – принял первое проникновение в растянутый, еще влажный от семени вход, задержал дыхание и вскрикнул высоко: –  Рино! Рино, выродок ты тааакоооой!..


Его стоны и проклятья спихнули в море дурмана – еще быстрее, чем тугое кольцо жара, обхватившее плоть. Колени Акилле дрожали, блестели лихорадочно облизанные губы, и бедра подрагивали в усилии принять вторжение. Горячо, узко. Но не настолько узко, чтобы не попробовать толкнуться вперед, подхватив яростно сжимающиеся ягодицы. Чертенок прав – хорооошооо!.. А будет еще лучше, когда налившийся кровью член исчезнет в ложбинке, покрытой золотистым пушком. От его движений Акилле забился, крепче обхватывая его талию коленями, и, увидев близко широко распахнутые ботичелльевские овалы, Дженнардо поклялся себе: он оставит костер позади.


****

Время будто бы сбилось с ровного бега, и неделя растянулась на века. Дженнардо казалось, что вся Лаццарская долина и он сам застряли в одном единственном утре – утре Успения Богоматери – и обречены остаться в нем навсегда. В свежей дымке восхода его разбудили колокола, мерченар поднял голову, из которой еще не выветрился хмель, с плеча Ла Сенты и долго смотрел в занавешенное дерюгой окно. Вилланы шумно приветствовали воцарение Пречистой подле сына ее, окончание короткого поста и затишье в войне; надтреснутый перезвон плыл над остерией, эхом вторили храмы долины. И капитан представил себе – так ярко, точно видел сам, – как на мраморных плитах Лаццарского собора прелат в красном облачении преклонит колени, чтобы молить Царицу о смерти Адриана Второго, наместника Бога на земле. И, если задуманное исполнится, все увидят, чего стоит Родриго Реджио без отцовской поддержки и долго ли Бык сможет сохранять власть и жизнь при новом папе. Мерченар не сомневался, что Валентино предусмотрел маневры врага после получения роковой вести, и не был намерен мешать, но вот Акилле кардинал не получит. Представив себе, что через какую-то неделю он может оказаться в оппозиции новому понтифику, а герцог Форса начнет слать ему письма с угрозами лишения наследства, Дженнардо пожал плечами. Глотнул воды и принялся будить собрата. Перевернул Акилле на спину и несколько раз провел языком по вялой плоти. Сил осталось мало, но они кувыркались в постели всю праздничную мессу, а после, с трудом взгромоздившись в седла, убрались из гостеприимной таверны. Акилле сделал свой выбор вторично, он не собирался мириться с семьей, и все же Дженнардо делалось не по себе. Что ж, Ла Сента никогда не узнает о том, насколько тот, кто ласкал его в день убийства отца, был посвящен в заговор. В конце концов, сам Акилле не рвался говорить начистоту и так и не поведал о том, куда услал гасконца Бальтассаре.


Отпустив заложников, они носились между крепостью, где над ветхой башней развивался лазоревый стяг с вороной лошадиной мордой, и лагерями у реки. Их люди исправно выполняли приказы, ожидая попытки «красно-желтых» ворваться в долину, ибо, в отличие от капитана Форсы, солдаты не знали, что возврата к прошлому не будет. Либо Бык рванет в Рим, либо заговор провалится, и тогда все узрят, как умеет мстить обманутый герцог Романьи. Время текло с беспощадной медлительностью, Дженнардо потерял счет часам, а каждый гонец вызывал в нем чувство сродни тошноте. Ждать, ждать, ждать. Сколько еще?! Ла Сента тоже не походил сам на себя – они оба потерялись в мареве безвременья, в том, что смотрело на Дженнардо из-под густых ресниц в те минуты, какие они проводили наедине. И он знал, что и в его глазах любовник видит ту же отчаянную потребность. Не размыкать рук и губ, не терять из виду, делить на двоих окаянное, нечаянное и нежданное безумие. Днем Акилле язвил чаще обычного, рвался в драку – любую драку, пусть со всем сущим, а стоило солнцу убраться за малиновую линию, как они вцеплялись друг в друга. Больше, чем страсть, меньше, чем любовь. Меньше? Дженнардо не знал – он просто старался подавить страх, но тот, будто бурьян в заброшенном цветнике, стремился на волю. Годы прошли с той вечерней службы в исхлестанных ветрами Пиренеях, в гордом и нищем замке графа Аранды, но Дженнардо безошибочно узнал болезнь и, понимая все, не находил мужества остановиться. Акилле не помогал ему, напротив.


Шалый римлянин предъявил ему счет на первой же стоянке, прижав собрата к стене конюшни. Сунул ладони за пояс потрепанных штанов для верховой езды, стягивая податливую ткань. Поняв, что неумеха отделает его в любом, самом неудобном положении, Дженнардо резко подался назад, и они свалились на душистое сено. Акилле быстро перевернул его на бок, едва смочил плоть слюной и вставил без раздумий. Он двигался неумелыми, рваными толчками, но это не имело значения. Сознавая свою грубость, Акилле заполошно целовал его плечи, хрипел о прощении. Дженнардо так хотел этой близости, что даже не почувствовал боли, хотя в последний раз ложился вниз довольно давно. И все же ему стоило усилий отпустить себя, расслабиться, чтобы любовнику было легче. Распирающее давление, глухие признания – никогда и ни от кого Дженнардо не слыхал подобных слов, – и низ живота налился тяжестью, а звуки и запахи летней ночи сгинули в никуда. Он просил Акилле лишь об одном: продержаться подольше, чтобы спустить под ним. А после переспросил ехидно, действительно ли тот хотел отодрать его с первого же дня, как увидел? Акилле только заржал. Легонько щелкнул Дженнардо по носу: «Ну конечно! Ты был такой надутый, да еще эти «летуны»… терпеть не могу, когда меня ловят, знаешь ли. Мне хотелось изобрести наказание, и я сообразил, как запутать тебя в похищении дурочки Оливии. А когда ты встретил меня в постели, и мы, гхм, побеседовали, я вернулся домой и все думал о твоей заднице под халатом. Старался представить, какое у тебя может быть украшение между ног». Поймав изумленный взгляд Дженнардо, Акилле коротко поцеловал его в висок и добавил, понизив голос: «Я хотел тебя, верно. Просто толком не знал, чего хочу. Пока не вытряс правду из твоего неаполитанца. Радовался, сам не понимая чему».  Отвернулся, пряча лицо.  «Глупо. Ты мог послать меня к черту, как Родриго… как послали бы все, кто кичится своей честью. Ну, ты и не постеснялся в выражениях…» Запоздалый стыд придавил Дженнардо к колючему ложу. Не говоря ни слова, он притянул Акилле к себе и покаянно поцеловал в глаза. А тот вскинул руки, смыкая замок на плечах, и долго не отпускал. Вдыхая запах чистого тела и пота, который привык чувствовать, будто собственный, Дженнардо с удивлением понимал, как далеко ушло все, о чем говорил бастард. Лаццаро, Дзотто, Чинция, их соперничество и перепалки, выходки и хитрости римского щенка, за которые хотелось убить… Что уцелело в круговерти военного лета? Больше страсти, сильнее любви. Ранящая близость – и разделенное ожидание.


На закате пятого дня, назначенного Быком как окончание перемирия и срок сдачи города, оба наемника и сопровождающий их отряд остановились в гостевом домике мужского монастыря. Монастырь славился своей древностью и виноградниками и именно потому не блистал благочестием. Монахи с таким размахом праздновали Успение, что здесь даже не нашлось не упившихся служек, чтобы расседлать лошадей. Настоятель, впрочем, был трезв и обеспокоен вторжением мерченаров. И, лишь убедившись, что его обители не грозит грабеж, смилостивился и пустил их ночевать. И даже преподнес гостям бочонок отличного тосканского из собственных запасов. Настоятель был дворянином и знал толк в благородных сортах. Едва захлопнулась дверь тесной спальни, как болезненный голод и заглушаемый утолением страх вступили в свои права. Дженнардо опустился перед Ла Сентой на колени, развязал ему пояс. И ласкал до тех пор, пока плоть под его губами не увлажнилась, не начала подрагивать в нетерпении. Уложил распаленного, обмякшего Акилле животом на ложе и взял сзади. Дженнардо боялся смотреть ему в лицо – боялся того, что может сказать и сделать. Они молчали,  и лишь когда член любовника входил в него особенно глубоко, ночная тишина впитывала вскрики Акилле, поспешно заглушенные подушкой. Они заснули рядом, не заботясь о том, что могут подумать пьяницы-монахи, а в самый глухой час прикосновение холодной ладони разбудило Дженнардо. Ла Сента стоял перед ним одетый, с оружием у пояса. «Донесли, что под холмом неладно. Вроде отряд заметили или что… ты спи, я проверю и вернусь. Я скоро, Рино». Веки слипались, сон тянул за собой, и капитан просто махнул рукой. Уходя, Акилле поцеловал его в губы. И, проснувшись на рассвете, вскинувшись на постели, будто его ударили, Дженнардо вспомнил вкус этого поцелуя – злой и горький. Долго ждать не пришлось. Он едва успел одеться и умыться, как в монастырской галерее застучали сапоги. Со странным спокойствием мерченар выслушал дозорных. Конники со стороны Лаццаро. Нет, не «красно-желтые» и не люди капитана Ла Сенты. Кто же?


Дженнардо вышел за древние покрытые буро-зеленым мхом стены. Отмахнувшись от встревоженных вопросов Ружерио, ждал, глядя, как ныряет меж холмов маленький отряд. Вот кони вынесли всадников к монастырю – ближе, ближе. Застучали копыта по каменной кладке. Передний всадник далеко опередил сопровождающих. Скрытое под капюшоном лицо было невозможно различить, но Дженнардо узнал угловатую, тонкую фигуру. Человек осадил коня, ловко спрыгнул наземь, мелькнула ярко-красная подкладка черного плаща. И рука в таких же красных перчатках небрежно швырнула повод подбежавшему слуге.


****

Его Высокопреосвященство Валентино ди Марко ничуть не изменился с их последней встречи, просто сам Дженнардо стал другим. Он понял это, слушая чеканные шаги, всматриваясь в напряженные черты. Никто не помнит собственного появления на свет, но Дженнардо казалось, что подобные чувства испытывает младенец, выходя из тела матери. Восторг и ужас. Он больше не станет барахтаться в тухлом болоте! Будет жить, дышать полной грудью, даже если новое рождение убьет его. Светлые волосы кардинала растрепались от скачки, прилипли ко лбу, и, скинув капюшон, Валентино нетерпеливо отбросил пряди с лица. Остановился в двух шагах – он ждал. А Дженнардо оглядывал прелата с головы до ног и думал: вот он, один из тех, кто забивает крышку гроба над живыми людьми. Сталкивает в ад, бесконечный ад греха и вины, и, торжествуя, тычет перстом в упавшего. Серые глаза гневно вспыхнули:


– Синьор Форса, вы меня не узнаете, или страх божий покинул вас? – голос кардинала словно впитал дорожную пыль, и слова скрипели на зубах. Властным жестом Валентино протянул руку, и Дженнардо ничего не оставалось, как склониться над массивным перстнем с кардинальской печатью. Красное сукно плотно обтягивало пальцы… оружие этого человека – перо и яд. И подлости, что роятся под этим высоким лбом с тонкими стрелками бровей. Пожалуй, даже Быка он боялся меньше – Родриго может только убить.


– Ваше Высокопреосвященство, могу я узнать, какие тревоги привели вас к моей банде?


– Можете, –  скривился уголок надменного рта, –  третьего дня наемники вашего лучшего друга, коего вы защищали с таким пылом, подняли в Лаццаро бунт. Некий гасконец Бальтассаре от имени своего господина провозгласил капитана Акилле Ла Сенту тираном Лаццаро. Ему удалось набрать пару сотен громил среди городского отребья, запугав жителей тем, что банда вот-вот ворвется за стены…


– Я вам не верю, –  Валентино – призрак расплаты, от него за милю тянет тленом! – Вы меня не заставите…


– Очнитесь, Форса, –  не глядя, кардинал протянул будто б измазанную в крови ладонь, и сопровождающий отдал ему большой пакет, –  можете прочесть. Здесь письма кардинала Лаццарского и Гвидо Орсини. Договор, синьор мерченар. Вы намерены его исполнять, или вам…


Неподвижные черты вдруг задергались, искажаясь до неузнаваемости. Кардинал схватился рукой за горло.


– Или вам настолько по душе пришлись прелести проходимца Реджио, что вы забыли обо всем? Отвечайте! Вы, ничтожество!.. Если вы смеете обвинять князя церкви во лжи, соблаговолите пояснить, где сейчас этот негодяй?


– Что в Риме? – силясь не сорваться, Дженнардо уставился поверх головы прелата – на испуганно замершую охрану, на Ружерио, застывшего с открытым ртом, на пышную листву деревьев, окружавших монастырь. Он прочтет письма и поймет, где и в чем соврал ди Марко. Решит, что ему делать. Найдет Акилле…


– В Риме? – красная перчатка комкала воротник. – О, святой отец жив и здоров. И молитесь, чтобы Адриан, предвидя новые покушения и готовя охоту на заговорщиков, отозвал Быка из Лаццарской долины.


– Тогда какого дьявола вы орете на меня, Ваше Высокопреосвященство? – смешок продрал пересохшую глотку. –  Вы обделались куда больше меня. Я не пустил Быка к Лаццаро, а вы проворонили папу! Быть может, сейчас Родриго уберется отсюда, а это все, что от меня требовалось.


Да-да, может, Бык и уберется, но напоследок он не откажет себе в удовольствии расправиться с нарушившими условия перемирия. И с обскакавшим его братцем. Ай да Акилле! А я тебе почти поверил… Вообразив, как взбесится Родриго, узнав, что когда-то с презрением отвергнутый брат вырвал приз у него из-под носа, Дженнардо подавился смехом. Взять Лаццаро, сделать то, что не удавалось самому Быку долгих два года! Воистину, месть – такое блюдо, что едят холодным.


– От вас требуется вернуть город законному хозяину, –  Валентино уже справился с собой, светлые глаза глядели строго и спокойно, –  намерены ли вы исполнить свой долг? Или вы кинетесь помогать своему… помогать Ла Сенте?


Дженнардо хотел сказать, что коль скоро освобождение Лаццаро зависит только от его солдат, так пусть князь церкви прикусит язык. О, он многое хотел сказать! Но уродливая рожа выглянула из-за плеча кардинала, осклабилась, и пришлось заткнуться.


Демоны дождались своего часа.


## Часть шестая. Долг


Мне сладко то, что горьким должно быть,
К внушающим вражду любовь питаю,
Враждую с теми, коих след любить,
Хвалю всех тех, которых след хулить,
Я зло охотней, чем добро, приму,
Ищу того, чего искать напрасно,
Не верю в то, что ведомо уму...
С оскоминой усладу я вкушаю...
Дурным высокий помысл объявляю,
Бегу от тех, кого мне след просить,
Тянусь не к умнику, а к шалопаю...
Жан Робертэ
Стихотворение, написанное во время поэтического состязания в Блуа на строку Карла Орлеанского «От жажды умираю над ручьем»


– Мы должны остановиться в Санта-Росе и дождаться кардиналов Колонна, – Валентино сидел на своем пестро-сером жеребце так прямо и напряженно, как будто в самом деле проглотил Лаццарский собор со всеми башнями. Шуточка Андзолетто припомнилась совсем некстати. Ди Марко – прекрасный наездник, и если держит спину в столь неудобном положении, то усталость дает себя знать. Подлая память услужливо подкинула картинки прошлого лета, и Дженнардо разозлился еще сильнее. В прошлом июне… нет, в июле, Валентино приехал к нему в крепость близ Аконьи – только что отбитую у «красно-желтого» капитана Мигеля, – и они едва не обнялись на земляном валу. А потом объезжали округу, болтая вполне по-приятельски, и Дженнардо все время приходилось прикусывать себе язык, чтобы ненароком не оскорбить прелата, поинтересовавшись, каково ему было провести несколько дней в седле. Хотелось стащить Валентино с коня, толкнуть в душистую траву… Матерь Божья, как он мог желать этого упыря? Бледное лицо, крепко сжатые губы, покрасневшие от усталости глаза – провал заговора и потеря Лаццаро дались кардиналу непросто. Ничто не отозвалось в душе при взгляде на Валентино – ничто, кроме раздражения. Этот человек воистину вурдалак из сказок – два с лишним года он пил кровь из самого Дженнардо, а теперь с наслаждением принялся за Акилле. Сменные лошади – вороная кобыла мерченара и пестро-серый – шли вровень, но капитану все время хотелось пришпорить разленившуюся животину.


– Колонна-то что тут забыли? – буркнул Дженнардо, тут же пожалев, что вообще открыл рот. Кардинал не даст ему объясниться с Акилле. Немедленный штурм – вот чего требует от него Валентино. Заговорив, придется вступить в спор, а Дженнардо был уверен, что правило собственного изобретения «промолчи и сделай по-своему!» здесь подойдет как нельзя лучше. Капитан еще не решил, что ему делать, и не собирался решать, не потолковав с зарвавшимся болваном, что удерживал город в семи милях отсюда. Зачем Акилле понадобилась подобная авантюра, ну вот зачем?.. Неужели этот сумасшедший хотя бы на секунду мог поверить, будто ему отдадут Лаццаро за красивые глаза? Даже если Ла Сенте удастся отбиться от наемников бывшего соратника, то Красный Бык не стерпит подобной пощечины. Прежде чем уехать из монастыря, в котором его бросил любовник и нашел кардинал, Дженнардо велел посадить в подвал людей Ла Сенты и отправил разведчиков к Лацци и к отрядам бастарда. Всего пару дней назад они с Акилле обсудили стратегию герцога Романьи, и римлянин согласился с его доводами: только крайняя нужда покинуть Лаццарскую долину вообще могла толкнуть Родриго на переговоры. Быка отчаянно поджимало время, но ведь заговор в Риме провалился, папа Адриан жив и здоров… Несправедливо, глупо и стыдно, но Дженнардо хотелось повернуться в седле и впечатать кулак в надменное лицо. Разбить Валентино нос – до крови разбить! Кардинал сделал все возможное, чтобы отвести от Лаццаро угрозу, не его вина, что прочие заговорщики оказались такими растяпами –  но как им теперь выбраться из этой задницы? Впереди захваченный город, по всей долине разгуливают полоумные наемники Ла Сенты, а за рекой сидит Красный Бык. Положение куда хуже, чем было весной. По правде говоря, положения хуже не случалось за всю кампанию! Дженнардо уставился на худое кардинальское колено, обтянутое черным сукном, и заставил себя выдохнуть. Ну признай себе, что острая потребность прибить ди Марко – просто всплеск бессильного бешенства и… и черт возьми, что ему теперь делать? Акилле, Акилле… за что?..  зачем?..  почему?..  дьявол и преисподняя! Распроклятая, чертова, сучья жизнь… распроклятое, чертово, сучье доверие… поверил, поверил! И кому? Реджио. Проходимцу, который предал собственную семью, не стесняясь, крутил интриги, задолжал всем в Лаццаро и бесстыдно лег под первого встречного. Не под первого, в том и дело! Ла Сенте требовалось превратить его из недоверчивого соратника в сообщника, быть может… или просто в пешку. Глухую и слепую ко всему, кроме похоти. Ну да, именно это Акилле и добивался – и добился, потому что Дженнардо Форса ошалел от… одиночества. Ему просто хотелось обнимать кого-то на рассвете, обнимать, не презирая самого себя и того, кто рядом. Ощущение руки Акилле на его талии, тепло его дыхания у плеча… Вот отчего хочется немедля пришибить кардинала – как обычно, Валентино прав во всем. Ла Сента превратил его в паяца, чтобы без помех провернуть свое дельце, и ни о каких переговорах, попытках объясниться не может быть и речи. Вот только легче сдохнуть, чем принять такую правду.


– Кардиналы Колонна доставят мне вести из Рима, кроме того с ними отряд из двухсот всадников, – Валентино смотрел только на дорогу – белую, пыльную, уходящую к Лаццаро дорогу, и говорил на редкость кротким тоном: – Разве нам помешает помощь?


Определенно, лучше думать о толстячках братьях Колонна – Франческо и Гаэтано, с которыми он когда-то веселился в публичных домах Рима, – чем о том, что не в силах изменить. Не в силах? Одно только присутствие Валентино, и ты превращаешься в безвольного слизняка! В ничтожество, способное лишь трястись пред закономерной карой. Прикрыться властью князя церкви, его приказами и собственной обидой и уничтожить Акилле – такое решение диктует здравый смысл. Изменника и предателя казнят, Дженнардо Форса умоет руки и пойдет слушать кастрата, если тот еще жив… и вновь станет беззвучно рыдать под звуки хорала, а потом, ненавидя себя, тискать Дзотто или ему подобных…


– А вы уверены, что Колонна не примут сторону Быка или Ла Сенты?


Кардинал поднял на него светлые, какие-то измученные глаза. Пожал плечами и вновь склонился в седле.


– Уверен. У меня есть письма, подтверждающие их, скажем так, рьяную заботу о здоровье Его Святейшества.


Дженнардо хмыкнул против воли. Можно ненавидеть ди Марко, но нельзя не восхищаться его умом. В городе застрял кардинал Лаццарский, кардиналы Риари и Пиколломини сидят в крепости, что в восьми милях вверх по течению, а еще сюда пожалуют братья Колонна. Валентино собрал в долину чуть не половину конклава. Ох, как должно быть, терзается Адриан Второй при виде того, как соперник отдирает у него кусочки власти.


– Вы, часом, не собираетесь созвать здесь заседание курии и низложить понтифика? – произнеся это вслух, Дженнардо сам подивился абсурдности предположения, но чего только на свете не бывает? Христианский мир уже видал двух пап разом, даже, кажется, трех, если он верно помнит уроки менторов. Впрочем, Валентино даже не улыбнулся.


– Нет. Еще рано, – кардинал оглянулся на тянущийся за ними «хвост» – своих сопровождающих и солдат Дженнардо –  и, понизив голос, предложил: – Спешимся? Нам стоит поговорить.


Он первым спрыгнул наземь, и капитану пришлось последовать его примеру. Отряд остановился, и люди тут же бросились к раскидистым придорожным кустам. До городишки Санта-Роса всего две мили, а там рукой подать до Лаццаро, а еще ничего не решено…


– Не думайте, будто я не понимаю вас, Джино, – кардинал, казалось, не желал поворачиваться к спутнику и обращался к своему пестро-серому. Во всяком случае, Дженнардо видел только русый затылок и напряженные плечи. – Вы сблизились с Ла Сентой… я не хочу вникать, как и почему это произошло, но человек сей низок по натуре. Не зря собственный отец отлучил его от церкви…


– Я тоже был проклят, Ваше Высокопреосвященство, не забыли? – зло ощерился Дженнардо. Фальшивое сочувствие сделало ярость невыносимой. – Знаете что? Избавьте меня от вашей комедии! Говорите прямо, чего вам от меня надо? Голову Ла Сенты? Охрану выводка в красных сутанах? Договор с Лаццаро я не нарушу, прочее же – не ваше дело. Вы меня поняли? Не смейте лезть туда, куда не просят.


– Вам больно, Джино, и я… я просто должен… – кардинал все же соизволил повернуться. Чего этот святоша мямлит, будто школяр? – Должен вам помочь. Ничего, кроме общего греха не привязывает вас к Ла Сенте, вы не станете отрицать. Чтобы мыслить ясно, вам требуется отринуть бездну, очиститься – Господь милосерден! Исповедуйтесь, примите прощение Его, и боль уйдет. Сомнения вас оставят…


– Боже правый! – в груди точно грохнул мушкетный залп. – Что вы себе возомнили? Вы не всеведущи! Не стоит мерить всех своей меркой, Ваше Высокопреосвященство. Вы ни черта не знаете о боли и сомнениях, вы, лицемерный ублюдок! Сидите по горло в дерьме и спать не сможете, пока все прочие не утонут в той же луже…


Валентино стал уже не просто бледным – серо-желтым. Почти с омерзением Дженнардо следил за тем, как прелат мечется между необходимостью насадить рыбку поглубже на крючок и гордыней – естественной, будто вторая кожа. И, засмеявшись, с удовольствием продолжил:


– У вас еще правая ладонь не отсохла? Не покрылась шерстью, как болтают вилланы? Вам до смерти хочется самому узнать, каково это, верно? – ди Марко отшатнулся от него так резко, что серый жеребец испуганно всхрапнул, но капитан не собирался останавливаться. – Как бывает, если вы хотите кого-то настолько сильно, что прочее больше не имеет значения? И вас желают точно так же! Так вот, вы никогда этого и не узнаете. Слишком трусливы! На вас напялили красные тряпки едва ль не в колыбели, и вы превратили рабство в наслаждение. Ну и наслаждайтесь своей драгоценной властью, станьте папой, обмажьтесь елеем с головы до ног. Но дергать меня за ниточки я вам больше не позволю.


– Вы все сказали? – воспаленные глаза щурились, будто Валентино был на грани обморока. – Как удобно обвинить в своих ошибках другого…


– Думайте что угодно. Я уезжаю, – капитан взялся за повод, но рывок сзади остановил его, такой сильный, будто кардинал десять лет провел не за письменным столом, а на полях сражений.


– Быть может, уже поздно… наверное, всегда было поздно, – кардинал держал его за плечо, вторая рука бессильно болталась вдоль тела. Русые пряди слиплись над заломленными бровями. – Я хотел поговорить с вами, когда с Быком будет покончено. Рассказать о том, что собираюсь делать и предложить то, от чего никто не отказывается. Вы бы не отказались, я знаю…


Кардинал замолчал. Выпустив Дженнардо, он смотрел себе под ноги, на серую пыль Лаццарского тракта. Губы двигались, будто Валентино повторял себе то, чего не мог произнести вслух. И неведомо зачем Дженнардо стоял и ждал.


– При новом папе вы заняли бы место Родриго Реджио, вам мало?


Капитан мотнул головой – слова точно потеряли всякий смысл, и он не понимал… ничего не понимал.


– Надели бы цепь знаменосца церкви. Я мечтал о том, как, получив мое благословение, вы раздавите тех, кто губит Италию, губит христианство… вы ведь умелый полководец, Джино, просто вам все безразлично…


– Почему? – услышать очередную ложь и уехать! Упырь вновь питается его кровью, чего здесь неясного? Уехать и подумать, как связаться с Акилле.


– Потому что я люблю вас. И верил, что моя цель станет вашей, – Валентино все же поднял голову. Смотрел светло и устало, как смотрит Спаситель со старых икон. – Вы и теперь станете упрекать меня в трусости?


Все это просто… слишком много сразу, вот что! Два с лишним года прелат вил из него веревки, а теперь вот значит как…


– Пойдите вы к черту, Ваше Высокопреосвященство, – наконец выдавил Дженнардо, – поезжайте в Санта-Росу, ждите там братьев Колонна. Я пришлю к вам гонца.


Он даже забыл подать сигнал своим людям – пусть догоняют! – вскочил в седло и послал лошадь в галоп. Жаркий ветер хлестнул в лицо, и черная тонкая фигурка пропала за поворотом.


****

В старых байках на таких перекрестках путников поджидают духи смерти – ламии или как их там… Выпрыгни страшилище прямо под копыта вороного, Дженнардо не слишком удивился бы – не поспи три ночи, еще не то увидишь. Бледная полоска зари над чахлой рощей, крест над церквушкой, предрассветные шорохи и острый запах дыма… Вчера здесь прошли наемники Ла Сенты – все же прорвались в город, несмотря на все старания! Но второй отряд удалось задержать, зажать меж рекой и крепостью у Аконьи, точно так же, как в середине лета они с Акилле прижимали «красно-желтых». Мотаясь по долине – от лагеря к лагерю, от деревни к деревне, – Дженнардо не позволял себе думать ни о чем, кроме Лаццаро. И разум смирился, мучительно горько повторяя его испанский опыт. Когда-то с таким же безнадежным упорством мерченар гонял по горам отряды епископа Сарагосского, жег его замки, благословляя про себя жестокость врагов. Чем хуже идут дела, тем меньше времени на то, что не желает подыхать… И все-таки, узнав о том, что один из сержантов Ла Сенты провел в Лаццаро своих людей, Дженнардо сокрушался отнюдь не о подкреплении, полученном противником. Бастарда вышвырнут из города – это всего лишь вопрос времени, но полученная помощь занесет болвана на седьмое небо. Акилле уж наверняка возомнил себя непобедимым, как всегда с ним бывало, и сторговаться теперь куда труднее.


Что-то глухо стукнуло о землю в придорожном овраге, покатилось под откос. По знаку Ружерио один из солдат охраны полез проверять, а вороной Дженнардо встряхнулся, раздувая ноздри. Лошадь – не человек, и запах разлагающихся тел, что здесь наверняка до черта, слышен ей куда сильнее.


– Кровь Христова! – в голосе наемника был страх. – Синьор сержант, тут это… ну это… вы б глянули.


Ружерио, проклиная темень, начал спускаться. М-да, факелы в такую ночь лучше не зажигать. Неизвестно, что вылезет на свет – потом и ламии обрадуешься. Но Дженнардо хотел потолковать с братцами Колонна раньше, чем кардинал ди Марко. У Франчо и Гаэтано были самые свежие сведения о Красном Быке и о его неумирающем папаше, и потому капитан ждал бы даже в преисподней. Люди Родриго затаились за рекой, будто вымерли – не иначе, их господин все еще не решил, бросить ли ему кампанию, что сожрала у него два драгоценных года и безумного младшего брата вкупе со лжецом Форсой. А капитана Мигеля Ла Сента увез в город… сам виноват, незачем было оставлять ценного заложника на гасконцев. Во всем виноват сам – и только так.


– Вилы тебе в зад, Пьетро! Чего ради ты меня позвал? Мертвяков глядеть? – Ружерио разозлился не на шутку. Пьетро… да это ж тот самый солдатик, которому оса в штаны залетела… видно, так ума и не нажил. Летний жаркий полдень, кровь на плитах, ружейные залпы – и привязанный к столбу Акилле… горячие разбойничьи овалы под встрепанными кудрями… если меня сожгут за то, что я любил… Дженнардо прикусил костяшки пальцев, не почувствовав боли. Смирись. Рано или поздно пройдет, должно пройти.


– Тут же священник, синьор сержант! И девка какая-то, вон нога торчит, видите? – Ружерио выругался совсем уж непотребно, и в темноте послышался звук удара.


– Ну и схоронит кто-нибудь падре, не всех же здесь вырезали! Вылезай, дурак, пока я за тобой не спустился… чего ты там застрял?


– Так у священника цепь серебряная, крест дорогой, опять же… аааа, синьор сержант, больно! Пустите!


– Курвы облезлые, – зря он не настоял тогда на казни гасконцев, но все к лучшему. Если зверье Ла Сенты продолжает развлекаться на свой лад, то лаццарцы сами откроют ворота освободителям. Будь у бастарда хоть капля мудрости, он сумел бы доказать жителям, что станет более добрым господином, чем все прежние. – Заткнитесь оба. Не время считать чужих мертвых…


Он осекся. На своей земле чужих мертвецов не бывает, так когда-то сказал Гонсало де Кордоба. А еще Великий Капитан советовал устранять опасность, пока она топчется за перевалом, а не когда стучит в дверь. Валентино хотел, чтобы Акилле убили, как только тот стал не нужен, как только покажутся первые признаки предательства, и постарался облегчить капитану Форсе сей поступок ко всеобщей выгоде. И, видит Святая Дева, на переговорах в замке Беневенто рука б не дрогнула, вот после… что, если Акилле ждал, когда любовник пырнет его ножом или прикажет застрелить в спину? Всматривался в его лицо, находя признаки измены, и устав гадать, предал первым? Или захват Лаццаро был задуман уже давно, с тех самых пор, как Ла Сента подписал договор? Или еще раньше – когда чрезмерно гордого юнца вышвырнула семья и он жил единой местью? Вновь не понял, не разобрался, а ведь не мальчик! Зрелость не умнее юности, так-то вот.


Возня в овраге прекратилась, видно, с убитого падре сняли цепь. Вытирая руки о штаны, Ружерио выбрался наверх и покачал головой:


– Мы там присыпали чуточку… все ж не годится священника так бросать. – Полоска света над рощей росла прямо на глазах, и ветерок усилился – последний час прохлады, прежде чем зной вступит в свои права. Хоть бы Колонна поторопились! – Я так скажу, синьор капитан: гасконцы станут драться, точно демоны, – поглядите, чего они тут натворили! Будут знать, что их не помилуют, перевешают за милую душу. Штурма не избежать, синьор Рино. Они не сдадутся.


Не избежать-не избежать!.. Далекий перестук копыт откликнулся эхом: не избежать! И штурм будет. Дело не в ди Марко, не в его лживых посулах и ненависти – вот в этих «ничьих» мертвецах у дороги.


****

Франческо Колонна слез с коня только с помощью двух служек, но Дженнардо все равно был рад его видеть. Братья-кардиналы – единственные среди красносутанников – не вызывали в нем брезгливого раздражения, быть может, оттого, что никогда не страдали лицемерием. Для них церковная кормушка ничем не отличалась от всех прочих, и оба, не стесняясь, наряжали своих любовниц, выставляя напоказ богатство.


– Фу, Рино, ну и воняет тут у вас! – Франчо, ставший с их последней встречи еще дородней, с жаром стиснул его локти. Обняться по-настоящему прелату мешало колыхающееся чрево. – Благодарю, что встретил. Господь тебя не забудет.


Отмахнувшись от благословения, капитан осведомился, где же Гаэтано Колонна и как братьям удалось выбраться из Рима после неудавшегося покушения? Франчо тут же закрутился на месте, будто бы проверяя, не потерялись ли его двести конников среди оврагов и холмов. Всадники растянулись по дороге длинной редкой цепью, и, глядя на них, Дженнардо прикидывал, как можно использовать нежданно свалившуюся помощь. И, главное, как заставить Колонна сию помощь предоставить? Ну-ну, что ему соврет Франческо и что поведает о планах Валентино?


– И зачем ты задаешь вопросы, сын мой, на кои не услышишь правдивого ответа? – широкое лицо кардинала расплылось в улыбке. Этот священник воистину читал в душах людских! – Гаэтано выполняет свой долг в ином месте, а я, грешный, здесь, как видишь.


– Другими словами, твой брат отправился к Быку Реджио? На всякий случай.


Франчо закивал. Прохвост ничуть не изменился! Кардинал, видно, хорошо выспался в носилках и был настроен поболтать. Взяв Дженнардо под руку, он повел его вдоль оврага, цепко оглядывая окрестности и вооруженных аркебузами наемников. Трупы Его Высокопреосвященство не занимали.


– А как же, конечно, отправился! Поверь, я спать не могу, с тех пор как мы расстались пред Урбино. Неведомо, что придет в голову Родриго, – он страшно зол. Уехать, когда победа так близка! Ты уж прости, Дженнардо, но в Риме толковали, будто он вот-вот возьмет Лаццаро, потому-то ди Марко и решился… ох, укоротят когда-нибудь мне язык…


– Бык уехал? – пусть бы Франчо не ошибся! – А его войска?


– Он оставляет в долине не более тысячи человек, чтобы доблестные лаццарцы не оттяпали у него Беневенто, Монте-Оро и другие замки за рекой, ну и не полезли в Урбино, – в случае нужды кардинал не чурался военного дела – это заметно. – Гаэтано клялся, будто бы Родриго с большей охотой пошел бы против отца, чем выполнил его приказ, но делать нечего – пришлось подчиниться. В Риме была настоящая казнь египетская! И Адриан опасается мести Арагона, ну и твой отец не дремлет… он двинул к границе Романьи полторы тысячи пикинеров и триста всадников, если у Его Святейшества от страху не начались видения. Верны ли сведения, а, Рино? Герцог Форса договорился с арагонцами? Вот бы славно!


Колонна пытливо всматривался в его лицо – кардинал не желал отдавать свои новости даром, но Дженнардо ничем не мог ему помочь. Последнее письмо от родителя он получил как раз накануне «кроличьей войны», и в нем о нападении на Папскую область ничего не говорилось. Очевидно, герцог держал планы в тайне не только от сына, но и от собственной подушки, именно потому они и принесли плоды. В нашей благословенной стране нужно успевать предавать первым. И, похоже, Реджио в самом деле исчерпали терпение Господа. Схлынувшее напряжение обернулось резкой тошнотой, точно тлен и смрад этого местечка наконец дошли до сознания.


– Отец мой, присядем, – Дженнардо устало опустился на траву, подавив желание уткнуться в колени и заснуть тут же, на земле, а Франческо, отказавшись от поспешно принесенной из носилок низенькой скамеечки, расхаживал подле него и по-своему обыкновению трещал без умолку:


– Не нужно, я лучше промнусь. Кости точно деревянные! Покатайся-ка по нашим дорогам… Адриан не зря сделал из Родриго Меч Церкви, сколько он на сынков золота потратил, да можно крестовый поход снарядить! А ведь Хуан Реджио папские денежки бросал на ветер, вот с Родриго ему повезло. И теперь семейку поодиночке не ухватишь, а вместе не подступишься. Умри Адриан в Риме, думаешь, мы так сразу и вздохнем свободней? У Родриго армия и казна, за Реджио встанут все испанские кардиналы и этот мерзкий «лягушатник» Джорджио д'Амбуаз. И они навяжут нам очередного папу из проклятущей фамилии – у Реджио полно племянников. Ну, а если дьяволу душу отдаст сам Бык, то его солдатня вот так сразу другого полководца не признает. Долго придется умасливать, а есть такие, что и в ад за своим хозяином потащатся.


Кардинал остановился, подобрав сутану, наклонился над чем-то у обочины и хмыкнул:


– Трава-то уж желтеет… лето прошло, Рино… эх, сколько надежд, и все напрасно! Вот считай сам: испанские кардиналы – а их семь человек, включая двух Реджио, – француз опять же, сосунок Алессандро Фарнезе, хитрая тварь Ипполито д'Эсте. Ну и еще кардинал Джон Мортон, но там сам нечистый не разберет, чего он в своей Англии задумал… Сейчас две трети голосов в конклаве нам никак не набрать, потому, думаю, папа и отозвал сынка. Считает, сами приползем, а не приползем, так на будущий год Родриго Лаццаро точно возьмет. Для Валентино сейчас большая передышка, только б обстряпать все правильно.


Силясь удержать ускользающее сознание, Дженнардо потер лоб ладонью. Голос Франчо он слышал, словно сквозь вату, а имена звучали незнакомо и чуждо. Испанцы все как один стоят за того, кто дал им наделы в Италии и кардинальские шапки, это понятно, да к тому же Реджио до сих пор лишь наполовину итальянцы. Алессандро Фарнезе – брат любовницы Адриана, прекрасной Джулии, без папы он никто. «Хитрая тварь» Ипполито –  кардинал-камерленго[29] – в свое время насмерть рассорился с Орсини и потому станет поддерживать его врагов. Два года назад, только прибыв в Лаццаро со своими людьми, капитан весьма легкомысленно отнесся к слухам, что ходили о Валентино ди Марко. Отец со всей откровенностью назвал того новым папой, но Дженнардо лишь посмеялся. Много воды утекло с тех пор, как умер понтифик из рода ди Марко – родной дядя Валентино, Сикст… Потеряв поддержку святого отца, эта семья потеряла и герцогство, хотя деньги у них остались. Деньги и то, что дороже золота: маленький светловолосый мальчик в красном одеянии – последнее подношение Сикста родне. Сколько трудов, должно быть, потратили родичи, чтобы втолковать Тинчо, как вернуть отнятое…


– Я знаю, что придумал ди Марко, и помогу, чем смогу. Потому Гаэтано сейчас у Быка, – Франчо похлопал себя по животу. – Когда тут у вас завтракают? Войной не вышло – пора мириться с Адрианом. Сидеть рядом, точно мыши, и ждать. Господь услышит молитвы терпеливых. И вот что я тебе скажу, Дженнардо: можно заполучить поддержку всех кардиналов-иноземцев, но если святой отец умрет внезапно, то у его смертного ложа будем лишь мы – итальянцы.


Ну да, а такой злобной саранчи, как соотечественники, в целом свете не сыскать. Капитан потер слезящиеся глаза. За минувшие трое суток он сделал многое и мог головой поклясться, что Ла Сента больше не получит подмоги, вот только самого важного не решил.


– Когда придет время, ты отдашь свой голос за Валентино?


Паучья возня! И его все же втянули в эти игры – Акилле втянул. Разве заслуживает бастард суровой кары, что б он там ни совершил, если кардинал святейшей курии, стоя у трупов, торгует тиарой, точно колпаком скомороха?


– Ну и вопросы у тебя, Рино! – Франческо с досадой хлопнул себя по бокам, так, что складки сутаны обрисовали внушительные чресла. Капитан вдруг вспомнил байку, что рассказывал дядюшка братцев, кардинал Асканио Колонна. Тридцать лет назад, на выборах то ль Сикста, то ль Пия, конклав просидел взаперти больше месяца, и не привыкший отказывать себе в плотских удовольствиях Асканио отловил в темной галерее молоденького послушника. А может, то был чей-то слуга, не важно. Юнец недолго сопротивлялся мощному кардинальскому напору и подставил свой нежный зад… Асканио так понравилось пикантное разнообразие, что с тех пор – к ужасу родни – среди его наложниц начали попадаться и наложники. Тьфу ты, чего только не придет в башку, когда подыхаешь от усталости! Демоны первым делом рвутся подчинить себе сны – прямо как ди Марко конклав.


– Мы с братом проголосуем за того, кто сумеет скинуть Реджио, раздавить их навсегда. Слышишь, навсегда! – добродушное, веселое лицо Франчо окаменело от неукротимой застарелой злобы. Смешно, а Родриго считает, будто Италия скажет ему спасибо за то, что, став единой, она будет сильнее пред своими врагами. Но братья Колонна – это еще не Италия. Что б сказали мертвые у дороги, если б еще могли говорить? – Лучше ди Марко сейчас нет – у него в руках все нити. Он договорился с арагонцами, с твоим отцом, быть может, уломает и французов.


– И преподнесет папе Адриану подарок в честь примирения? Его блудного младшего сынка в цепях? – Дженнардо поднялся, невольно застонав, тело ныло, как избитое, но еще сильней саднила душа. – О капитане Ла Сенте Валентино тебе не писал?


– Отчего же в цепях? – Франчо хлопнул его по плечу. – Чтобы в Риме нам докучал еще один Реджио? Сдается мне, хорошим подарком будет голова этого малого.


****

Выспаться ему все-таки позволили, хотя застоявшийся за долгую дорогу Франческо требовал созвать совет сразу по прибытии в Санта-Росу. Но валившийся с седла Дженнардо не стал даже слушать новость последнего дня, которую капитану передали разведчики, высланные к Лаццаро. Акилле Ла Сента, угрожая убить заложников, требовал отвода войск от стен города и обещал, если против него не будет предпринято никаких действий, выпустить кардинала Лаццарского с домочадцами. Акилле вполне мог расстаться с прелатом, у него остался бы весьма жирный кусок – семейство Орсини  вместе с бывшими синьорами Камерино и Урбино. Мысли путались разноцветным клубком, и, свалившись на широкое ложе прямо в одежде, Дженнардо попросту послал подальше тошнотворную кутерьму. Он проспал весь день и, очнувшись, не мог понять, отчего Акилле нет рядом… как быстро появляются привычки, как невыносимо трудно от них избавиться. Что б он сделал, что бы сказал, если б сумасшедший мерзавец оказался в этой постели? Уложил на себя, меж раздвинутых колен – так, чтоб чувствовать каждый изгиб смуглого тела. Надавливая с силой, провел костяшками пальцев по спине, и тот прогнулся бы, вдавливая пах в распахнутые бедра. Соединил бы их плоть в ладони, заставив Акилле двигаться, тихо постанывая ему в шею… Чего ты добиваешься, упрямый наглец? Превратив свою личную месть в войну с половиной знатных семей Италии, ты останешься один. Родриго угадал: никто не вступится за младшего папского бастарда. Не стоит так торопиться умереть… Акилле смеялся бы над ним, фыркая прямо в губы. И, ругая на все корки, прижимался бы крепче, ласкал яростней… он всегда так делал.


Семя брызнуло в сжатый кулак. Без радости и удовольствия, просто секундное забытье. Но стало чуть легче, и Дженнардо заставил себя встать. Отмахнувшись от пожилого священника, что от имени кардиналов интересовался, когда мерченар пожалует в общую залу, потащился на самый верх выбранного Валентино жилища. Выбор был удачен, кто бы сомневался! Ди Марко не промахивается. Дом при храме Святой Троицы скорее походил на замок, и капитан потратил не менее получаса, взбираясь по крутой узкой лестнице на самый верх – туда, где широкая площадка между зубцами позволяла видеть не только Санта-Росу, но даже Лаццаро. Санта-Роса утопала в садах, и вечером запах лимона и роз воистину удушал. Дорога, четкой линией белеющая меж темных полей, вся расцвечена огоньками, будто по ней шагает вереница паломников. Но люди, что торопились на закат, не были странниками божьими – то двигались войска, сжимая кольцо. И впервые в жизни, стоя на самой кромке каменной стены, Дженнардо понял: молитвы бесполезны. Он даже засмеялся вслух, ибо не каждая из смертных тварей может похвастать тем, что знает тот миг, когда вера покидает ее. Он перестал верить в Бога – в Бога Валентино ди Марко. Безразлично теперь, кто убил Сантоса, кто сейчас ждет смерти Акилле, – в церквях ответов не найдешь. Он больше не станет искать, только и всего.


Оба кардинала сидели рядышком в большом заставленном мебелью зале, но отличались друг от друга, как разбитная бабенка из таверны и монашка, впервые выбравшаяся из обители. И «девственница» совсем затюкала «потаскуху». Поклонившись от двери, капитан с веселой злостью приметил, что Франческо под суровым и строгим взглядом Валентино даже не решается приказать откупорить вторую бутыль вина. Уже опустевшую унес слуга, и Колонна проводил ее скорбными глазами. Может быть, конклав и выберет тебя папой, Тинчо, но года не пройдет, как свора красносутанников станет ненавидеть тебя похлеще, чем сейчас ненавидит Реджио! Перед ди Марко стоял высокий бокал, в котором вина не хватало ровно на палец. Очевидно, кардинал полагал, что в нынешних обстоятельствах, да еще после торжества Марии, чрезмерное питие не угодно Богу. Ну-ну, посмотрим, как запоет тот же Франчо, когда наместник Святого Петра примется считать его любовниц и доходы.


– Синьоры, – Дженнардо поклонился от порога, – прощу простить меня за задержку совета. Не леность, но занятость помешала мне явиться к вам раньше. Я говорил со своими сержантами и могу сообщить…


Широкие брови Франческо поползли вверх, а Валентино отвел глаза, уставившись на незажженный камин, и капитан понял, что переигрывает.


– Одним словом, я обещаю, что не позднее чем в воскресенье Лаццаро вернет себе законного господина. Но лишь в том случае, если вы согласитесь принять мои предложения. Франчо, тебе это понравится! Валентино, вам моя идея также придется по душе, но несколько меньше, – оказывается, паучья возня затягивает! Прятался и вилял годами, стараясь избегать интриг и настоящей драки, плевал на все, и до чего дошло? Папаша, верно, счел, будто сын с упоением ждет убийства брата и герцогской короны, а ди Марко не сомневается, что его посулы дадут всходы. Еще бы, ведь мерзкий мужеложец, проклятый грешник, не может, не должен, не имеет права!.. чего там еще? Обязан благодарить Господа за дозволение прожить еще день, дышать одним воздухом с добрыми христианами и даже не помышлять о большем! Ну хватит!


– Мы слушаем вас, Форса, – Валентино по-прежнему не смотрел на него. Сейчас не верилось, что несколько месяцев назад он обнимал этого человека, прижимался лицом к покрасневшей коже на горле и готов был ползать на коленях… да-да, ползать! За одно лишь прощение и понимание.


– Ну, выкладывай уже, сын мой, – Франческо украдкой покосился на собрата – крепко же его уцепил Валентино! – Как ты собираешься покончить с этим молодчиком?


– Мы согласимся на все его условия, – Дженнардо предупреждающе поднял руку, – и скажем, будто хотим увидеть кардинала Лаццарского и Гвидо Орсини живыми; Ла Сента не поверит, что мы беспокоимся о ком-то другом. Важно, чтобы нас пустили в город… скажем, меня и вас, Ваше Высокопреосвященство… с нами будет небольшой отряд, и мои люди – а мы уж постараемся затянуть переговоры подольше! – откроют ворота. Мои парни знают в Лаццаро все ходы и выходы, и, пока бастард станет торговаться с нами, рядиться уже будет не за что. Отряд под командой одного из моих сержантов надежно укроется в предместьях и по сигналу ворвется в город. Франчо? Валентино?


Казалось, предложение ехать в город, захваченный бандой распоясавшихся гасконцев,  нисколько не взволновало кардинала ди Марко. Валентино изучал камин, а его худые пальцы спокойно перебирали четки. Колонна же присвистнул и завозился в кресле – видно, ему нестерпимо требовалось выпить.


– Я в тебе не сомневался, Рино. Надо полагать, ты жаждешь вздернуть Ла Сенту на самой высокой виселице? Он заставил тебя попотеть.


– Ну, смерти я ему не хочу, – хоть бы ди Марко поднял голову, чтобы понять:  верит ли он или нет?! – Хватит и пинка… прошу меня простить за грубость, синьоры! Меня бесит, что какой-то юнец отнял у меня победу. Я заставил Быка убраться из долины, а теперь, вместо того, чтобы вволю насладиться отдыхом, должен выковыривать гасконскую шваль из города.


Валентино отлично известно, что без Акилле Лаццаро бы уже принадлежал Красному Быку, путь увидит задетое тщеславие, желание присвоить победу себе одному. Как раз в духе этой своры –  кардинал поверит. Должен поверить.


– Ла Сента дворянин, его не вздернешь, – сухо вставил ди Марко и поднялся на ноги, – я подумаю и через пару часов приму решение. Идея опасна, но может осуществиться. Вероятно, Ла Сента полагает, что одурачил вас как следует, Форса, сейчас он беспечен … мои извинения, я буду в храме.


Да-да, пойди помолись, лжец. Забавно, ди Марко даже не подумал спросить мнения Франческо! Дженнардо догнал Валентино в галерее, встал так, чтобы кардинал не мог пройти. Факелы горели на стенах, и тускло светилось старое серебро. А глаза-то у Валентино все еще воспаленные, больные… вблизи он вовсе не выглядит таким спокойным. Комок ненависти сжался в груди. Тот, кто мешает жить другим, отнимает даже крупицы радости, иного не заслуживает – таково веление Бога. Нового Бога Дженнардо Форсы. Капитан стремительно схватил холодную руку, приник губами к кардинальскому перстню.


– Я обдумал ваши слова, Валентино… и знаю, о какой любви вы говорили, – в светлых глазах что-то было – понимание или тень беды.  Не разобрать, и ему безразлично! – Я и… я ведь любил… люблю вас так же! Да услышит меня Господь – в такой любви нет греха. Вы дали мне понять, насколько я низок… сама страсть подобного рода низка и отвратительна.


Ди Марко не двигался, и Дженнардо продолжал сжимать ледяную руку. Он почти не лжет, ведь всего пару дней назад поклялся бы, что расплата пришла – и для него, и для Акилле  – и демоны спляшут на их костях.


– Вы позволите служить вам? – шепот эхом разнесся по галерее. Валентино нахмурился и отнял ладонь.


– Идите к своим людям, Дженнардо. Задуманное непросто будет осуществить, а я пока могу предложить лишь молитвы.


Красное одеяние шелестело едва слышно – кардинал прошел мимо, точно призрак. Несколько минут мерченар смотрел ему вслед, а потом почти бегом кинулся в свою комнату. Сейчас он созовет сержантов, и колеса завертятся… Военный плащ из темного сукна лежал там же, где капитан оставил его пару часов назад, Дженнардо, не глядя, подхватил темную ткань. Белое пятно на покрывале привлекло внимание – под плащом лежало свернутое в трубку письмо. Пожав плечами, Дженнардо взял желтоватый листок, развернул нетерпеливо. Сержанты почти поголовно неграмотны, кому это вздумалось слать ему записки?.. Крупными неровными буквами на листке было написано:


Берегитесь. Тот, кого вы обманули, задумал месть. Ищите нору, синьор кролик. Берегитесь Лаццаро.


****

Никогда еще Лаццаро не казался таким красивым, и никогда раньше Дженнардо не думал, что, увидев желтые стены, крытые красной и коричневой черепицей сторожевые башенки, вздохнет свободней. Город словно поделился с ним своей силой, а та была неисчерпаема. Основанный в незапамятные времена, переживший империю и набеги варваров, Лаццаро не дрогнет перед каким-то капитаном Ла Сентой, вздумавшим показать здесь свой норов. Так странно… Лаццаро дал Дженнардо приют всего на два года, но успел стать родным. Вернуться поистине здорово. С непонятной жадностью Дженнардо смотрел и смотрел, изворачиваясь в седле, и не мог наглядеться.  Массивные ворота закрыты, и тяжелый мост поднят на ржавых цепях. Небольшой отряд пустили в узкую калитку со старинной бронзовой решеткой – и створки захлопнулись за спиной. Солдаты в пестрых одеждах прячутся от солнца в густой тени каштанов, отдыхают на траве в оливковой роще справа от ворот, и караульные начеку. Рядом с капитаном Ружерио приветственно помахал какому-то верзиле в малиновых шароварах и зеленой безрукавке, и чужой наемник ответил. Ничего удивительного: сегодня вы деретесь на одной стороне, а завтра приятеля занесет на службу к врагам – дружбе война не мешает. Валентино на своем пестро-сером поджал губы. Кардинал не разделял показной уверенности Дженнардо в благополучном исходе дела. «Ваши люди и солдаты Ла Сенты слишком долго воевали вместе, они могут договориться». Недоверие к своим мерченарам капитан воспринял как личное оскорбление и в другое время не преминул бы разъяснить кардиналу его заблуждения, но выбранная роль обязывала лишь кротко кивнуть. Всякое бывает! Кто-то из его парней сунул под плащ ту записку… быть может, даже Ружерио, с которым он разменял десять лет и пяток войн. Если затея провалится, то отнюдь не из-за измены собственной банды. Скорее уж от бастарда стоит ждать вывертов, каких не в состоянии предвидеть человек в здравом уме. Торопливое письмо с предупреждением об опасности Дженнардо хранил под рубашкой. Если его убьют – застрелят с одной из этих веселых крыш или резного балкона, – то записка обелит брата его убийцы… Акилле Ла Сента не желает своему бывшему товарищу-«кролику» смерти, не договаривался с Быком – Дженнардо так хотелось верить, что он почти убедил себя. Хотя неровный почерк совершенно не походил на манеру римлянина. Ловкий авантюрист или запутавшийся в своей ненависти-любви к Родриго юнец – одна из ипостасей Акилле была истинной, быть может, сразу обе – это и предстоит проверить на своей шкуре. Сам Дженнардо тоже заготовил десяток ролей, теперь важнее всего выбрать единственно правильную. Капитан подавил желание еще раз обернуться к воротам и тронул поводья. Ему до смерти хотелось убедиться, что тайно отправленные в Лаццаро лазутчики не повешены на виду у всех и заняли свои места. Если тем, кого захватчики по неосторожности пустили в город, не удастся справиться со стражей, в дело вступит отряд, засевший в укрытии в двух милях отсюда. Кулеврины разнесут стены и ворота к чертовой матери, и пусть только кардинал Лаццарский попробует вычесть стоимость из жалованья его парней! Никому не нужен такой исход – слишком много прольется крови, но мерченар был готов на все. Дурак Акилле или подлец, а Лаццаро не получит ни один Реджио.


Кавалькада свернула на Перечную улицу – мимо бывших лавок еврейских купцов, что с незапамятных времен торговали здесь перцем и другими пряностями. Взглянув на глухие стены с бронзовыми табличками, еще хранившими неведомые письмена, Дженнардо невольно припомнил штурм другого города, что лежал за Пиренеями. «Неверные» грязные мавры и еще более грязные иудеи, распявшие Христа!.. Они пачкают нашу землю, своим дыханием оскверняя христианские города, они не способны ничего создать, лишь хаос и смерть! Разве не это твердили освободителям Испании добрые католические пастыри, сам епископ Сарагосский, простирая длани над коленопреклоненной толпой вояк? Юный наемник не подвергал сомнению слова ревнителей веры – до тех пор, пока во главе своего отряда не въехал во взятую Малагу. Даже нет… прозревать он начал позже, а в горячке боя ему было безразлично, кого резать… А потом часами бродил по Малаге, в компании разинувших рты соратников, не в силах принять правду. Малага – гнездо мерзких арабов и евреев – на поверку оказалась градом невиданной ими прежде чистоты и красоты. Чего там только не было! Медресе, где не только поклонялись Аллаху, но и собрали в библиотеках  мудрость Эллады и Рима, давно утраченную на родине. В одном из минаретов на самой высокой площадке пришлые увидели огромный шар с нарисованными на нем морями, реками и горами, трубы, в которые ночью можно было узреть луну и звезды так, точно светила лежали на ладонях. «Обсерватория, – пояснил испуганный переводчик, – здесь изучают строение Вселенной», – а один из испанцев суеверно перекрестился и пробормотал: «Ересь! Здесь все нужно сжечь!» Вскоре Малага и впрямь потонула в дыму костров. Пепел пачкал тончайшую резьбу башенок, осквернял чистоту водоемов, поднятых на головокружительную высоту, оседал в фонтанах. Умные не стали дожидаться, пока вслед за книгами и домами станут жечь их самих, и покинули владения их католических величеств. Глупые остались. Дженнардо не нужно было видеть, что произошло в Лаццаро, когда папа Сикст, вняв просьбам инквизиторов, издал буллу об изгнании евреев из итальянских городов. Он достаточно насмотрелся на подобное в Малаге. Капитан еще помнил, как блестели на солнце разбитые в мелкую крошку витражи храмов чуждой веры и как глухие стены домов – точно таких же, как на Перечной улице, – оказались увешены страшными «плодами». Болтающиеся ноги казненных, разинутые рты – и этим еще повезло! Смрадный, жирный пепел сопровождал христианское воинство, куда бы оно ни последовало. Словно стараясь стереть жестокие следы, при папе Адриане кварталы изгнанных и убитых чужаков спешно перестраивали, и теперь лишь несколько похожих на крепости лавок напоминали о тех, кто жил здесь когда-то. А дальше – до самого собора Марии Лаццарской – тянулись сады, открытые фасады и легкие белые колонны. Дворец Орсини, где полногрудая аллегория Славы держала в руках герб Медведей, воздушные палаццо именитых горожан, запах лимонной и цветочной свежести – старый город отступил в предместья, за излучину Лацци, как напоминание о прошлом, которое вот-вот вернется.


Что ж, теперь торговля пряностями идет под покровительством святой матери церкви, Валентино подтвердит. Капитан украдкой обернулся на едущего рядом кардинала, но увидел лишь светлый затылок под красной шапочкой. Ди Марко так пристально оглядывал опустевшие улочки, что змеями вились от Перечной, будто б это ему грозили убийством исподтишка. Напряженные плечи выдавали тревогу, и прелату было от чего дергаться, черт возьми! Дженнардо и сам бы сходил с ума от беспокойства, если б за прошедшую неделю не утратил способности бояться. Пусть дьявол явится по его душу сегодня со своими пышущими жаром сковородками и раскаленными крючьями. Ха-ха, да разве он не изведал адское пламя, когда едва не сиганул в рукотворный костер вслед за Сантосом? Разве его не поджаривали годами? И не сожгли дотла, заставив выбирать между долгом и тем человеком, что единственный из всех протянул ему руку, чтобы вырвать из воющей бездны? Пусть теперь трясется святоша.


Перечная кончилась внезапно, и отряд остановился пред нагромождением камней, что перегораживали вход в Дом Святого Иво. Кто возвел это укрепление? Гасконцы Ла Сенты или купчишки из милиции в отчаянной попытке защититься от опытных наемников? Акилле вместе со своим Бальтассаре смело могут соперничать с Быком Реджио и де Кордобой – так быстро захватить город, да еще без кучи трупов, не каждому под силу! Жаль, он никогда не услышит, как бастарду удалось рискованное предприятие, – не услышит из его собственных уст. Родриго в своем Урбино, конечно же, понял намек. Ты ведь желал именно этого, Акилле? Чтобы старший брат восхитился до смертельной ненависти… доволен результатом? О твоей выходке долго будут помнить и в Риме, и здесь – в долине, вот только слишком сильное, гхм, восхищение, может уничтожить прочие чувства. И оставить лишь понимание того, что обязан сделать. В своей сосредоточенности Дженнардо вяло оглядел обитель правосудия. В узких окнах не торчат парики любопытных законников, не слышно смеха и звонкого топота копыт по плитам площади, и красотка Чинция ни за какие сапфиры не сунется сюда. Добрые лаццарцы попрятались и ждут решения своей судьбы.


Гасконцы – сплошь знакомые рожи, ближайшее окружение бастарда – приняли у них лошадей, и капитан спрыгнул наземь вслед за кардиналом. Валентино было не слишком-то приятно сидеть в седле боком, но чего не сделаешь ради красных «доспехов» – лучшей брони христианского мира. Все же едва ль Акилле отважится на убийство кардинала святейшей курии, чем бы ни обернулся сегодняшний день. Валентино повернул застывшее лицо к черно-золотым шпилям собора, медленно осенил себя крестом, потом мазнул взглядом по синим крышам замка Сант-Анжело Нуово и первым шагнул под своды дворца. Иво Кермартенский точно принял в раскрытые каменные ладони фигурку в красном облачении, и Дженнардо, глядя в прямую спину прелата, представил себе первых христиан, что точно так же ступали на арены цирков. К чему б не вела крытая старым  потрескавшимся мрамором дорога, а Валентино явился не на переговоры – на казнь.


****

Красное и черное. Яростное отчаянье проигравшего – и мертвый покой правоты или обреченности. Двое мужчин, каждый из которых занимал непозволительно много места в его мыслях. Так ясно видно – теперь, когда он видит их рядом: ни с одним Дженнардо Форса более не по пути. Он не сможет ни жить в клетке, ожидая расплаты, ни тешить себя иллюзией разделенной близости. Да и кому уже к завтрашнему утру будут интересны его стремления? Они оба не простят и не забудут. Если останутся живы, разумеется.


Акилле встретил их на верхней ступени лестницы – ни единой цветной нитки не было на траурном бархате костюма. Рядом с римлянином, точно жердь, торчал тощий сержант Бальтассаре, и едва ль еще дюжина солдат охраняла своего капитана. Мало у тебя людей, проклятый шалопай, на что ты рассчитывал? На то, что Бык не послушается отца и не уберется из долины, прыгнет врагам на спину?  На то, что вся банда мятежников сумеет прорваться в Лаццаро, и ты выиграешь время? Валентино предполагал сговор с венецианским Советом Дожей иль с теми, кому не по нутру ни Реджио, ни его противники. Быть может, кардинал-камерленго, смертный враг Орсини и ди Марко, с охотой бы предоставил бастарду помощь, но теперь уже никто не успеет. Ни венецианцы, ни «хитрая тварь» Ипполито д'Эсте не свяжутся с проигравшим. А бастард уже проиграл. И, увидев алые пятна на высоких скулах Акилле, опасное золото в темных глазах, Дженнардо понял: тот это знает. Их разделял стол из толстенного дуба, и пусть так и остается, ибо капитан не знал, что сделает, если они окажутся рядом. Валентино, не здороваясь и не дожидаясь разрешения, кивком приказал одному из гасконцев подвинуть ему кресло с высокой спинкой – на заседаниях совета кардинал всегда сидел именно там. И теперь показывал всем, что происки каких-то проходимцев не в состоянии изменить его привычки.


– Сын мой, отчего же вы прямо не попросили об увеличении жалованья вашей банды? – Валентино терпеть не мог традиционное обращение, поскольку не годился в отцы большинству мирян. Но теперь Тинчо – тот, что дрожал в его объятиях и защищался Писанием от очевидного, – окончательно сдался князю церкви, новому понтифику, драть его через колено! А кардиналу ди Марко нужно растоптать зарвавшегося грешника, для этого все средства хороши. – Едва ль совет Лаццаро удовлетворил бы ваши притязания, учитывая более чем скромные заслуги, но попытаться стоило. Все лучше, чем ради оплаты замка Сант-Анжело и развлечений с продажными женщинами брать в заложники именитых горожан.


Бледные пальцы тронули массивный нагрудный крест, и Валентино откинулся на спинку кресла. Небрежно повел рукой в сторону давно немытого окна, за которым лежал Лаццаро и возвышались башни помянутой твердыни:


– Ваши карманы пусты. Что если город выплатит контрибуцию, вы внесете арендную плату и избавите нас от своего присутствия? Одумайтесь, сын мой, пока есть время.


– О-ля-ля, Ваше Высокопреосвященство! – в животе мгновенно сжался жаркий ком – язвительный звонкий голос проделал с Дженнардо знакомую шутку. Рано я записал тебя в побежденные, да, Акилле? Бастард оперся плечами о стену, где на вытертой шпалере Святой Иво утешал какого-то несправедливо засуженного бедолагу, и задрал подбородок. – Давайте начнем не с моих карманов, а с такой незначительной детали, как ваши заигрывания со светлейшим герцогом Романьи. Признаться, я счел вас бледной молью, неспособной вылететь на свет и хлопающей крылышками в затхлой темноте. А вы не моль – навозная муха, что жрет из всех помойных куч разом. Знают ли синьор Форса, синьор Орсини или кардинал Лаццарский о том, как вы писали Родриго Реджио?


– Разумеется, – Валентино сухо улыбнулся. Кардинал не опустится до рыночных дрязг – он просто сейчас раздавит их обоих. Можно было перебить, но Дженнардо молчал. Он больше не верил в ад, но и в рай тоже не верил. – Синьор Форса полностью разделял мои намерения относительно вас, Ла Сента. Забавно, если вы полагали его… расположение к вам искренним. Мы ждали, когда вы выполните договор, и тогда…


– Дженнардо? – ни страха, ни стыда – прямой вопрос и вызов. Больно, да? Знать правду всегда больно! И после не станет легче – это вранье. Брат предал тебя очень давно, а ты до сих пор расплачиваешься, даже если после предавал сам. И новое предательство превратит авантюриста в фурию. Глядя прямо в сузившиеся глаза, Дженнардо произнес раздельно и внятно:


– Чего же вы хотели, синьор бастард? Церковь приказывает – я повинуюсь, – он сам себя не слышал и почти ослеп. Казалось: двинешься –  и внутренности вывалятся; а боль продолжала жечь и резать. Дженнардо шагнул к креслу ди Марко, вцепился в резную спинку, обретая равновесие. Будет только одна возможность вытащить эту кудрявую башку из-под топора, или что там приготовил Валентино… ее нельзя упустить. Акилле расхохотался громко и зло. Стоял перед ними и ржал. Интересно, когда бастард поймет, что все его попытки сбежать от семьи лишь делают его настоящим Реджио? Царить в аду, чтобы не быть рабом на небесах, полагать себя достойным жребия Цезаря, небрежно отбрасывая все, не тянущее на великую и славную судьбу. Да ведь блистательный Гай Юлий плохо кончил, если уроки менторов помнятся верно… чем выше заберешься, тем тяжелее падать. Послушай Родриго папу, умей довольствоваться меньшим, и сейчас никто из них даже б стен Лаццаро не видал. Но Быку подавай все целиком, и потому он подавится – рано или поздно. Акилле свалился в ту же яму и даже не заметил. Римлянин оборвал смех и, отлепившись от стены, уперся руками в стол.


– О, как я сразу не догадался? Воистину, парочка спевшихся херувимов. Синьор Форса, какова же на вкус кардинальская задница? – оскорбление можно было трактовать двояко, но Валентино дернулся так, что кресло дрогнуло. Но Акилле продолжал безжалостно: – Вначале вы, мой слишком религиозный синьор, влезли в постель к церковнику, а затем пустились во все тяжкие. Да еще вели разговоры о грехах и содомии! Весьма изобретательно, нечего сказать. Я вам почти поверил. Браво!


Дженнардо достаточно знал римлянина, чтобы понимать – присутствие солдат его не остановит. Один только Ружерио не выглядел удивленным, прочие пялились, разинув рты.


– Ла Сента, вы забываетесь, – оставалось только догадываться, каких трудов стоило кардиналу сохранять спокойствие, – еще один подобный намек, и я возьму назад свои предложения. Вы не получите ничего, кроме последней исповеди!


– Я не нуждаюсь в вашем милосердии, – бастард огрызался б и на эшафоте, а каждое его слово дрожью отдавалось в теле Валентино. Для прелата, похоже, тайной было то, что Дженнардо понял еще в юности: склонные к мужской любви различают себе подобных. – Пока у нас в руках заложники, вы и пальцем меня не тронете. И вы мне не интересны, Ваше Высокопреосвященство. Я достаточно навидался подобных проделок, от них несет тухлятиной. Слыхали вы о покаянии епископа Тулузы? Он захотел какого-то юнца и вместо того, чтобы соблазнить его или купить, послал мальчишку вместе с любовником на костер. А после казни повесился у себя келье. Но вы не из таких, верно? Сожрете свою ревность и не подавитесь! И будете раздавать благословения направо и налево… вы  жалки, только и всего! А ты, Форса, смешон.


Чего ждал этот наглец? Криков и немедленного убийства? Улыбка Акилле была страшнее гримас горгулий на фасаде Лаццарского собора, но у кардинала ди Марко слабостей не осталось.


– Мне безразличны насмешки надо мной, – Валентино встал, красное одеяние легло тяжелыми складками, – над моей верой я вам издеваться не позволю. На наших глазах вы увеличили собственные прегрешения, но я все еще готов пойти на уступки. Выдайте заложников и можете убираться.


– И во что же вы веруете? Не подскажете, Ваше Высокопреосвященство, какая глава Библии разрешает убийство наместника Святого Петра? Как мне донесли, моего отца пытались зарезать в его же покоях, в двух шагах от Санта Мария Маджоре[30]. В какие выси удалилась совесть праведного католика, кардинала святейшей курии, когда вы отдали приказ?


Акилле кромсал Валентино на куски – не щадя ни его, ни себя. Бастард тяжело дышал и все так же скалился, а ди Марко застыл статуей. Этот бой  тебе не выиграть, Валентино, и, даже если голову Ла Сенты положат сегодня к твоим ногам, голос его ты будешь слышать еще долго… или Акилле прав, и есть предел, за которым человек перестает отвечать пред людьми и только Господь ему указ? До тех пор пока и Он не отвернется.


– В каких же высях обитала совесть Адриана Второго, когда он зачал вас? Отвратительный содомит, сын греха, рожденный в преступленье…


– Ублюдок! Форса, да посмотри ты на него!..


Их голоса еще звенели, а Дженнардо вновь перестал слышать, потому что нечто грохнуло там – за мутным стеклом, за скопищем камней и кронами деревьев. Грохнуло, замолчало и вновь ударило, как будто уже ближе. Ружерио – единственный, кому капитан намекнул о своих истинных целях, – обернулся к окну, положил руку на эфес. Никто еще не слышит!.. Вот один из гасконцев насторожился, вытянулся в струнку, точно собака благородной породы. И следом за тяжким гулом громко и сильно ударил колокол Святой Цецилии, главной церкви Перечной улицы. К чему сотрясать воздух, если судьба все решила за них? Выхватив шпагу, Дженнардо рявкнул:


– Ружерио, дверь! – и свободной рукой подхватил кресло Валентино – какое счастье, что кардинал стоит на ногах! Кресло оказалось непомерно громоздким и весило, будто собор. Будь у него свободны обе руки, Бальтассаре, пожалуй, не жить, но и без того тяжеленное дерево сбило сержанта с ног. Жаль, что придется убить гасконца, Дженнардо б сам нанял этого ловкача… Двое его собратьев в комнате, прочие – за дверью, а здесь их будет двое против троих, ну, если не считать кардинала. Еще прежде чем Акилле пришел на помощь своим людям, у двери завязалась схватка, и вот один из гасконцев рухнул на вытертый ковер. Только б Ружерио смог держать створки закрытыми еще пару мгновений! Отпихнув Валентино, капитан рванулся к бастарду и замер, почти наткнувшись на клинок. В распроклятых овалах бушевало бесовское пламя, и Акилле сделал шаг вперед. Дженнардо знал –   так ясно, будто письмена выступили у римлянина на лбу: сейчас тот убьет его, ни на миг не задумавшись. Пришлось отступить, и бедра коснулись огромного ларя, где законники хранили свои свитки. Чужая шпага ткнулась в горло. Вот и все. Дженнардо смотрел в перекошенное лицо своего любовника и убийцы и даже не пытался понять, где ошибся. Справа зазвенело железо, и голос, привыкший повелевать верующими во время службы, резанул по ушам:


– Ла Сента, опустите оружие!


Метнулась серебряная вспышка, Акилле чуть повернулся, отклонившись едва ль на пару волосков – все-таки бастард слишком молод! – острие шпаги царапнуло кожу. Изогнувшись, будто тряпичный паяц, Дженнардо всадил кулак прямо в загорелую скулу. И мгновенно рухнул на упавшего противника сверху, придавив своим весом. Заломил вверх руку с зажатым в ней эфесом, что есть мочи саданул о мраморный пол, но Акилле не разжал пальцы. Чертов упрямец! Дженнардо врезал еще раз и еще – так, что кисть заныла. После третьего удара кудрявый затылок бессильно стукнулся о плиты, и капитан тут же выдернул шпагу из обмякшей ладони. Если он сломал Акилле нос или челюсть, то это для его же пользы, но все равно жаль! Бальтассаре еще пытался подняться – нелегко это со сломанной ногой. Не отводя взгляда, мерченар поднял шпагу Акилле. Оружие хозяина прикончит верного слугу, хоть какая-то справедливость. Сержант даже не успел проклясть его перед смертью и вытянулся на полу. В комнате разило потом и кровью, и Дженнардо отстраненно подумал, что законники смогут еще сильней урезать жалованье его парней.


Капитан осторожно поднялся – комната плыла перед глазами, и кровь текла на воротник камзола. Потрогал шею, и тут же одернул руку – больно! Ружерио и Валентино распластались на дубовой двери, сдерживая отчаянные удары, а в шпалере со Святым Иво глубоко засел тонкий кинжал с резной серебряной рукоятью. В благословенной Италии и кардиналы носят с собой оружие!


– Что творится, Форса? – красная шапочка слетела со светлой макушки. Встрепанный, сероглазый и молодой, Валентино налегал на створки. И что-то больно отозвалось в груди, точно лопнул пузырь ненависти. – Начался штурм?


Не ответив, капитан переступил через два трупа и подошел к двери. Откашлялся, зажимая рану рукой. Голос не пропал, сознания он не лишился, значит, просто царапина. Саданул кулаком по двери – с другой стороны притихли. Верно, ищут, чем выбить мореный дуб. От души надеясь, что их охрану еще не перерезали во дворе, Дженнардо гаркнул:


– Эй, олухи! – все ж хорошо, что они так долго воевали вместе – гасконцы знают пределы его терпения. – Ваш капитан у меня в руках. Если вам дорога его жизнь и ваша собственная, советую убраться из города. Через час моя банда возьмет Лаццаро. Клянусь именем Господа, всех, кто останется, я перевешаю без суда. Давно уж пора!


Он привалился к двери, с наслаждением вслушиваясь в далекий грохот и колокольный звон. В городе едва ль полторы тысячи захватчиков, им не устоять. А вот горожанам придется худо… Стараясь не смотреть в лицо лежащему неподвижно Акилле, он приказал Ружерио связать его – и глядел, как поясной ремень стягивает смуглые запястья.


****

Кардинал Лаццарский здорово отощал за время пленения и был до смерти напуган. А вот Орсини – старый и особенно молодой – рвались в бой. Клянясь про себя, что это его последняя война на родине, Дженнардо посоветовал обоим возглавить ополчение, буде им удастся таковое сколотить. На улицах города еще шла ожесточенная драка, и, пожалуй, милиция и добрые лаццарцы будут лишь мешать его парням, но зато дадут врагу понять, что земля горит у них под ногами. Самое страшное уже кончилось, должно быть, так думали прелаты и Медведи, а капитан Форса им даже не завидовал. Кончилось еще в провонявшей кровью комнате, когда они ждали бегства гасконцев и молились на крепость столетнего дуба, защищавшего их. Или когда один из отрядов отыскал заложников – в замке Сант-Анжело Нуово, ха-ха! Учитывая, что бастард ожидал от своей банды большей слаженности и не верил в ее послушание, не так уж глупо. Но для Дженнардо все только начиналось. В Доме Святого Иво они вшестером осудили Акилле Ла Сенту на казнь, еще не всякий разбойник сможет похвастаться подобным трибуналом! Три кардинала, два Орсини и сын герцога Форса.


– Адриан велел убить моих племянников, да я сам жив еще лишь благодаря чуду! Чего ради я стану церемониться с папским выродком? – Орсини-старший расхаживал из угла в угол, точно сам геральдический зверь после спячки, и капитану очень хотелось напомнить, как зовется помянутое «чудо». Орсини были обязаны Акилле жизнью и свободой – в той же мере, что и самому Дженнардо, – но их сия мелочь не останавливала. – Под топор мерзавца. Иль что там полагается?.. Удавка? Удавить, удавить без промедления – вот мое слово!


– Отец, но ведь папа Адриан… все ж Ла Сента не чужой ему. Вдруг в каземате, целый и невредимый, он нам больше пригодится? – щенок Орсини тщился показать себя искушенным политиком. Отчего все юнцы так торопятся вляпаться во взрослую грязь? Но договорить ему не дали. Франческо Колонна, въехавший в город едва ль не со штурмовым отрядом, мягко перебил робкие попытки:


– Именно в качестве сына понтифика он и должен быть казнен, иначе Ла Сенте вообще грош цена. Обыкновенный авантюрист, зато из рода Реджио, – Франчо пошевелил толстыми, будто немецкие колбаски, пальцами, – только представьте, какой разразится скандал!


– Какое мне дело до скандала и шкуры этого проходимца? – горестно возопил кардинал Лаццарский. – Жизнь его или смерть – никто не возместит мне расходы! Удавка? Нужно уточнить в уложениях… куда мне ставить подпись, Валентино, чтобы я мог, наконец, заняться чем-нибудь полезным?


Ди Марко, слишком пристально следивший за тем, как его секретарь упражняется в каллиграфии, даже головы не поднял. Лишь обронил негромко:


– Форса, что вы скажете?


Ответ Дженнардо заготовил сразу, как только соратники завели речь о казни:


– Где мне подписать?


Красный Бык воистину благо. Ну, в некоторых обстоятельствах. Если бы старший Реджио все еще угрожал городу, младшего бы пощадили. Тронув пальцами повязку на шее, капитан склонился над свитком, старательно отводя глаза. Ди Марко должен верить в его преданность, абсолютную преданность. Даже в готовность, черт возьми, самому затянуть удавку на горле Акилле. Иначе кровь будет литься еще и еще. Но Валентино и не взглянул на него. Хмуро оглядывал стены, будто отыскивая привычное распятие. Один за другим они поставили подписи под приговором, и теперь бастарда могли убить в любой миг. Счастье еще, что Колонна и ди Марко не озаботились выведать, с кем Акилле мог договориться о поддержке. Но кто знает, вдруг мысль о пытках все же придет в головы под кардинальскими шапками?


****

Священник, всюду сопровождавший Валентино, громко и торопливо читал приговор, а шестеро судей или уж палачей – как кому больше нравится! – топтались у стены. В Доме Иво много вместительных залов, где осужденного можно надежно приковать, так удобно! Неловко вывернув руку с тяжелым «браслетом», Акилле дремал на полу и при их появлении сделал вид, будто не желает просыпаться. Размазал свободной ладонью кровь под носом, задрал подбородок так, что свисавшие на лицо темные пряди открыли налившийся синяк, и зевнул.


– Синьоры, неужели вы мне даже выспаться не дадите перед смертью? Как не по-христиански! – отчего тень гибели над буйной башкой бастарда виделась едва ль не с первой встречи? Нет, с того солнечного веселого дня, когда Акилле притащил к Дому Иво Чинцию и красовался перед ним и Валентино, а кардинал отвернулся, не протянув руки для благословения. Ла Сента не замечал паучьей возни, как никогда не видят ее те, кто дышит полной грудью, пока не стало слишком поздно. Непростительно для того, кто задумал стать тираном. И все же могло получиться! Получилось же у родителя, а ведь будущий герцог Форса начал с куда меньшего. Другие времена, другие нравы. Папа Адриан доказал всем, что лишь слово и воля Святого Престола значимы под небесами, и Валентино ди Марко… или как там будут звать нового папу?.. следует примеру предшественника.


– Выспишься в гостях у дьявола, – хохотнул Колонна, беспокойно оглянувшись на Валентино. – Брат мой, не умнее ли будет отложить казнь до выяснения обстоятельств? – кажется, Франчо заставила усомниться самоуверенность закованного в цепи узника, но ди Марко лишь холодно улыбнулся:


– Если синьор Ла Сента пожелает смягчить свою участь рассказом о сообщниках, то мы проявим милосердие, – кардинал в знак пренебрежения выставил вперед носок красной туфли, и ненависть вновь схватила за глотку. Только теперь она была обжигающе горячей, и Дженнардо испугался ее силы. Стоит поддаться порыву, и затея полетит ослу под хвост. Вместе с жизнью Акилле. – Смерть от стали в этой комнате и с надлежащим покаянием предпочтительней публичной казни, не так ли?


Дженнардо быстро шагнул вперед. Стоит прелатам вызывать городских палачей, и все будет напрасным.


– Не стоит терять время, синьоры, – боже правый, он никогда не лгал так много, как за последние сутки! – Затянем приготовления к казни, чего доброго, гасконское отребье подстроит побег своему капитану. Он должен им немало флоринов! Я бы на их месте попытался. Уверен, что Ла Сента виновен в двойном договоре, и Венеция стоит за захватом Лаццаро. Все яснее некуда…


Мучительно хотелось обернуться к тонкой фигурке у стены. Пойми же ты, дурак, хотя бы раз послушай меня!.. Хриплый смех перебил его:


– Не извольте сомневаться, Ваше Высокопреосвященство! Верный пес церкви складно тявкает, – Акилле пошевелил вывернутой рукой и оскалился с мстительной радостью. – Позволено ли мне будет последнее желание, синьоры? Оно весьма скромное.


Валентино кивнул, и бастард попытался сесть прямо. Зло смахнул ладонью слезы слабости, и Дженнардо вновь отвернулся. Громко зазвенела цепь.


– Я хочу задать вам вопрос, Ваше Высокопреосвященство… всего один маленький вопрос… За что вы хотите убить меня?


– Странное у вас желание, сын мой, – Франчо влез потому, что Валентино молчал.  – Вы предали своих нанимателей; поклявшись спасением души, святотатственно нарушили договор; причинили вред честным людям… ответ очевиден! Попросите-ка лучше бутыль вина.


– Ну да, а убытки кардинала Лаццарского громче всех вопиют о расплате! – резкий голос Акилле взвился под самые своды. – Я не к вам обращаюсь, Колонна. Я спрашиваю кардинала ди Марко. Отчего вы хотите моей смерти? Клянусь, услышав искренний ответ, я и пальцем не двину, чтобы помешать вам. Сам подставлю горло, ха-ха!


– Всем же отступникам и грешникам — погибель, и оставившие Господа истребятся[31], – Валентино наконец разлепил губы – где-то Дженнардо уже слышал такие слова, но где? –  Ибо возмездие за грех – смерть…[32]


– Цитируете святую книгу, точно усердный семинарист? – бастард захохотал. – Почему бы вам не признаться, здесь нет лишних ушей – только купленные и обманутые. Вы ненавидите меня! За то, что я посмел сделать то, чего вы боитесь. Запомните, ди Марко: наступит день, когда вы проклянете свои оковы. Своего Бога и эти красные тряпки! Проклянете, отречетесь, и падение ваше увидят все! Все! Слышали?!


– Господь вас простит, – обронил Валентино и с усилием расцепил стиснутые на поясе пальцы, – а я не могу. Уберите его отсюда. Франческо, позовите людей, пусть его… пусть отведут в тюрьму.


Оглушающая тишина мешала думать, действовать. Будто в жутком сне, где бежишь по бесконечной дороге, увязая при каждом шаге, а возмездие гонится по пятам. Такие проклятья должны убивать изрекшего их на месте, если только… если только они не верны от первого до последнего слова. Сбросив липкий морок, Дженнардо подскочил к узнику. Вцепился в грязную ткань камзола:


– Я заберу его в казармы – пусть сидит там до утра. Удавим мерзавца на рассвете, – капитан поклонился Орсини и кардиналам, – при всем уважении, я не доверяю городской милиции. Лавочники могут не удержать наемника, а меня он больше не обманет.


Пока снимали цепи, Акилле сидел неподвижно и молча. Все ясно, Дженнардо Форса для него более не существует! Сжав зубы, мерченар считал минуты, и вот пленник поднял затекшую руку. Встал с трудом, хватаясь за стену. Солдаты подхватили его под локти, поволокли к выходу. У дверей с искусно вырезанным крестом римлянин обернулся. Ожег Валентино взглядом:


– Ваш Бог вас предаст, – солдаты тащили его дальше, но Акилле вывернул шею, сопротивляясь: – и тогда у вас не останется ничего.


****

За стенами Дома Иво горели костры и факелы, и вопль рвался до самых звезд. Высокие темные башни, узкие переулки, нависающая бронза вечернего неба, разорванная всполохами алых огней – люди метались в этом аду, гремело железо, и оглушал неумолчный гомон. Дженнардо очень хотелось вдохнуть прохладу приближающейся ночи, но он не мог. Что-то душно навалилось на грудь, царапало глотку. Тупые скоты! Добрые лаццарцы подняли такой шум, что наверняка в Риме слышно. А всего-то пришлось прогнать банду гасконцев, экая невидаль! Чужой страх бесил неимоверно. И потому, увидев Ружерио, капитан рявкнул куда грубее, чем собирался:


– Где лошади? Я тебя спрашиваю!


Голова у Ружерио была обвязана пропитанной кровью тряпицей, его порядком шатало, и мерченар смягчился. Нужно как можно быстрее убраться отсюда, пока красносутанники не передумали! Кто-то затопал по лестнице, и капитан, едва не подпрыгнув на месте, стремительно обернулся. Всего лишь отставший солдат охраны, какую он приставил к Акилле… пленника вели, окружив с четырех сторон. Нужно не менее дюжины лошадей.


– Велел оставить их за мостом, здесь слишком шумно, – сержанта не пугал его гнев. Поглядев на узника, Ружерио понизил голос:  – Большинство чесночников сбежали, синьор капитан. Шестнадцать наших преставилось, да Херардо ногу взрывом оторвало… с порохом чего-то напутали. А эти дьяволы отступили на Римини. Сдается мне, что к «красно-желтым» они не побегут, станут пробираться долинами.


Сержант ухмыльнулся в усы. Предстоящая возня с бандой Ла Сенты его не радовала, но и не расстраивала. Наемник был уверен – заплатят.


– Десять чесночников еще сидят в замке Сант-Анжело, синьор капитан. Да пару дюжин отбивается в предместьях… до утра провозимся, не иначе.


Дженнардо молча хлопнул Ружерио по плечу. Он никогда не забывал о нуждах своих парней, терпел любые выходки нанимателей –  до тех пор, пока их сундуки полны и они делятся содержимым. Ребята платили ему верной службой, и иногда сыну герцога Форса казалось, что эти продувные бестии – единственное счастье, какое даровал ему Господь.


– Синьор Рино, – Ружерио продолжал шептать, – если вы сделаете то, что задумали, сами станете преступником. Ди Марко на вас обозлится, а Медведи и кардинал Лаццарский и того пуще. Стоит ли этот?..


«Этот» топтался в пяти шагах, изо всех сил стараясь ослабить надежные веревки, стянутые на локтях, и вертел головой, будто пробуя на вкус вечерний ветер. Акилле Ла Сента не стоит потраченных на него усилий. Тут и сомневаться не в чем. Но не зря любовь зовут безумием.


– Мы получим свою плату, не беспокойся, – да-да, даже если придется вновь брать городскую верхушку в заложники, – идем, проводишь нас.


От Дома Иво до моста Госпитальеров треть мили по мощеной дороге, но отряд тащился медленнее некуда, обходя наваленные кем-то камни и бревна, а Дженнардо вглядывался в зарево. Огни на куполах Марии Лаццарской, на башне Святой Цецилии, огни повсюду… на его памяти в Лаццаро еще никогда не было столь светло и шумно. Бастард и его охрана первыми вошли под мост, и капитан невольно ускорил шаг. Темень надвинулась вплотную, тяжелая кладка задушила свет, отрезала от звуков. Говорили, будто самые старые плиты моста Госпитальеров заложили еще при империи, и в глубоких нишах вечным сном спят языческие жрецы. Чтобы спастись от творимого ими зла, древние похоронили прислужников даймонов на дне реки, а река возьми и высохни.


– Помилуй, Господи, темно-то как! – кажется, Ружерио перекрестился, а капитан вслушался в мерный стук кованых сапог – пока никто не пытался бежать. – Синьор, может, послать на розыски? Дом мадонны Чинции мы проверили: супруг ее удрал, но сама красавица в городе и весела, как пташка. А Андзолетто ваш не сыскался, и кастрат тоже в воду канул…


– Ну и к черту их, – Дженнардо еще успел махнуть рукой и тут же зажмурился от яркой вспышки. Впереди громыхнуло, завоняло дымом, и кто-то упал, даже не вскрикнув. Тьма пришла в движение, заворочалась, точно зверь. В такой тесноте не промахнешься, даже если стрелять на звук! Кто их предал? Франчо, Лаццарский сиделец, Медведи… или Валентино?


– Пленника на землю! Ложись, я сказал! – секундой позже он обрадовался, что не успел выполнить собственный приказ и остался на ногах. Напавшие зажгли факелы – нежданных врагов не менее десятка, все рослые, в походных легких латах…


– Мсье Форса! – густой низкий голос был знаком, еще как знаком! Человека сего Дженнардо отпустил на свободу в день Успения – вот и выполняй после этого договоры! И предстать перед этим малым последним трусом было б слишком унизительно.


– Дженнардо Форса? – никто не отозвался, и человек добавил с гулким смешком: – Мсье, герцог Романьи шлет вам наилучшие пожелания!


Мог бы и не уточнять! И так ясно, от кого капитан «красно-желтых» по прозвищу Толстый Барон передает «наилучшие пожелания». Один из их отряда уже убит, повернешься бежать – зарежут в спину.


– Форса, ты болван, – Акилле тоже не торопился падать наземь, – к тому же, неграмотный болван…


На том свете взвесят все его грехи и надежды, а сейчас жаркая волна радости обожгла лицо, будь он трижды болваном. Стараясь держаться мокрой скользкой стены, Дженнардо приблизился к бастарду. Ухватил за затрещавший под пальцами ворот камзола:


– Дернешься – и удавка не пригодится.


Акилле устало пожал плечами. Не моргая, он смотрел на людей своего брата – быть может, единственное спасение – и не пытался их окликнуть.


– Синьор… – настоящее имя француза как назло вылетело из головы, ну и плевать! Близость Акилле наполняла тело удалью, так быстро ставшей необходимой. – Сожалею, что не могу ответить герцогу Романьи с подобающей любезностью. Либо вы уберетесь с нашей дороги, либо мы будем драться.


– Сдохни, лжец! – Барон с удивительной для своей тучности прытью отскочил назад, а из-за его спины нацелились два широких дула. Вспышка. Толчок – и грязное чавкающее месиво там, куда они оба рухнули. Акилле тяжело навалился на него, защищая… закрывая собой. Что-то ударило рядом, вспенивая вонючую жижу, копившуюся под мостом. Еще лежа Дженнардо потянул саблю из ножен. Спихнув бастарда с себя, вскочил. Некогда даже посмотреть, что с Акилле… будешь мешкать, и уже сегодня  проверишь, есть ли ад на самом деле!


Как только они обменялись первыми ударами, люди Родриго погасили факелы. Лишь один с шипением потухал на пропитанных влагой плитах. Оба отряда дрались почти молча – никто никому не придет на помощь, никто не услышит под вековой толщей. И когда пятеро уцелевших врагов, во главе с Бароном, отступили, в истоптанных лужах осталось немало мертвецов. Языческие жрецы собрали недурную жертву для своих даймонов… Повязка на шее сбилась, и Дженнардо чувствовал запах собственной крови, но даже выругаться сил не осталось. Свалившись на колени рядом с лежащим навзничь Акилле, он несмело коснулся горячей скулы. Ну ты, сволочь кудрявая, это же глупо! Сдохнуть вот так – от руки наемников сраного герцога Романьи, ты бы сам посмеялся! Бык Реджио вновь пролил родную кровь – это смахивает на пошлую комедию…


– Акилле! – рядом кто-то шарахнулся от его крика, люди рванули к выходу. Спятивший капитан Форса – для сегодняшнего дня уже слишком много. А он стоял на коленях, раскачиваясь из стороны в сторону, не в состоянии перестать.


– Не ори…


– Ты… как? – хотелось встряхнуть очухавшегося пленника, но Дженнардо лишь крепче вцепился в рукоять сабли. Бастард может быть ранен. – Чего молчишь, шелудивый ты выродок?.. Папское отродье…


Ла Сента закашлялся, неловко ворочаясь, перекатился на бок. Со связанными руками ему было ни сесть, ни встать, а Дженнардо отчего-то не мог до него дотронуться.


– Плечо обожгло… и затылком приложился… уй, больно! – Акилле наконец извернулся, опираясь на локоть, и сплюнул наземь. – Удавил бы уж меня скорее, Форса. На радость своему скопцу…


Ружерио чиркнул огнивом, и свет вспыхнул ярче. Рядом лежал мертвец с настолько изуродованным лицом, что Дженнардо не узнавал его. Точнее, у трупа вовсе не было лица. Кажется, тот солдат, которого застрелили первым… Джузеппе Лиарди, из третьей роты пикинеров. Акилле толкнул его, силясь встать, и мерченар дернулся от догадки. Рост, стать, цвет волос… пока разберутся, будет поздно! А Красному Быку не привыкать носить на себе клеймо убийцы брата.


– Ружерио, развяжите пленника и снимите с него одежду! – Джузеппе он разденет сам, тот был честным солдатом и заслужил хотя б такую благодарность. Хватит и того, что бедолагу похоронят без чести, как и должно поступить с отъявленным негодяем Акилле Ла Сентой.


Бастард смотрел на него из-под грязных свисающих на глаза прядей, он не удивился странному приказу и не возразил. Значит ли что-нибудь, если они по-прежнему понимают друг друга без слов?


****

Маленькая усадьба – всего-то домик в пару покоев, кухня и сад – по слухам, служила герцогине Лаццарской для любовных утех. Рано овдовев, прекрасная Розалинда принимала здесь заезжих певцов и актеров, а то и вовсе конюхов, но сейчас домик походил скорее не на обитель Амура, а на пристанище Марса и Меркурия. Еще в начале Лаццарского сидения Дженнардо убедил городские власти отдать усадьбу под заставу, и теперь выцветшие лики на гобеленах взирали на груды старого оружия и пустых винных бутылей. Впрочем, кое-что из убранства уцелело. Столик красного дерева, качающийся на гнутых ножках, расписные плиты на полу и роскошный балдахин в спальном покое, куда капитан велел водворить Ла Сенту. Балдахин, правда, давно служил ложем бесчисленным офицерам, останавливающимся в домике на ночлег, но ничего –  бастард не облезет. Из спальни не доносилось ни звука, точно Акилле и его охранник крепко спали, и Дженнардо был рад минутам тишины. За окном темнело, а он не помнил время от прошлого заката до нынешнего. Вообще ничего не помнил. Напряжение и усталость служили надежной преградой от сомнений, но вот теперь он выспался и добился своего, оставшись беззащитным. Еще до рассвета верховой ускакал в город с донесением: «Ла Сента убит при нападении «красно-желтых». Капитан Форса осматривает Лаццарский тракт». Гонцу было приказано на расспросы о прочем не отвечать, прикрываясь неведением, но очень скоро ди Марко или кто-то еще отыщут это убежище. Слишком многие могли видеть, как небольшой отряд в рассветных сумерках свернул с Лаццарского тракта и поскакал сюда – к излучине реки и близким болотам, что прикрывали город лучше всяких стен. Слишком многие могли внимательней рассмотреть изуродованный труп, что свезли к магистрату для последующего упокоения там, где хоронят казненных, шлюх и бедняков. Время торопило безжалостно, а Дженнардо бесцельно бродил по полупустому покою, переступая через битое стекло и обломки дерева. Нужно войти и сказать, что ночь не будет длиться год и если Ла Сента желает неузнанным убраться восвояси, то пора в седло и ходу… что-то хрустнуло под ногой, и капитан с глухой злобой пнул здоровенный осколок, грозивший распороть ему сапог.


Нет! Войти, выхватить клинок и проткнуть пусть даже безоружного, если поганец не пожелает драться. За ложь, за предательство… за то, что каждая мысль о нем окатывает болью с головы до пят. За погибших при штурме ребят, за Джузеппе Лиарди, зарытого под чужой личиной. За верного Бальтассаре, что сдох, как собака – у ног хозяина. Нееет же… нет. Войти и взять за руку. Заглянуть последний раз в проклятущие овалы, прижать к себе и держать, пусть Акилле будет вырываться. Или... войти и холодно, сухо, в непревзойденной манере Валентино заявить, что он, Дженнардо Форса, не предает законы рыцарства и в память о чести и доблести предателя отпускает его с миром… да-да, не предает – в отличие от всякого сброда, что лишь от тщеславия обвешивается поддельными гербами и не имеет права на древнее имя Реджио. Вообще никогда не имел! Чего ждать от бастарда? В непотребстве зачат, в бесчестии и умрет. Папский «племянник», драть через колено, каждый раз кардинал Фернандо Реджио выпрашивал у Сикста или Пия буллу, чтобы дать своим ублюдкам дворянство. И вот из-за одного незаконнорожденного Дженнардо Форса проторчал в этом городе два года, нажив себе множество врагов, а из-за другого потерял и веру и остатки совести. Как ему жить теперь, если больше нет мучительной и необходимой потребности в страхе Божьем? Если открытая всем ветрам свобода души так страшна и притягательна?..


Дженнардо дернул отворот небрежно вычищенного вчера камзола, рука наткнулась на скомканный листок желтоватой бумаги. Собрат-«кролик» предупреждал его о засаде, о мести брата… Вот что он сделает сейчас: войдет и спросит… задаст простой вопрос: зачем? Зачем ты затеял эту кровавую фарандолу, Акилле Ла Сента? Нет! К черту, бесполезно спрашивать о понятном, как «Отче наш». Затеял лишь потому, что по венам течет не кровь, а ядовитая гордыня Реджио, бастард не мог иначе. А я не мог не встать на его пути. Так ничего и не придумав, капитан распахнул громко затрещавшую дверь и ввалился в спальный покой.


Акилле и его караульный и не думали спать. Хмурый пикинер, будто сторожевая башня, торчал у стены, а пленник развалился на свернутом балдахине. Оба уставились на вошедшего: солдат с надеждой на смену, Акилле с лихорадочным нетерпением. Ла Сента выглядел ужасно. А ведь вчера, уже падая от усталости, Дженнардо велел солдатам вымыть пленника и перевязать его раны и ожоги. Следы от ударов в лицо уже налились багровым и черным – просто маска паяца! Посмотрел бы на себя в зеркало, красавец! Капитан едва нашел в себе силы отпустить солдата, и, когда тот, поклонившись, захлопнул дверь, язык сорвался с привязи:


– Гореть тебе в аду, – он знал, что ревет, точно рогатый муж, заставший благоверную с соседом, но даже за спасение души не придумал бы ничего умнее.


– Взаимно, Форса, – римлянин потер запекшиеся губы ладонью и встал со своего устроенного из тряпья насеста. – Не откажешься сопровождать меня к Сатане? Тебе там тоже найдется местечко!


– Ты меня предал!


– О-ля-ля! А ты разве нет? Не надорвался, вспахивая две нивы разом? – французское присловье взбесило до черноты в глазах. Башка болтается на ниточке, а сволочь все изгаляется! Дженнардо подскочил ближе, ухватил бастарда за ворот еще влажной после стирки сорочки. И тут же крепкие пальцы вцепились в его собственный воротник. Странная истома сковывала движения, будто плывешь по кипящему морю.


– Только такая грязная мразь, как ты, может вообразить… разве ди Марко не оказался прав? Он с самого начала не верил тебе!


Акилле с остервенелой яростью оттолкнул его руки, и Дженнардо едва не свалился на грязный пол.


– Ну да, а ты ждал момента, когда можно будет избавиться от меня! Не это ли твой сладкоречивый кардинал задумал проделать?


Они кружили напротив друг друга, но отступать и прятаться в небольшой комнате было негде, и Дженнардо, изловчившись, схватил бастарда за плечо. Слова сгинули напрочь, он мог уже только рычать. И лишь глухо выругался, поняв, отчего ему так тяжело двигаться. Плоть жестко и больно терлась о подкладку походных штанов. А кавалерийские бриджи не из шелка шьют! Заломив руку пленника, он толкнул Акилле на балдахин – лицом вниз. Придавил своим весом. Зная, что гибкий и сильный противник может вывернуться, еще крепче стиснул запястье.


– И когда только успевал обслужить своего князя церкви?! Бегал к нему каждый раз, как я отвернусь? Пошел прочь, Форса! Отпусти меня! – наверное, бастард орал в полный голос, но Дженнардо уже не понимал, чего от него хотят.


– Ссейчасс… щенок… сейчас отпущу!


Сорванные штаны – все в дырах и пятнах – комом собрались у лодыжек римлянина, сковывая ему ноги. Белья у мерзавца по-прежнему не водилось, оно и к лучшему! Согнув разгоряченного Акилле, точно виноградную лозу, он тискал его, не сдерживаясь и не умеряя желания. А тот выл в мятое тряпье:


– Убирайся! Иди, дери своего скопца, может, у него встанет!


Дурак, свой член пощупай! Стоит, как будто иначе невозможно. Дженнардо захрипел в ухо, скрытое спутанными прядями:


– Синьор Ла Сента! Неужели вы ревнуете? – и едва успел нажать сильнее, когда бастард взбрыкнул под ним. Голые ягодицы вдавились в пах. Боже правый, что ты творишь… что они оба творят… Дженнардо вцепился в собственные волосы, застонал сквозь зубы: – Одевайся и уходи. Ну?! Конь уже оседлан…


– А ты побежишь к своему…


– Хорошо же!..


Язык пощипывало терпким, горьким вкусом пота и похоти, и Дженнардо сам не знал, как очутился на коленях, когда приник ртом к узкой, неимоверно нежной расщелине меж раздвинутых ягодиц. Он мог бы не стараться – сжатое поначалу отверстие расслаблялось после каждого прикосновения. Но Дженнардо продолжал ласкать – грубоватыми, широкими движениями языка, растягивая, вслушиваясь в шумное дыхание – свое и Акилле. Он не стал пускать в ход пальцы – теснота не даст засадить с размаху. Поднялся, ощущая на губах то, как они близки. Беспомощный в этой бесстыдной позе, Акилле лежал перед ним. Зачем? Почему? Мы могли быть счастливы, хотя бы недолго! «Тебя мало пороли и много баловали», –  Родриго не солгал.


Раскрытая ладонь поднялась и опустилась на задранные ягодицы будто сама собой. Ударив и услышав глухой вскрик, Дженнардо еще миг любовался вспыхнувшим на коже отпечатком. А потом втолкнул себя в увлажненный ласками зад, подтягивая бедра ближе. Не любил – наказывал. Их обоих и всех, кто заслужил, разом. Но тот, кто не чувствует вины, не познает и наказания, и Акилле спустил семя под ним – выгибая мокрую от пота спину, сжимая плоть любовника. Прощая и заставляя простить самого себя. Дженнардо гладил дрожащие плечи, целовал меж сведенных лопаток, а потом вновь выпрямлялся, вдавливая плоть глубже, ловил ответные движения и понимал – не насытиться. Выплеснувшееся семя обожгло непреложным осознанием – все кончилось, кончается, вот сейчас… еще один толчок в покорившееся обладанию нутро, еще раз сожмутся ладони на напряженных полушариях, еще раз он услышит долгий яростный стон – и все. Последний удар плоти был таким жестким, что Дженнардо заорал и сам, а после прилип к обтянутой сорочкой спине. Акилле задыхался, быстро облизывая губы, зубы его оказались стиснутыми так, что стоило труда просунуть язык меж ними. И римлянин ответил, жадно, благодарно всхлипывая. Не размыкая объятий, не разъединяя тел, они пили друг друга, и медленно обмякающая влажная от семени плоть Акилле подрагивала в ласкающих пальцах Дженнардо. С трудом оторвавшись от соленого рта, повернув любовника на спину, Дженнардо коснулся губами ожога в вырезе сорочки, потом – оставленной собственным кулаком отметины на лице. Ткнулся в шею, ловя каждое движение кадыка, осторожно поцеловал прямо над твердой горошиной. Ладонь легла ему на затылок, разворошила короткие пряди. Акилле не отпускал его, прижимая все сильнее, и наконец выдохнул с ранящей растерянностью:


– Я… Рино, я…


– Да уж, «ты»… – тело затекло и ныло от неудобной позы, но никакая сила не оторвала бы его сейчас от этих рук и губ, – за каким чертом ты… хотел уесть Родриго? Все еще любишь его?


– Любил. Когда придумал это – любил. А после увидел брата, и… Рино, он вынужден был бы признать, что я чего-то стою, – бастард осторожно повернулся, пристраивая его голову на плечо, – вот только, в ту ночь, когда я сбежал от тебя, мне уже было неважно. Ничего уже не изменить. У меня нет семьи, нет брата. Только сны далекого детства. Что бы я ни сделал, мне не заснуть больше. Я понял это перед воротами Лаццаро.


– Отчего не повернул назад? Не отменил приказов? – не хотел же спрашивать! От беспощадной правды еще хуже. – Не устрой ты дурного карнавала, сейчас мы вместе уехали б на Мальту, на Родос, в земли немцев… к черту в задницу. Вместе.


– А ты взял бы меня с собой? Рино, я хотел стать тираном Лаццаро, – римлянин приподнялся, на изможденном лице знакомо и бешено полыхнули темные глаза, – и я еще получу свое. Я не проживу свои годы безвестным наемником. Ты еще услышишь, узнаешь!..


– О чем? Что тебя казнили? Повесили, как вора? Ты и мерченаром не стал, Ла Сента! Твой сброд разбежался, да и дрались-то они только за свою шкуру. Даже грабить толком не умеют. Прежде всего требовалось вывезти золото, а они хватали все подряд, не заботясь о том, как будут поступать дальше, – горечь заползала в душу, точно гадюка. Для чего он учит Акилле захватывать города? Смешно. Отпусти его сейчас, и шалый проходимец и впрямь не успокоится, попробует в другом месте. – Ты прав, пожалуй. Если я захочу отправиться на тот свет кратчайшим путем, лишь тогда я вновь свяжусь с тобой…


– Послушай, но разве задумка не была хороша? – Акилле потрогал пальцем синяк и еще ближе притянул Дженнардо к себе. – Я составил ее еще во Франции, продумал все мелочи. Наймусь в Лаццаро, и меня примут, ведь все бросили город пред угрозами Красного Быка. Договорился с… в общем договорился! Мои союзники обещали – в случае успешного захвата Лаццаро – оказать мне любую помощь. И они сдержали б слово, но я их подвел. Разузнал о тебе все, что смог, и понял: ты станешь опасным врагом, когда мы покончим с Родриго… следовало избавиться от тебя, и твоя горячность, Рино, давала множество поводов… только вот все пошло не так.


Да, «не так». Дженнардо не мог заткнуть бастарду рот и, чтобы не слушать, смотрел. Мягкий пушок на округлых коленях, вот бы прижаться губами там, где маленькая вмятинка… Длинные ноги в синяках и ссадинах, едва прикрытые сорочкой сильные бедра, впалый смуглый живот с аккуратной раковиной пупка…


– Мы вынудили Родриго к переговорам. Рино, мне никогда не забыть тот день! Мы – ты и я! – добились того, пред чем спасовали лучшие люди этого несчастного полуострова и даже Карл Восьмой. И могли и дальше водить Быка за кольцо, не подпуская к Лаццаро, а там бы началась зимняя распутица. Уже тогда я колебался, – кровь Христова, до чего же складно римлянин чешет языком, врет ли, говорит ли правду. У Дженнардо даже зубы заныли от желания прервать режущий его на куски рассказ. Да-да-да! Отобрав из гасконцев лучших – а хорошие солдаты у Ла Сенты водились! – они стали бы королями этой долины, нанялись к другим владыкам на своих условиях. Но к чему думать о том, что не сбылось? – Да только ты бы прикончил меня собственной рукой, заикнись я о захвате Лаццаро, так? Все сходилось одно к одному. Даже мой долг хозяевам замка Сант-Анжело, его бы не пришлось выплачивать, как и прочие долги… передай своему кардиналу мои поздравления – не каждый прелат так резво считает чужие деньги. И лишь ты мне мешал.


– Чем же?


За окном тоненько пели пастушьи рожки – стада гнали по домам, скоро дороги опустеют. Можно ехать.


– Без тебя твоя банда потеряла бы очень многое, Рино, – бастард понизил голос, будто тоже вслушивался в мелодию вечера, и вдруг порывисто прильнул к его рту. Целовал глубоко, пуская в ход зубы, точно причиняя боль, избавлялся от страха. Отстранился, навис над любовником. – Что стоило намекнуть брату, где тебя можно сыскать и как проще всего прикончить?


– Но ты послал записку с предупреждением…


– Ди Марко заставил меня пожалеть об этом! Ты врал каждым словом. Ты предал меня.


– Да. И ты меня тоже.


– Послушай! Когда я стоял над тобой – спящим, там, в монастыре, я… брат свел меня с ума, но власть Родриго кончилась и началась твоя. Рино, еще не поздно!


– Поздно. Повернись.


Привстав на куче тряпья, он стянул с Акилле штаны. Придвинулся к горячей спине. Ты сделал меня другим, освободил от власти демонов – и после этого мог убить… и на том свете я был бы тебе благодарен. Напрягшиеся мышцы живота и бедер трепетали под его ладонью, Акилле, запрокинув голову, протянул насмешливо:


– А свою задницу ты мне больше не подаришь?..


– Ну уж нет. Ты мой пленник, – слишком трудно объяснить, почему ему нужно запомнить Акилле именно таким – отдающимся, открытым. – Тебе же хочется? Скажи.


– Паааскудаа… Дженнардо Форса, ты… ты… – пой свою песню, я слушаю. Бесконечное падение греха ведет к истинной чистоте, так сказал бы впавший в ересь церковник, но мерченар не был Абеляром. Яркая и страшная, светлая и простая – песня останется со мной, а ты уйдешь, как ушел Сантос, но я больше не бегу в костер.


– Власть, Акилле? – скупые точные ласки быстро помогли добиться своего – римлянин развел бедра, задвигался, толкаясь в обернутую вокруг его члена ладонь. – Слава – выше той, что взял Родриго? Не слишком ли дорого стоит?


– Нет! За такое не жаль заплатить чем угодно. А когда на моем знамени будет герцогский герб, ты заговоришь по-иному!


Но мной же ты не заплатил, дурак! Даже когда считал, что любовник-предатель ведет тебя на казнь, а ты ведь верил до драки под мостом. Верил – и закрыл собой. Тени от зажженных во дворе факелов заметались по стенам, где-то коротко и тревожно заржала лошадь. Прощание бывает разным, но больно всегда, теперь он это усвоил. Акилле неистово терся о его пах, торопя соитие, но Дженнардо сжал плоть у основания, успокаивающе погладил влажную от пота мошонку.


– Скажи-ка мне… кто положил твою записку под мой плащ? Обещаю – этому человеку ничего не будет, хотя едва ль он волнует тебя.


– Не скажу, – бастард накрыл его ладонь своей, оскалился нетерпеливо и весело. – Если я сдам сего ловкача, как потом мне отыскать тебя? Рино, хватит меня поджаривать!


Пусть будет так. Отведя в сторону покрытое испариной бедро, Дженнардо втиснул себя внутрь – сильно и твердо. Зажмурился, чтобы не кончить, лишь глядя туда, где гибкая спина разделяется на две половинки, и они поджимаются в усилии сделать проникновение еще более полным. И толкнулся до конца, наслаждаясь тем, с какой готовностью Акилле принимает его. Возбуждение накатывало беспощадной волной, но не гасило ярость. Рывком подняв комкающую складки балдахина руку, Дженнардо прижал крепкое запястье ко рту и не отпускал, пока все не кончилось.


Они одевались почти на ощупь, и Дженнардо сам принес бастарду сапоги и дорожный плащ. Встал над Акилле, уперев руки в бока. И, стараясь произносить слова как можно внятнее, протянул издевательски:


– Если там, где я только что был, не побывает какого-нибудь мавра Хасана, я готов вернуться, – добавил, прищелкнув языком: – жизнь длинна и причудлива, быть может, свидимся.


– Что? – Акилле застыл с сапогом в руке. Ну, щурься, сколько хочешь, стараясь разглядеть выражение моего лица! Это не привычная подначка, не шутка. Пойми и не возвращайся никогда. Очень хотелось приложиться затылком о грязную стену, но Дженнардо, подражая ди Марко, лишь выставил вперед носок. Примерять на себя личину этого несчастного человека – не блестящая идея, но что прикажете делать? Рыдать, убеждать и ползать в ногах куда как хуже.


– Рино, ты несешь чушь… – Акилле натянул сапог, поднялся. Его качнуло к Дженнардо, но капитан выставил руку вперед, удерживая, отталкивая. И в звонком голосе тут же заклокотала злоба: – Я уже говорил тебе!.. Не смей унижать меня!


Ну да, говорил, а отчего, ты думаешь, я выбрал такую манеру?.. Опасно открываться тем, кому отдаешь сердце, уж ты-то должен был усвоить урок, Акилле Реджио.


– Лошадь оседлана и ждет тебя. Ищите нору, синьор «кролик», и помните о том, что если вам придет в голову сунуться к остаткам вашей банды, то мое милосердие тут же иссякнет.


Кинься шалый к нему с намерением ударить или обнять – так легко было бы вытолкать его за дверь, прочь из приюта любви герцогини Лаццарской. Но Акилле молчал, не двигаясь, точно не понимал... Святой бы прослезился, грешник – поднял кинжал, унимая собственное горе, а Дженнардо рявкнул:


– Убирайся! Пока я тебя не убил. Тебя нужно прикончить, и я потом пожалею.


Он отступил к стене, давая бастарду возможность уйти, и закрыл глаза. Не увидит на прощанье ангельских овалов, впрочем, изрядно подпорченных синяками, ну и к черту. Не заслужил. Тихо скрипнули половицы. Тяжелое, теплое дыхание придвинулось вплотную, коснулось лица.


– Не держи меня за дурака, Форса, – совсем не ласковый удар под ребра, сухой смешок, – в следующий раз мы встретимся на мои условиях. Я тебе еще не все долги выплатил, знаешь ли…


Крепкие огрубевшие ладони сдавили его горло, но даже тогда Дженнардо не шевельнулся. Пусть душит, если пожелает… только пусть уберется! Еще минута – и клятвы, даже сам здравый смысл потеряют свою власть.


– Проваливай…


Акилле дотронулся до сбившейся повязки, точно пробовал на вкус рану, оставленную врагу на память. А потом прильнул всем телом, чувствительно стиснув рукой чресла. Таково благословение свободы, ха! И не бывает ничего честней.


– Хочешь избавиться от сожалений? Я не жалею… не боюсь… и не забуду. И ты не забудешь! И молитвы тебе не помогут. Ну и скопец твой тебя не вылечит. Посмотрел бы ты сейчас на свою рожу… прощай, Рино. Прощай.


Властный шепот оборвался внезапно, и исчезла давящая тяжесть. Застучали по стертым плитам сапоги, с визгом распахнулась дверь. Резкий приказ открыть ворота, заливистое ржание, дробный топот копыт – не иначе, бастард поднял коня на дыбы, точно не спасающийся пленник, но победитель, несущийся за наградой. Вечерний ветер гулял по разоренной комнатушке, а Дженнардо все еще стоял у стены. И, лишь когда унялась суета во дворе, открыл глаза. Вошел в бывший столовый покой, ступая на осколки стекла, будто они были мягче воска. Зачем-то уселся на шатающийся под его весом столик. Не помогут молитвы? Отлично. Они мне больше и не нужны. И чего там с моей рожей, Акилле? Пойти б умыться, а не то соль разъест все ссадины и царапины. Иль войдет Ружерио и застанет своего капитана оплакивающим разбитые бутылки, то-то станет ржать – не хуже жеребца. Разве объяснишь, как красиво блестит стекло в радужно-мутной пелене?


Когда через час в усадьбу влетел отряд, во главе которого на каурой кобыле неуклюже восседал секретарь Валентино ди Марко, мерченар уже готов был дать объяснения. Только они не понадобились. Секретарь привез письмо, в котором Его Высокопреосвященство приглашал сына герцога Форса принять участие в совете и получить законную плату за каждого из своих людей.


****

Прощальная служба в соборе Пречистой Девы выдалась бы тоскливей некуда, не явись наконец кастрат и не выгляни из-за туч не по-осеннему теплое солнце. С утра моросил мелкий дождь, а «лаццарское чудо» опоздал на начало мессы. Потому Дженнардо слушал не хор, но нудный рассказ Гвидо Орсини о том, что его беглую дочь обнаружили аж в Пуатье – и капитан так и не понял, за каким чертом Оливию занесло так далеко. Впрочем, не слишком обрадованный родитель тоже этого не понимал, сетуя на расходы. Любовник бросил незадачливую вдовушку, и та якобы кинулась в ближайший монастырь… теперь вези дурочку назад, плати тамошним властям за молчание… Гвидо вздыхал в такт взмахам посоха кардинала Лаццарского, а у того изрядно тряслись руки. Вероятно, потому, что хозяин города боялся остаться без защиты – основные отряды наемников покидали Лаццаро завтра к полудню. И как магистрат и сам прелат ни уговаривали капитана остаться до зимы, он не согласился. Путь на острова не близок, а новые наниматели из ордена иоаннитов[33] не расположены ждать. Достаточно того, что в качестве любезности его банда половину осени помогала милиции отлавливать гасконцев по всей долине.


– Ну, и сами понимаете, сейчас я никуда не могу поехать, – бурчал Орсини, вынуждая наклоняться к нему, – грядут большие перемены. Слышали, ди Марко отбывает в Рим. Как только Красный Бык разместил в Ватикане свои войска, так в Его Святейшестве проснулось христианское милосердие. Он объявил курии, что прощает умышлявших против него. Ди Марко едет мириться.


– Неужели папа ему поверит? – на месте Адриана капитан не подпустил бы свору опальных кардиналов и на пушечный выстрел. И трижды в день проверял свою еду и питье. Но, в сущности, вопрос был праздным. Когда в Риме вновь разверзнется бездна, Дженнардо уже будет далеко.


– Адриану проще держать курию поблизости…


Орсини не успел закончить, но мерченар все равно уже не слушал, и одновременно с ним замер весь собор. Прохладный воздух будто вспороли тонким лезвием, когда «лаццарское чудо» вплел свой голос в общую молитву:


– Многократно омой меня от беззакония моего,

И от греха моего очисти меня,

Ибо беззакония мои я сознаю,

И грех мой всегда предо мною[34].


Лучше бы бездельник болтался по своим делам и дальше. Лучше бы ты не мечтал о том, что придешь на мессу и вновь услышишь, как на губах смертного рождаются голоса небес. Думал, кастрат поможет справиться – не вышло. Ощущение потери не сдавалось ни войне, ни вину, ни мечтам о море… а теперь и последнее лекарство подвело. Довольно. Не кивнув Орсини, не перекрестившись на алтарные образа, Дженнардо едва ль не бегом помчался по проходу меж скамей. Не станет он травить себя, у него полно забот! Списаться с банкирами, договориться о кораблях, да еще дотащить своих парней до Генуи. Он оставит Италию за спиной и постарается не возвращаться как можно дольше. Его брат проживет отпущенный Господом срок, и герцогу Форса придется сделать Джованни наследником, коль младший подался в чужие края. Раньше бы он не посмел… А за храбрость полагается награда: он не увидит, как Валентино ди Марко забьет последние гвозди в крышку своего гроба. Не узнает, на какой дороге и в какой дурацкой драке сложит голову Акилле Ла Сента. Острые лучи ударили в лицо, и Дженнардо остановился на ступенях. Вдохнул сырость распаренных нежданным теплом плит и привычно тронул шрам на горле. Долго будет саднить, долго…


Дождь загнал горожан по домам, и на разоренной гасконцами соборной площади ежились лишь те, кому служба велела ждать хозяев. Э, нет, кое-кому и непогода не указ! Солнце забавлялось золотой всклоченной шевелюрой, и капитан с удивлением уставился на ее обладателя. Такие кудри мудрено не признать, вот только зачем Андзолетто напялил на себя этот коротенький камзол, что делает бывшего семинариста еще более пухлым? Да еще болтает с какой-то девицей в чепце! Тот Дзотто, с которым он водил знакомство, боялся девушек. Неаполитанец тоже увидел его и подпрыгнул на месте. Дженнардо махнул рукой, подзывая, и белокурый кинулся к нему по лужам, точно игривый щенок.


– А я вас ждал, синьор! – задорный прищур, ловкие руки, спелая задница – все тот же Дзотто, хоть что-то не меняется. Мальчишка топтался перед ним, и мелькнула мысль позвать его попрощаться по-своему. Эта микстура тоже не поможет, но последняя ночь пройдет быстрее.


– Зачем же ждал? И кто это с тобой? Девицу завел, проказник?


Юнец стрельнул глазом в служаночку в чепце и широко ухмыльнулся.


– Хотел, чтоб вы зла на меня не держали… ну, поклониться, благословить в дорогу, – на румяной роже не было и следа раскаянья, и Дзотто вдруг прикрыл ладонями гульфик.  – И это не моя девица, синьор Рино, вы уж тоже скажете… это невеста Николетто. Они потому и собираются бежать, что отец ее, старый скупердяй, не хочет дочку отдавать, сами понимаете…


– Постой! – так странно: точно половина души живет, чувствуя краски и запахи, а вторая, омертвевшая, холодно взирает на соседку. – Какой еще Николетто?


– Так кастрат же, синьор Рино! Николо Сорти, Николетто, дружок мой. Они с невестой хотят в Венецию бежать, а я с ними, – Дзотто воровато оглянулся и потер пах ладошкой. – Помните, вы все говорили мне: «Пойти б тебе в лицедеи, Дзотто»? Ну, вот мы и собрались… потому я вас тут ждал – спасибо сказать. Ну, и это… вы уж простите меня, а? Только не так, как тогда, а по-настоящему. Я за вас молиться стану, вот вам крест!


Для крестного знамения неаполитанец вынужден был оставить гульфик в покое, и заметно напрягшаяся плоть предстала бы глазам всей площади, не будь та почти пуста. Ай да Николетто – что может быть страшнее приговора кастрации, но юный певец не смирился с ним. Вот только служаночка в скором времени может и раскаяться.


– Индульгенцию на мое имя купишь? Эх, Дзотто… лицедейство тебе пойдет.


Андзолетто заливисто трещал о венецианском театре, что принял к себе Николо Сорти, даже не слыша еще его голоса, но лишь по слухам, уже разошедшимся по Италии, не зная, как мучительны его слова. Не будь твоего длинного языка, мой белокурый щенок, Акилле бы не решился, ничего бы не случилось. И я по сей день кувыркался б с тобой в постели, а потом бежал в церковь, каяться в несуществующих грехах. Есть только один грех под небом – ложь самому себе и лживая вера. Найдет ли он настоящую за морем, иль таковой вовсе не сыскать?


– Дзотто, вели моему казначею выдать тебе на дорогу, – неаполитанец удивленно приоткрыл пухлый рот, а Дженнардо прошел мимо и бросил, обернувшись: – и постарайся связаться с… достойным человеком, который станет вытаскивать тебя из долговых ям.


– Э, нет, синьор Рино, – мальчишка торопливо поклонился, и плутоватое лицо стало серьезным, – деньги я, уж простите, возьму, а с блудом покончено. Чтоб актером стать, работать много надо и не шалить – тогда Господь поможет. Да и, по правде, напугался я, когда синьор Ла Сента меня на костер сватал… Я обещал и…


– Кому же ты обещал? – Дженнардо уже знал ответ и лишь улыбнулся громкому, уверенному: «Пречистой Деве Лаццарской!» Интересно, сколько продержится чистота этого праведника? До первого проигрыша в таверне или первого пожара в штанах? Но на сцене шалопай будет хорош! И если уж мальчишка-простолюдин имеет достаточно гордости, чтобы просить прощения, то сын герцога не может уехать, не попытавшись… и так тянул до последнего, отгораживаясь от чужой беды. А не отдав долги, со своей – не совладать.


****

Праведность другого сорта обитала на улице Всех Святых, и Дженнардо бы век ее не видел, но уехать из Лаццаро, не простясь с кардиналом ди Марко – такого не позволит себе дальновидный капитан наемников. И не к прелату он торопился, обходя развороченные груды камней. К человеку, пред которым был виноват, пусть тому и чхать на его вину, как чхать теперь на все, кроме ему одному ясной цели. Пусть сейчас цель отодвинулась, прячась за грозовыми тучами хитростей Реджио, но Валентино добьется своего, и очень скоро. Сталкиваясь на советах, они говорили лишь о делах, и ни разу кардинал не дал ему понять, что разгадал преступный секрет и помнит о собственных опрометчивых признаниях. Разумеется, для чего портить отношения с тем, на кого не можешь надавить силой, а прочие рычаги утратил? Да еще из-за такой мелочи, как сбежавший, никому не нужный авантюрист? Ла Сенте придется вновь сменить имя, иначе в Италии его не наймут даже последние лавочники. Ди Марко хотел размазать неугодного, сделать его изгоем –  ведь несущийся по пятам позор убивает порой не хуже топора; что ж, все вышло чудесно, и верный пес церкви помог кардиналу. Ничто уже не станет прежним, и они оба это знали – князь церкви и продающий свою шпагу аристократ. Бастард Его Святейшества взбаламутил их тухлое болотце, вытащив на свет то, чего никто из них не желал признавать, а пришлось. Аминь.


Месса еще не кончилась, и колокольный звон догнал Дженнардо у ворот небольшой домашней часовни, где имел обыкновение молиться кардинал, если опаздывал в собор. Служки и стража пустили капитана невозбранно, и, войдя под низкие своды, он все-таки осенил себя крестом. Валентино стоял напротив не слишком богатого алтаря, складки темной сутаны все еще колыхались – видно, кардинал только что поднялся с колен. Светлые пряди разворошил пляшущий по часовне ветерок, и ди Марко зябко передернул плечами. И не прервал молитвы, хотя слышал шаги. Склоненное лицо было умиротворенным, и только губы двигались, дочитывая последние строфы. А потом прелат отложил молитвенник, обернулся, глядя на гостя так, как обычно смотрят на воробьев, залетевших в храм. Отвлекает, ну и нагадить может.


– Что привело вас сюда, Форса? Кажется, мы простились на совете, – боль причиняют лишь те, кого ты любишь или любил хотя бы миг, а к существу в строгих одеяниях столь сильное чувство испытывать невозможно. И немыслимо обратиться просто и ласково – Тинчо. Зато можно поклониться с искренним почтением, что капитан и проделал. Серые глаза смотрели прямо на него, но не видели – он чувствовал это так же ясно, как и уловил перемену, стоило им впервые встретиться после бегства бастарда. Раньше холодность была напускной, потому я с тобой никогда не боялся замерзнуть, Валентино ди Марко! И, обзывая «ледышкой», не понимал, что горю. – Поторопитесь, у меня много дел.


– Я пришел исповедоваться, Ваше Высокопреосвященство.


Светлые тонкие брови сошлись на переносице, делая прелата старше на десяток лет. Что ж, спасителю Италии молодость лишь помеха.


– Признаться в преступлении, в коем не раскаиваюсь, и просить у вас прощения… Я причинил вам боль, но и вы в долгу не остались. Увы, я уже наказан, да так, что самый жестокий бог не придумает ничего хуже. Простите ли вы меня?


Сухие губы сжались привычной линией, но Валентино больше не защищался – он не имел в том нужды. Крышка гроба заколочена и не открывается изнутри. И больше никто не решится взламывать ее снаружи.


– Позвольте мне объяснить вам, Форса, а не то, боюсь, вы вообразили себе невесть какую дикость, – ди Марко сделал шаг от алтаря, и Дженнардо невольно отступил вслед за ним. – Вы помогли мне многое понять, и я буду вам благодарен. Страсть земная ничто, она не имеет цены, но разрушает самых разумных, сея хаос и смерть. Я уничтожил ее в себе и положу жизнь на то, чтобы выжечь скверну повсюду, где встречу.


Вот так! Валентино желает стать папой римским… и на каждом костре, разожженном на истерзанной земле, будет корчиться его несбывшаяся любовь. Разорви на куски это чудовище, убившее Тинчо, – не поможет. Реджио уничтожит лишь тот, кто верит истово в правоту каждого поступка и помысла, и значит, на место ди Марко придет другой. Дженнардо моргнул, попятился еще дальше. Блестело скромное алтарное серебро, и таким же ледяным упорством полыхали светлые глаза с черной расширенной точкой зрачков.


– Что же до вашего бастарда, то можете оставить исповедь при себе или покаяться падре церкви Сан-Джорджо. Мне стало известно о ваших намерениях устроить Ла Сенте побег сразу, как только вы согласились на суд и казнь. Так забавно было наблюдать, как вы делаете из меня глупца, – бледные руки размеренно перебирали четки. – Отчего я вам не помешал? Хотел узнать, насколько далеко вы зайдете. Раз и навсегда понять, что страсти живут лишь в низких и слабых сердцах. Им нельзя верить.


– Вы предложили мне меч знаменосца церкви. Признались мне в любви, – раньше он бы заорал, а теперь лишь каркал так же равнодушно и сдержанно, как и кардинал.


– Тогда я еще колебался, – просто ответил Валентино, – подобного более не повторится. Не смею вас задерживать, Форса. Я еду в Рим и сомневаюсь, что заботы о вашем духовном благополучии важнее забот, порученных мне Богом.


Как там говорит Ружерио? Месяц пил – год похмельем будешь маяться. Годы! Солнце, наконец-то победившее дождь, билось в узкие окна часовни, и гремели колокола собора. Дженнардо еще раз поклонился – прямой, обтянутой черным спине, широкому красному поясу и такой же кровяного цвета шапочке – и медленно пошел к выходу. Перед глазами плясало пламя, бушевали снежные вихри Пиренеев, и смеялись темные овалы. Но Акилле не сгорит на твоем костре, кардинал ди Марко. А с живым человеком – не окоченевшей тенью – еще можно встретиться на земле.


## Эпилог


Через четыре месяца, садясь на корабль, отплывающий в гавань Родоса, Дженнардо узнал о смерти папы Адриана Второго. Понтифик скончался в собственном дворце после шумного пира, на коем присутствовал и его старший сын Родриго. Не мешкая, в Риме собрался конклав, на котором итальянские кардиналы выдвинули кандидатуру нового наместника Святого Петра – кардинала-епископа Валентино ди Марко, племянника папы Сикста. Испанские прелаты, подчиняясь воле Родриго Реджио, всячески противодействовали избранию ди Марко, но тот заключил со знаменосцем церкви союз. В обмен на голоса своих противников кандидат обязался сохранить за герцогом Романьи все его земли и армию Папской области. Надев тиару под именем Льва Иоанна Первого, кардинал ди Марко нарушил соглашение, как только герцог отбыл к войскам. Вместо преданных воинов, Родриго ждала засада. Вступив в сговор с испанской короной и множеством итальянских аристократов, новый понтифик добился заключения Реджио в тюрьму. Через год Красному Быку удалось бежать, и в течение недолгого времени весь христианский мир мог наблюдать за агонией того, кто некогда приводил его в трепет. Ни один из многочисленных союзников покойного папы не протянул руку помощи его сыну, и Луиза Реджио напрасно молила супруга принять ее опального брата. Пытаясь вернуть себе утраченное или хотя бы забыться, Родриго Реджио был убит при осаде незначительной крепости и спешно похоронен в могиле, приставшей нищему.


Лев Иоанн Первый отличался воинственностью и провел несколько кампаний, что принесли ему добычу, власть, а также множество врагов. Новый понтифик посвятил себя очистке церкви от еретиков и богохульников, и при нем Святейшая Инквизиция впервые торжествовала в Италии. В своих буллах он напоминал инквизиторам Шпренгеру и Инститорису, авторам сочинения «Молот ведьм»[35], что всякий, оказывавший им помощь в деле разоблачения колдунов, ведьм и блудодеев, получит индульгенцию и будет пользоваться вольностями и привилегиями «истинного борца за великое богоугодное дело». В годы его правления количество доносов и преследований многократно возросло. Один из противников папы писал: «Ведьмы, еретики и нарушители заповедей стали столь быстро распространяться по всему полуострову, что, казалось, их число превзойдет вскоре число верных католиков». Нетерпимый к любым слабостям, молодой папа особенно настаивал на жестокой каре уличенных в прелюбодеянии, разврате, подкупе и торговле церковными должностями. Преданные ему говорили, что единственное наслаждение, какое позволяет себе Лев Иоанн, – забота о произведениях искусства. Папа покровительствовал художникам, скульпторам и архитекторам и пригласил великого Браманте для строительства собора Святого Петра и Рафаэля – для росписи палат в Ватиканском дворце.


Через четыре года после конклава, вознесшего его на вершину католической церкви, Лев Иоанн принял к папскому двору младшего сына одного из дворян Романьи – пажа по имени Асканио Строцци. Молодой человек не блистал талантами – за исключением мужественной внешности – и никогда не имел влияния, но неотлучно находился при святом отце в течение нескольких лет и получил в награду за службу небольшое содержание, а также скромную должность конюшего. Ярые противники папы, среди которых был и герцог Форса, в скором времени распространили слух, что борец за чистоту мира и церкви – сам гнусный блудодей и содомит. Секретарь, коего Лев Иоанн унаследовал от папы Адриана, посоветовал удалить конюшего из Ватикана, и Асканио Строцци был выслан в Польшу со срочным поручением. На постоялом дворе близ Кракова молодой человек подвергся нападению неизвестных и скончался от множества ран. Через полгода двадцатипятилетний Родольфо Молина, также не примечательный ничем, кроме красоты, занял его место.

# Примечания

1

Католическая молитва: «Agnus Dei, qui tollis peccata mundi, miserere nobis» (латинск.).

2

Католическая молитва: «Te Deum laudamus» (латинск.).

3

Карл VIII Валуа (1470 — 1498), по прозвищу Любезный (l’Affable), король Франции с 1483 года. Вел в Италии войну за Неаполитанское королевство, на которое имел некоторые права. На краткое время (1494 г.) завладел Неаполем, но затем вынужден был вернуться во Францию и потерял все итальянские владения.

4

Чиарра (Скиарра)  Колонна – по преданию, оскорблением папы Бонифация VIII действием закончилось противостояние между Ватиканом и французским королем Филиппом IV Красивым. Французские экспедиционные войска высадились в Италии в начале 1303 года и штурмом взяли замок Ананьи, где находился Бонифаций. Там же Чиарра Колонна нанес свой знаменитый удар железной перчаткой, отчего папа скончался через месяц, не перенеся унижений и заточения.

5

Фернандес Гонсало де Кордоба, Великий Капитан (1453-1515) – испанский полководец. Под его руководством испанская пехота стала широко использовать огнестрельное оружие (аркебузы), что позволило ей быть сильнейшей армией Европы более ста лет. Кордоба освободил юг Испании от мавров и провел несколько успешных кампаний в Италии.

6

Банда – в описываемое время слово «банда» еще не носило оскорбительного характера и употреблялось в значении «вооруженный отряд».

7

Знаменосец церкви – официальная должность: гонфалоньер – так называли командующего войсками Святейшего Престола.

8

Новый замок  Святого Ангела (итал.).

9

Палаццо Бьянко (итал.)  – Белый дворец.

10

Иво Кермартенский (1253-1303) родился в Бретани, в Кермартене; он считается «покровителем законников», так как, будучи судьей, прославился честностью и неподкупностью. Поводом для канонизации Иво в 1347 году послужила история о том, как он чудесным образом накормил одним хлебом несколько сот человек. Умер 19 мая, этот день празднуется как День Святого Иво.

11

Брисеида – персонаж древнегреческих мифов и  поэмы Гомера «Илиада». Во время Троянской войны Брисеида была захвачена и как доля в военной добыче отдана Ахиллу; её семья убита греками, но традиция изображает её любящей Ахилла рабыней. Ссора из-за неё между царём Агамемноном и Ахиллом привела в итоге к гибели Патрокла, а затем и самого Ахилла. Акилле – итальянская форма имени Ахилл.

12

Обычное в ту эпоху обращение к благородной итальянке или к возлюбленной. Буквально: «моя госпожа».

13

«Кантарелла»  –  мифический яд, упоминавшийся в историях убийств итальянской знати эпохи Возрождения.

14

Прозвище рода Орсини; orso (итал.) – медведь; orsi – медведи.

15

Цитата из Библии – Ветхий Завет, книга  Левит, 20:13.

16

«…ни мужеложники, ни воры, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни злоречивые, ни хищники – Царства Божия не наследуют»  – Библия. Новый Завет, 1-е послание апостола Павла к Коринфянам, 6:9.

17

Старинный провансальский народный танец.

18

Использован отрывок одной из карнавальных песен Лоренцо Медичи Великолепного (1449-1492) – итальянского государственного деятеля и поэта, фактического правителя Флоретийской республики, – написанных им для шутовских шествий профессиональных корпораций. Текст их был неприличен, а подтекст – еще неприличнее. Так, крестьянки предлагали покупательницам фрукты и овощи – длинные пупырчатые огурцы, большие вздутые бобы, недвусмысленно намекая на их сходство с мужским детородным органом; садовники же, лукаво подмигивая, распевали «песенку Дзотто», объясняя, как правильно сажать саженец.

19

Бассаданца – более изысканная итальянская разновидность бас-данса (фр. basse danse – «низкий танец»), популярная в XV веке. Собирательное название придворных танцев в умеренном или умеренно-медленном темпе, распространенных во Франции, в Италии, Нидерландах между 2-й половиной XIV и серединой XVI века. Итальянский танец отличался большей подвижностью.

20

Мореска – (итал.: мавританская) – танец XIII – XVI веков, воспроизводящий битву между христианами и маврами (IX – XV вв.). Один из старинных и самых распространенных танцев того времени во многих странах Европы. Фигуры морески – разнообразны и предусматривали импровизацию, шутки. Среди участников был ряженый «мавр», которого окружали «противники», и начиналась «битва», кончавшаяся победой над «мавром».

21

Мудехары – мусульмане, оставшиеся на территории Пиренейского полуострова, отвоеванной испанцами в ходе Реконкисты. Нередко подвергались преследованиям, а также насильственному обращению в христианство.

22

Томас (Фома) де Торквемада (1420-1498), основатель испанской инквизиции. Первый Великий инквизитор Испании.

23

Иаков из Компостеллы (Сантьяго де Компостель) – один из самых значимых и почитаемых в католической церкви апостолов. Начиная с XII века и по наше время тысячи паломников посещают город Компостелла, где по легенде были обнаружены мощи Св. Иакова. Считается покровителем Испании и Реконкисты, идейный «вдохновитель» похода против арабов.

24

В тексте использованы стихи, приписанные М. Дрюоном в романе «Железный король» герцогу Гийому Аквитанскому. Как настоящий русский перевод, так и французские строфы Дрюона, являются скорее вольным художественным переложением отрывка одной из подлинных канцон герцога, писавшего на окситанском языке. Гийом (Гильом) Трубадур (1071-1126) – VII граф Пуатье и IX герцог Аквитании, прадед Ричарда I Львиное Сердце, «первый трубадур» Прованса; считается родоначальником не только провансальской, но и европейской поэзии. Сохранилось всего 11 его стихотворений.

25

Знаменитые в прошлом поля сражений. Согласно Геродоту, в битве под Фермопилами (480 г. до н.э.) триста спартанцев во главе с царем Леонидом преградили путь огромному войску персидского царя Ксеркса. Во время Столетней войны в битве при Азенкуре (1415) французы, имевшие значительное численное преимущество, проиграли англичанам, выставившим стрелков, вооруженных длинными луками.

26

Вилланелла – от итал. villanella – «деревенская» песенка XV-XVI веков, светлого, часто танцевального характера.

27

Лючия Сиракузская, Санта Лючия (родилась около 283 г. н.э. в Сиракузах, ум. около 303 г. н.э.  там же) –  раннехристианская святая и мученица, покровительница слепых. Согласно легендам, Лючия – дочь богатого горожанина, отказавшаяся выйти замуж из-за обета безбрачия. Отвергнутый жених возбудил против христианки судебное преследование. Девушку подвергли жестоким пыткам, а после убили ударом меча. По одной из версий легенды Лючии вырвали глаза, потому ее часто изображали с глазами на подносе. Из-за сходства биографий Святую Лючию путают со Святой Агатой, которую воздыхатель-язычник продал в публичный дом и отрезал ей груди. Истории обеих святых рассказаны в знаменитой в Средние века «Золотой легенде».

28

Флоренция эпохи Возрождения приобрела скандальную известность, выходящую далеко за пределы Италии, из-за весьма мягкого отношения к гомосексуализму, распространенному в ней настолько широко, что в конце 15 века около половины мужчин города хотя бы раз обвинялись в содомии, а в немецком языке слово «флорентиец» стало синонимом «содомита». [Michael Rocke. «Forbidden friendships: homosexuality and male culture in Renaissance Florence».]

29

Камерленго (итал.), латинизированная форма: камерарий. Одна из высших должностей при Святом Престоле в католической церкви, занимает её всегда кардинал. Камерленго имеет светские административные функции и возглавляет Апостолическую Палату (Camera Apostolica), а после смерти папы и до избрания нового понтифика действует подобно светскому регенту.

30

Санта Мария Маджоре – одна из четырех самых древних базилик Рима, эта церковь относится к середине IV в. По преданию, она была  выстроена папой Либерием на Эсквилине –  на том месте, где после явления ему Богородицы во сне среди лета выпал снег. Церковь почитается как святыня, её дальнейшим строительством и украшением руководили многие папы.

31

Библия. Ветхий Завет, книга пророка Исайи, 1:28.

32

Библия. Новый Завет, К Римлянам (послание св. апостола Павла), 6:23.

33

Орден иоаннитов, известный также как орден госпитальеров, в настоящее время носит официальное название – Суверенный военный гостеприимный орден Святого Иоанна, Иерусалима, Родоса и Мальты. Это один из древнейших христианских рыцарских монашеских орденов, история которого началась с основания резиденции в Палестине (Иерусалим) в 1048 г.; затем рыцари вынуждены были перенести свою деятельность на Кипр (1291–1308 гг.),  потом – на Родос (1308–1522 гг.); а с 1553 г. орден, получивший во владение остров Мальту, прославился под названием Мальтийского.

34

Строфа из католической молитвы «Miserere mei Deus» – «Помилуй меня, Господи» (покаянный псалом 50 – псалом Давида).

35

Якоб Шпренгер и Генрих Крамер (Инститорис) – известные германские инквизиторы, опубликовавшие в 1487г. «Молот ведьм» – книгу, выдержавшую множество изданий и ставшую теоретическим обоснованием и практическим пособием на ведовских процессах (сочинение включает пошаговые инструкции судопроизводства и применения пыток), причём ею руководствовались как католики, так и протестанты.