ИСКРЫ В ПУСТОТЕ

Пролог

Санцийские купальни

Аоле, ремиредан, Аоле! Аоле-ле-ао-еиоле-ирестае тае, ремиредан!

Возвращаться сюда мучительно. Аоле, проживший ирестае тае, Аоле Завязавший Нити, Аоле Рожденный Один, никому не говорил о том, что каждые три-пять лун вновь приходит под сень этих древ, но Старейший и без того знал. Многие Дарособиратели помнят о Пустых Камнях, но мало кто по доброй воле помянет это место. Величайшая мерзость Великого Мира – пустота, содрогающаяся от муки страшная бездна… Нет, не бездна! Аоле не мог подобрать слов, способных описать, что знал и помнил – разве можно рассказать, как пахнет удушье, как жгут слезы, молчит сердце и ужас убивает способность приносить Дары? Пустые Камни нельзя выпить, подле них не услыхать даже малый отзвук силы… но люди – неугомонные, глупые, надоедливые и такие… такие бесстрашные! – по-прежнему селятся здесь и живут в пустоте, что все ширится и ширится и вскоре поглотит весь мир. Люди смелы оттого, что глупы и глухи, но Аоле все равно восхищался. Он не представлял, как провел бы в Пустых Камнях хотя бы полный день до восхода солнца, а эти заносчивые гордецы строят там дома, растят детей, приносят Дары, кои нельзя забрать…

Аоле отвел ветку от лица, вышел из-под защиты раскидистых ветвей и посмотрел на город – гордый, могучий… и мертвый. Аоле не мог думать о смерти Пустых Камней. Никогда не смириться ему с этим, слишком много силы ухнуло в пропасть, а Мир не прощает такого слугам своим и мстит – и глупым Дароприносителям, и отчаявшимся Дарособирателям. Много лун назад, он, проживший шесть Рождений – ирестае тае, – считал, что можно остановить умирание, если завязать Нити. Как же он был глуп и непредусмотрителен! Будто собственное Рождение еще опутывало его нитями тьела, звало обратно в ласковую утробу. А ведь он едва ли намного моложе города Риер-Де, так что пора бы научиться предвидеть все. Он прекрасно знал, что Нити можно лишь перерубить, разорвать навсегда, как бы ни было больно, но ему стало… жаль? Ему и сейчас жаль! Разве он не видит в темной пустоте отчаянья и мерзости яркие искры? Вот ласковый теплый огонек – юный аммо спешит на свидание, он любит, любит всей душой, и потому сила струится потоком. Вот по узкой улице бредет илгу, напившийся чужой силы. Человеку уже много лет, но он еще может пить и распределять Дары так, как это доступно людям. И сколько там таких – богатых и бедных, сильных и слабых, рабов и господ… они хотят жить и поить мир, отвергнувший их, потому что пустота беспощадна… Разве мог Аоле убить их разом?! Не мог – ни тогда, ни теперь. Пустые Камни, в коих сейчас биение жизни. За стенами и улицами, за нагромождением нелепых камней, за мелочной злобой, распрями и сутолокой цветут сады, горят огоньки… И все же он был должен. Сил бы хватило даже тогда – разорвать Нити одним ударом. И пусть он погиб бы при этом, зато сейчас мир не пожирала бы пустота, не когтила его самого. Пустота и осознание невыполненного долга. Дарособирателя Аоле занесло в Риер-Де сразу после Рождения, и на долгие годы город стал его душой. Теперь же душа погибала. Тени, и свет, и радость, и сила. Аоле протянул руку, силу можно было потрогать – искры в пустоте, миры на ладони…

Пройдет еще сколько-то лун, и он вернется сюда – чтобы убивать. Разорвет Нити, и пути назад не останется, но почему так?!.. Люди сами могли бы остановить гниение, встать на пути Пустоты и не дать ей… Напрасные надежды! Люди не меняются столетиями, они, неразумные Младшие слуги, никогда и ничего не делают для Мира без принуждения! Ка мал йерт – Жертву Миру, Жертву… Прекратите жрать друг друга – и увидите, как искры станут ярче солнца!

Ветка еще качалась, а ночная тьма уже поглотила ноо. Огни и город, пустота и сила, и огромное море камней… Аоле не оглянулся, уходя.

Глава первая

Отец городов Риер-Де

Площадь Пятисотлетия империи. Сенат

В покоях сенатора Кассия сильно пахло жасмином. Наверняка перед самым появлением гостя велел рабу пролить несколько капель масла на резные подлокотники кресла или просто на ковер. Сенатор решил оскорбить его, открыто показать свою сторону? Зайди речь о Юнии Домециане или об этом бестолковом щенке, главе партии аристократов, Данет не усомнился бы, что намек враждебен. Гития – масло с ароматом жасмина, излюбленное средство пользующихся успехом процедов, ибо облегчает проникновение члена в узкие задницы… узкие потому, что над ними хорошо потрудились храмовые жрецы, стремясь обеспечить покупателям удовольствие. Запах лез в ноздри, назойливо предупреждая: сенатор Кассий не только ненавидит, но и презирает тебя, императорского процеда. Что ж, во всем есть хорошая сторона, по крайней мере больше нет нужды гадать, как именно поступит глава партии военных в случае со стратегом Друзом, раз уж Кассий объявил открытую войну. Едва ли, воспользовавшись жасмином, он хотел польстить вольноотпущеннику или просто освежал воздух своих покоев – тяжелое лицо сенатора, кулаки едва не в рир весом каждый, крепкая шея и истинный нрав легионера исключали такие подозрения. Цветочные ароматы и Кассий – понятия несовместимые, сенатор пах лишь железом и золотом. Он и брат императрицы Друз – старые приятели и готовятся совместно нажиться на беспорядках в Кадмии и том великолепном пинке под зад, какой империя получила от союза Лонги. Данет ничего не имел против планов стратега и сенатора, но платить за посредничество те стали бы не ему, а Юнию, да и интересы карвиров – чтоб им обоим, шес арисмах![1] – приходилось соблюдать. Друз во главе кадмийской армии – верная война для союза Лонги, притом с непредсказуемым концом, а для Данета – потеря не менее сотни очков в игре, что вели они с Юнием.

Сенатор Кассий долго не высказывался в поддержку старого приятеля. Хитрил, заставляя думать, будто внял доводам Данета о том, что кадмийские легионы в руках Друза – удар не только по предводителю восставших варваров Кадмии и союзу Лонги, но и по всем ним, ведь при успехах Друза Юний Домециан усилит свое влияние, и это опасней, чем отдаленная угроза. Четыре года назад… нет, уже почти пять, Данет сделал все, чтобы запугать императора новым союзом и его близостью к Риер-Де и границам вечно полыхающей Кадмии, теперь же стоило умиротворять страхи. Но как это сделать на фоне военных успехов Каста и Астигата? Союзники вторично разнесли по снегам полчища трезенов – и как не вовремя! Даже дурак Кладий, путавший трезенов с кадмийцами, а тех – с жителями Этрики, давно сообразил, что такая сильная армия в руках хороших стратегов опасна. Но к Кладию он попадет лишь вечером, а пока стоит прощупать Кассия и решить, как поступать. И все же... столь тонкие намеки – жасмин, процеды... непохоже это на сенатора. Скорее уж от главы военной партии стоило ждать прямых и безотказных методов, коими тот прославился в схватках на алых коврах Сената. Тем не менее аристократ четко дал понять, что с процедами договариваться не станет. Какой прокол со стороны Кассия! Или... у сенатора есть козырь в рукаве, и на сегодняшнем заседании Данета обвинят открыто. В чем? В торговле с Лонгой? Все перевозки записаны на подставных лиц, но любой из старших перекупщиков развяжет язык за деньги или под пытками. Останется одно – все отрицать, хотя… когда-то он уже думал об этом: открыто признать в Сенате свою связь с карвирами, намекнув, что прирученный враг уже наполовину друг и что сам Данет действовал в интересах повелителя. Повелителю он что-нибудь солжет… подкрепив свои слова самыми щедрыми ласками. Сенатор ошибается – Данет Ристан не процед, он гораздо хуже. Но если сегодня удара со стороны парочки спевшихся стратегов и Юния не последует, завтра утром Сенат получит доказательства преступного сговора между последними… однако проделать подобное нужно тонко.

К блудливому щенку, главе партии аристократов, что пускает слюни при одном взгляде на вольноотпущенника, придется идти самому, и это отнимет много времени. Ничего, зато глава коммов[2] императорского любовника пустит соответствующие слухи: Друз собирается проделать то же, что удалось Илларию Касту и почти удалось претору Кадмии – отделиться от Риер-Де! Бойтесь, гордые сыны ривов, аристократы продают вас задорого… А все пресловутый запах жасмина! Какое счастье, что Кассий настолько его презирает – не смог сдержаться и не уколоть раньше времени, и теперь у Данета есть возможность обыграть его.

–  Любезный Данет, ты уверен, что союз Лонги немедленно начнет против нас войну, если мы разместим десять легионов в непосредственной близости от его границ? – так-так, Кассий все же не выдержал тяжелого молчания в удушающе неподвижном воздухе покоев. А Данету хотелось молчать вечно. Его не тяготила тишина, его вообще ничего не тяготило, кроме бронзовой усталости. Как говорят в кварталах Виеры,[3] квид верпе опортет – члену моему это надо? Ни самому Данету, ни его члену не нужно ничего, ничего, лишь покой… Хм… нужно встряхнуться, иначе он потеряет хватку и остроту восприятия, а тучи сгущаются. Он всегда знал, когда над головой собиралась гроза – тело будто скручивало тугим жгутом… странное ощущение, но оно жило в нем, сколько Данет себя помнил.

– Совершенно уверен, благородный Кассий. Карвиры этого не потерпят, а у них есть возможность разнести хоть двадцать легионов, – и улыбнуться с угодливостью искушенного процеда. Всегда полезно играть именно ту роль, какую противник навязал тебе – это отвлекает. Оставалось лишь рассчитывать на страх сенатора, который, уж конечно, и сам получал сведения о численности армии союза Лонги. Однако, кто может знать, что в этой самой Лонге творится в действительности? В конце концов, карвиры всегда могут поднять ополчение, народ в их владениях боевой… Следует уверять в этом всех и каждого, хотя правдой было обратное – союзники отнюдь не дураки, кадмийские беспорядки им невыгодны, скорее уж, выгодно усмирение сопредельной провинции. Но уверять все же нужно, причем так, чтобы имперцы присмирели и сами. И уж во всяком случае, Астигат и Каст достаточно сдержанны в отношениях с соседями, чтобы не начать бряцать оружием при одном намеке на угрозу. А затянувшаяся размолвка здесь ничего не изменила – против врагов союзники всегда вместе. О, как он не подумал сразу! Следующее письмо в Лонгу он напишет Илларию, как бы ни было противно писать этому напыщенному скоту, а не Брендону. Намекнет, что было бы не лишним показать агрессию, коль скоро карвиры не желают, чтобы возле их границ засел добряк Друз. Да-да, доказать Сенату, а главное – Кладию: хоть и не им указывать носящему венец, как и какими средствами усмирять провинции, но Друз во главе десяти легионов – это слишком неприятно. Кладий так боится Иллария и его союзника... это должно сработать. Два плана действий готовы, один из них должен оказаться верным, так что пусть сенатор Кассий брызгает жасминовым маслом, где ему угодно. Запах теперь не выветрится из комнат месяц, и все это время глава военной партии будет помнить о том, что проиграл процеду.

– Когда такой, как ты, любезный Данет, начинает рассуждать о войне, мне сразу становится спокойно за будущее империи. Оно в надежных руках, – кривая усмешка на тяжелом властном лице… они все похожи – Кассий, Друз, Феликс, только Феликс много моложе и... красивее?.. Нет, дело не в красоте, конечно, не в красоте. Просто в том, что стратег и сенатор Феликс первым показал тебе, что значит любить мужчину. Точнее, что значит, когда мужчина любит тебя. Любит? Три раза ха-ха, как сказал бы начальник его коммов. Любит свою плоть в узких ножнах! Но как же здесь трудно дышать…

– Я – всего лишь смиренный слуга императора, сенатор. Без величия носящего венец я ничто и никто. Разве можно сравнить мысли жалкого бывшего раба с мудростью, проявляемой тобой и стратегом Друзом? – аристократы, как бы ни были умны, всегда клюют на лесть. Просто не могут ей противостоять, потому что привычны с колыбели слышать дифирамбы в свой адрес. Стоит склониться до земли, показать свою униженность – и они теряют бдительность. Эх, жаль, что Юний не ведется на такие наживки. Хотя когда-то удалось обмануть и его, а ведь Домециан далеко не аристократ, хм…

– Как и все мы, – медленно кивнул Кассий. Боится. Чего же? В своих публичных выступлениях сенатор всегда обходил молчанием императора, он понимал границы дозволенного и сейчас не желает давать противнику ни единой возможности его прижать. Данет в любую минуту может пойти к императору и наговорить с три короба. Правда, однажды вольноотпущенника уже вытащили прямо из постели венценосного любовника по банальному доносу, но донос упал на благодатную почву.

– Предлагаю тебе компромисс, любезный Данет. Друз получит кадмийские легионы, но с твердым ограничением полномочий. Он не сможет сделать ничего, кроме подавления восстания, если последует четкий приказ от императора. Так мы будем избавлены от опасности войны с Кастом и его любовником-варваром, – сказано так открыто, что он бы поверил, если б не два обстоятельства: во-первых, Кассий, в отличие от Друза, питал к Илларию лишь показную неприязнь, а сам втайне помогал и поддерживал. И во-вторых – жасмин, сладкий запах жасмина… похоти, страсти.

– Разве это компромисс, благородный Кассий? Стратег Друз славится умением безнаказанно нарушать любые приказы! – сейчас можно позволить себе проявить волнение. – Кроме того, опасаюсь, что для союзников не будет разницы,  ведь они ничего не будут знать о приказах носящего венец.

– Ничего? – иронично приподнятая бровь. Что это – намек? Или начало атаки, а основное блюдо подадут позже, на заседании? Если в руках стратегов и Юния его перехваченные письма в Лонгу – дело намного хуже, но не смертельно. Как же надоел этот жасмин! Сегодня, если доживет до ночи, смажет Кладия миртовым маслом. Мысль – такая привычная, спокойная – наполнила душу покоем. Его могут просто убить, десять легионов и богатства Кадмии, а в перспективе – Лонги,  достаточно сильное искушение, и тогда все закончится. Может быть, отпустить охрану? Он бы так и сделал, но мерзкая торжествующая ухмылка Юния мелькнула перед глазами, и порыв погас. Когда он плюнет на труп Домециана, вот тогда можно будет думать об отдыхе.

– Как же они узнают? Разве что сам император оповестит племянника о своих намерениях, –  наивность в качестве защиты тоже неплоха. Жасминовое масло... сенатор хотел унизить «постельную игрушку», но у Данета всего лишь разболелась голова, да выбрались из тайников души воспоминания. Теперь вспоминать было не страшно, даже смешно. В первый раз он столкнулся с этим ароматом, когда зашел в спальню к отцу перед отъездом в гимнасий. Данету было четырнадцать, месяц назад он прошел Ка-Инсаар и теперь мог отправляться в Архию постигать премудрости жрецов – девственников в гимнасий не брали. Он долго стучал в резную дверь отцовской спальни, из-за которой доносились шорохи. Данет никогда бы не посмел мешать развлечениям отца и его любовника, но родитель не простил бы сыну отъезда без предупреждения, а присланный за новым учеником младший жрец ждал на улице с повозкой. Наконец он решился, толкнул дверь – и в нос ударил тот самый запах. Любовник отца, купец Мнемон, стоял на коленях на широком ложе, а его член почти полностью исчез во рту у черноволосого парня... совсем мальчишки – должно быть, уличного попрошайки. Конечно, назвать возраст с уверенностью было нельзя, Данет ничего не успел заметить, кроме взлохмаченных волос и изогнутой спины, но кого еще можно так драть? Узкие бедра юнца были зажаты в отцовских ладонях, и плоть неутомимо толкалась между маленьких ягодиц. У Данета перехватило дыхание. Он все еще слишком хорошо помнил обряд, дикую боль, отвращение и жестокие толчки проклятой деревяшки в своем теле. А потом слезы и кровь, унижение… и… на Ка-Инсаар нельзя умолять прекратить, но когда жрец вошел в его израненный зад, Данету показалось, что он умер. Почему на него не подействовали зелья жрецов? Ведь остальные девственники не чувствовали боли! То есть, во время обряда не чувствовали, это потом никто из них долго не мог ходить… Но с ним всегда все было не так, он скулил, будто собачонка, пока жрец долбил его… и после отец избил его за слезы... Купец Мнемон, едва кончив в рот уличного мальчишки, рванул того за волосы, заставив поднять голову и слизывать с себя семя, помогая отцу войти глубже, и тогда мальчишка вскрикнул… а следом заорал Данет: «Отец!»

Он помнил, как глава гильдии торговцев деревом подошел к нему, как взлетела ладонь и опустилась на щеку сына.

– Я ращу тебя не для того, чтобы ты стал развратником, а ты подглядываешь!.. Будущему жрецу не пристали такие забавы, я выбью из тебя эту дурь, Данет! – второй удар, третий, четвертый, кровь из разбитой губы. Потом отец снял с крюка плеть. – Ты будешь соблюдать чистоту, даже если мне придется забить тебя до смерти!

–  Аристид! – Мнемон соскочил с ложа, оттолкнув мальчишку, и тот уставился на Данета блестящими, круглыми от страха глазами. Все его лицо было залито семенем. – Ты же не хочешь, чтобы болтали о непослушании твоего сына? Не бей его сильно, жрецы не поймут…

–  Они будут благодарны мне за то, что я строго соблюдаю обычай. Жрец града Архии должен быть чист для обрядов, и не многие могут похвастаться, что их сынки не гуляют…

Отец опустил плеть. Запах жасмина душил неумолимо. Мальчишка на постели сделал резкое движение и кинулся к окну. Ему удалось сбежать от дальнейшего насилия, но отец, в расплату за то, что не смог выпороть Данета, попросту не дал ему с собой денег, и первые полгода в гимнасии пришлось голодать. И каждый раз, вспоминая о доме, Данет ловил ноздрями пряный аромат страсти и жестокости. Такова любовь мужчин, и он ее не хотел, никогда. Но кто его спрашивал?

– Таким образом, компромисс невозможен? – сенатор поднялся, давая понять, что время, какое он готов был потратить на вольноотпущенника, на исходе. Ясно, до заседания еще час, торопится обсудить с Друзом и другими соратниками свою стратегию. – Верно я понял тебя, любезный Данет?

– Правила устанавливаю не я, –  с расстановкой ответил вольноотпущенник и тоже встал. – Не хотелось бы терять твое расположение, благородный Кассий, но вижу, ты не отделяешь долг от личных амбиций… к слову, какой неприятный запах в твоих покоях. Точно… прости меня, точно в веселом доме – война, так война. Сенатор скривился так, будто съел лимон. Жаль, нельзя покончить с главой партии военных с помощью верных коммов, но сам по себе Кассий куда лучше того, что могло бы быть, а вся опасность в Друзе и других стратегах. И Кассий предсказуем – есть вещи, на которые он не пойдет никогда. Хотя полчаса назад Данет бы не подумал, что аристократ опустится до жасминовых издевок.

–  Что ж, не смею задерживать тебя, раз мешает запах. Увидимся на заседании! – Данет вышел в большой зал. В спину ему неслось шумное пыхтение – он разозлил сенатора, славно! – и неожиданно  тонкий писк, а следом шорох. Что это? Показалось или нет, что в кабинете есть еще кто-то? Кошка, быть может? Глупость какая! При их беседе присутствовал человек, но кто? Не Друза же Кассий запихал под драпировку на лежанке? Стратег так пищать не станет…

Командир коммов подплыл к нему с величественностью грозного кадмийского бога. Шараф был так могуч и высок, что с легкостью удерживал атакующего быка – пришлось как-то наблюдать, – а Данета мог носить на руках.

–  Сенар,[4] пришло письмо, –  по тому, как весело подмигнул Шараф, стало понятно: письмо из Лонги, от Брендона. Может быть, союзники сами пронюхали о чем-то и решили принять меры первыми? И теперь его ждет ультиматум? Только этого сейчас не хватало! Шараф безмятежно улыбался. Смуглое лицо, прямые черные, как смоль, волосы, хитрые, умные глаза... Иногда кадмиец и его коммы казались Данету единственными живыми людьми рядом.

– Спрячь письмо как следует, –  шепнул остер, – я прочту позже, – если его схватят сегодня по обвинению в предательстве, то при нем не должно быть улик. – И вот что: мне нужно, чтобы ты узнал, кто сейчас в покоях сенатора Кассия. Немедленно,  до заседания!

– Кроме самого сенатора Кассия, сенар? – комично уточнил Шараф, и Данет невольно улыбнулся. От комма веяло уверенностью и силой – то, что нужно!

– Иди.

Комм поклонился и все так же величественно поплыл в сторону, противоположную сенаторским покоям. Но Данет не сомневался: к началу заседания Шараф добудет требуемые сведения. Как кадмийцу удавались такие проделки, оставалось загадкой, но служил тот исправно и верно. Как и все коммы. Четверо охранников – ничуть не уступающие в росте и стати Шарафу – окружили его плотным кольцом. Час до заседания он потратит на нудные обещания ночей любви главе партии аристократов. Увы, это необходимо. Не будь дело столь серьезным, можно было б отправить к Камилу Вестариану Луциана Валера – с советом хватать кадмийские легионы, пока их не получил Друз, и намеком на то, кому Камил обязан местом главы партии. Не будь на свете Данета Ристана, и аристократ до сих пор бы сидел в тени покрытого перхотью дряхлого стручка –  «соратника Гая Каста», – а так «соратник» доживает дни на вилле в дальней провинции в глубокой опале, а Камил надел на голову серебряный венец. Но, во-первых, Луциан был сегодня занят, а во-вторых, Камил может заартачиться в последний момент и сорвать всю игру. Вестариан должен быть абсолютно уверен, что в случае победы над Кассием и Друзом он получит не только кадмийских солдат и должность консула Кадмии, но и тело Данета Ристана.

****

В покоях сенатора Камила Вестариана, сплошь увешанных трофеями предков, приятно было думать, что он подмял под себя партию аристократов. Здесь он вырвал у Юния пальму первенства и вскоре проделает то же самое с партией плебеев – если Инсаар позволят ему дожить до сего мига. А вот партия военных накрепко спелась с Домецианом, но в ней много никому и никогда не покоряющихся львов, для которых вольноотпущенник Юний – всего лишь временный союзник. Правда, никто не мешает Домециану состряпать новую партию из сенаторского «болота», что делалось не однажды.

Одну из стен кабинета Вестариана украшала фреска, изображающая взятие града Меропия прадедом Камила. Однако сам наследник великого стратега вовсе не блистал военными талантами. Отправить его в Кадмию – это не только устроить карвирам и кадмийским мятежникам великолепный завтрак, обед и ужин, но и еще прочнее придавить мечты империи о возрождении, о дальнейших завоеваниях… Если после конфуза в Лонге и беспорядков в Кадмии новый консул потерпит неудачу, падение может стать неотвратимым. Какое дело до империи Риер-Де человеку, коего законы ривов обрекли на рабство? Ровно никакого, но и ему противно было думать, что прощелыга Вестариан получит десять легионов, а уж как должно быть противно Кассию, Друзу и Феликсу… Феликсу тоже? Сенатор-стратег не сделал ни единой попытки перехватить консульскую бляху полыхающей провинции, вместо этого предпочтя отправиться воевать в другом месте помощником претора. Интересно было б покопаться на досуге в мотивах Феликса, но каждый раз, как выпадало свободное время, Данет запрещал себе думать о черноволосом имперце с жестокими глазами. Зачем? – чтобы время в его голове вновь повернуло вспять и пришлось долго напоминать себе о непреложной истине: слишком поздно что-то менять, даже в мечтах. Однажды Феликс уже помог ему – совершенно неожиданно, и не стоит ждать снисхождения далее… Стратег предоставил щенку Вестариану возможность напялить на себя серебряный венок главы сенаторской фракции, а сам, очевидно, предпочитает действовать в тени. Феликс слишком умен, чтобы в столь смутное время лезть на рожон, один Друз решился. Высунувшегося впереди всех немедля пошлют побеждать варваров и изменников, а это чревато.

–  Данет! – Камил Вестариан в сенаторском облачении стоял на пороге купальни, и у него тоже стояло. Фи, несостоявшийся жрец града Архии, что за словечки процедов? В покоях Вестариана не воняло жасмином, а так –  ни дать ни взять, веселый дом. Что ж, угождать знатным любовникам его учил сам Юний Домециан, есть чему позавидовать и поучиться. – Я ждал тебя! По правде сказать, волнуюсь…

– Все идет чудесно, благородный Камил, – подражая не то танцующему процеду, не то комму Шарафу, Данет качнулся к сенатору и грациозно – о, он надеялся, что вышло достаточно грациозно и привлекательно! – опустил ладони на напряженные плечи. Вестариан немедля прижался восставшим естеством к его бедру. Захотелось сплюнуть. Ублюдок. Дать ему спустить? А если горе-сенатора развезет перед заседанием, он начнет засыпать и все напутает? Лучше подогревать его на медленном огне, и если все пойдет как надо, то Камил забудет о постельных утехах достаточно надолго, чтобы вольноотпущенник успел удрать на ложе признанного любовника. С императором, как известно, не соперничают.

– Как думаешь, может вместо тоги мне надеть доспехи?

Глупец! Сильного человека станут слушать, предстань он перед Сенатом в рубище или вовсе голым, а губошлепа не украсят ни доспехи ветерана, ни тога с алой каймой.

– Если они будут видеть во мне потомка Анея Вестариана, то мы соберем больше сторонников, – Камил перебил сам себя, глаза цвета плесени опасно вспыхнули: – Как ты прекрасен, Данет!

Ше арисма![5] Давно уж сыну купца из Архии не шестнадцать лет, чтобы задавать себе глупые вопросы, но все-таки почему?! Почему ничтожным слабакам, спесивым петухам с завитками на запястьях досталось от жизни все, но они не могут распорядиться благами правильно? Ничего не скажешь, Каст отменно выкрутился, но его дяди и кузены? А семейка Вестарианов? Принцепс Сената Лориа-Динор и его родня? Потомки Диокта! Вечный позор империи. Огрызки могучих родов, влачащие жалкое существование … Будь в Камиле хотя б толика силы Феликса, Данет отдался б ему прямо здесь, на мраморном столе... да хоть под фреской со знаменитым стратегом – должно, тому скучно взирать на потомка, который даже мужчину завалить не может. А приходится вытирать сопли этому слизняку... Данет придвинулся к Камилу еще ближе, легко потерся о твердую плоть собственным пахом. Девять лет в постели Кладия отменно научили его имитировать возбуждение – попробуй-ка не прикинься истекающим страстью, если за недостаточный пыл тебе грозят пытки и казнь. Вестариан задышал чаще, приник губами к его рту, и Данет содрогнулся. Будем надеяться, будущий консул Кадмии примет дрожь за нетерпение. Жадные мокрые губы терзали его шею, потом Камил рванул вырез туники и присосался к ключице… и Данет впервые пожалел о бывшем главе партии аристократов – том самом «соратнике Гая Каста», что, взывая к славе и памяти великого полководца, требовал содрать живьем кожу с его внука, предварительно оставив Иллария в тюрьме для рабов на сутки. Обсыпанный перхотью старикашка метал громы и молнии, и, если учесть скудоумие большинства сенаторов, его вопли падали на благодатную почву. Не то чтобы Данету было жаль Каста, но такой судьбы вольноотпущенник не желал никому. К тому же угрозы были просто глупы: под защитой легионов союза империи разве что достался бы труп Каста для расправы, и то едва ль… но приговор Илларию грозил смертью самому Данету, да и слушать «соратника» каждый день в течение трехмесячного процесса оказалось утомительно. Потому Данет велел верным людям покопаться в императорских архивах, точно указав, где и что искать, благо условием, при коем Кладий согласился на суд против него, было требование не сажать «его дорогого мальчика» в темницу – до обвинения. Благословенна будь похоть… Доверенные люди нашли доказательства: Гай Каст, будучи в здравом уме и твердой памяти, еще в 834 году от основания Риер-Де преспокойно вышиб «соратника», своего тогдашнего квестора, вон из армии – за трусость на поле боя… Какой же был скандал! До сих пор приятно вспомнить, особенно рожу гневливого «соратника», когда тому пришлось бежать из зала заседания под громкое улюлюканье. И громче всех свистел и ругался сенатор Кассий, даже громче нанятых Данетом зевак, что могут глядеть на заседания из отдельной ложи. Вероятно, ошибкой было навязывать обезглавленной партии аристократов щенка Вестариана, но тот казался безобидным в своем тщеславии и глупости. К тому же кому, как не потомку Диокта Счастливой Куницы, возглавить клику знатнейших из знати? Они слопали Камила, не подавившись, еще и благодарили… Да кто же учил Вестариана ласкать мужскую задницу? Очевидно, собственная сестрица – старая дева, что в двадцать лет при всем богатстве семьи еще не замужем. То сжимает до синяков, забывая отпустить, то щекочет… Кладий, бедняга, – и тот лучше справляется! Еще бы, ведь его тоже учил Юний…

Вестариан громко, часто дышал в рот, неистово терся о пах, потные руки мяли ягодицы под туникой. Хорошо, что широкий плащ скроет измятую ткань, и не Данету быть звездой сегодняшнего заседания – ему лишь пару раз позволили говорить в Сенате в конце того процесса. И славьтесь, духи песка! Вольноотпущенник не любил выставлять себя напоказ, а трибуна и тысячи глаз живо напомнили о рынке рабов в Архии, где его продавали голым. Всего лишь один день – под выкрики покупателей, похотливые, жадные, всякие… а ночью он сумел добраться до комнатушки оценщика. Умный был человек, скрывал свои доходы, хотя со сделок получал, вероятно, больше магистрата. Данету нечем было платить, кроме собственного тела, но он поклялся себе, если его затея не удастся, повеситься при первом удобном случае. Был ли у него тогда выбор между самоубийством и ночью с оценщиком, при условии что продай его, как и было положено, по графе «раб для удовольствий, шестнадцать лет, красив, здоров» – и невезучего, по меткому выражению комма Шарафа, «расперли б до ушей»? Красота – не всегда благо, особенно для раба. Он все понял за день торгов и, не позволив себе ни слез, ни воплей, пробрался к оценщику. Тот корпел над своими графами, где были чьи-то судьбы – страшные и очень страшные, ибо какой выбор может быть у раба? Данет Ристан, еще несколько дней назад посвященный храму Возлюбленного Лоера-Луны,[6] единственный сын уважаемого купца, распростерся на заплеванном полу и молил оценщика выслушать его. Тот выслушал. Заставил повторить сказанное на пяти языках, кои перечислил Данет среди своих умений, рассчитать объем закупок льна и пеньки, а потом – уже для удовольствия – потребовал писать математические формулы… На ложе он попросил Данета читать стихи, и тот читал, с трудом выдавливая слова из пересохшего рта, читал все, что мог вспомнить, – а оценщик, сытый, разнеженный, требовал виршей о любви… Любовь… Данет ненавидел ее. Болели распухшие губы, сводило судорогой челюсть и ноги, до входа было не дотронуться еще полмесяца – оценщик в первый раз поставил его на четвереньки и всадил по самые яйца. А потом, перевернув, задрал ноги как можно выше и так отымел дважды – видно, ему нравилась эта поза, – а Данет вскрикивал и стонал под ним, якобы от удовольствия. Зато наутро, когда юный раб смог встать и немного вымыться, оценщик показал ему свежую графу, где значилось: «раб-счетовод, двадцать два года, страдает анаксагоровой хворью». Оценщик был честным человеком и на прощание, хлопнув раба по заду, от чего Данет едва не заорал, посоветовал приволакивать ногу – именно так двигаются люди с такой болезнью… Интересно, есть ли у Камила запасная тога с сенаторской каймой? Или сопляк еще и на заседание опоздает, пока раб побежит в его особняк за свежей? Почти тридцать лет – а до сих пор не знает, как спустить семя так, чтобы не выпачкать ни себя, ни партнера!

– Данет… м-ммм-ннне никог-дда тобой не нассс-ытиться…

Кончив, Камил стал заикаться... странное свойство. Впрочем, Кладий после разрядки всхрюкивал, точно поросенок-переросток. Юния это умиляло. Хорошо, что ему все же удалось понять, что позволяло Домециану любить жалкого, отвратительного… действительно искренне любить. Немыслимо! Очевидно, теперь Данет должен выдать нечто, хотя бы отдаленно напоминающее разделенный экстаз, пока Камил не полез ему под тунику – проверить, кончил ли партнер, что было далеко не так. Вместо слов Данет прерывисто застонал, облизав губы. Увидел, как расширились глаза Вестариана – пялься-пялься. Потом проговорил с придыханием:

– Меня настолько волнует твое благополучие, благородный Камил, что пока я не могу думать ни о чем другом. Прости меня, – это на случай, если сенатор все же полезет щупать его чресла. Ристан так распереживался за любимого, что почти не в состоянии предаться удовольствиям, и лишь сильная страсть сносит все преграды разума.

– Зови меня просто по имени, –  слюнявый поцелуй на щеке и сытый вздох. Ненавижу!

– Буду рад, Камил, но нам стоит обсудить стратегию еще раз…

– Положись на меня. Сенат не посмеет отказать Вестариану!

Хотелось бы разделить уверенность напыщенного болвана, но Данет все равно опасался: и жасминовой атаки Кассия, и того, что за ней скрывалось, и решений Друза, и главное – выдумок Юния. Если решил во что бы то ни стало не позволить лучшему стратегу Риер-Де получить кадмийские легионы, когда в том есть неотложная государственная нужда, опасаться стоит буквально всего.

****

Сенаторы – все в одинаковых белых тогах с пурпурной полосой на подоле, усаживались на свои места. Данет плотнее запахнулся в плащ. В этом огромном зале всегда прохладно, по точному замечанию Квинта Иварийского, «в присутствии сенаторов все замерзает, точно в Доме теней». Императорская ложа пустовала. Что ж, так и должно быть – Кладий будет дрыхнуть до ночи, зелье, изготовленное по заказу Данета прекрасно действует. Оглядевшись, вольноотпущенник привычно зацепился взглядом за ложу военной партии – вот они, сидят рядком. Кассий, Сатурнин, остальные… Феликса нет. Неужели хочется, чтобы он здесь был? Кто знает, кого поддержал бы стратег на этот раз? А Друз – не сенатор, потому и занял место над головой Данета, в гостевой ложе. Едва слышно хлопнула небольшая дверца рядом. Совсем тихий звук, но Ристан всем существом, звериной ненавистью ощутил его… Юний Домециан вошел в ложу, запахнул плащ и сел в кресло – три легких скрипа…

У Данета ушло много времени на то, чтобы понять, отчего имперцы так цепляются за этот пережиток былой вольницы – Сенат. Больше шестисот представителей древних родов и провинций – величайшие бездельники и болтуны во всей Риер-Де. Подкупленные партией плебеев ораторы как-то подсчитали и выдали народу истинную пользу от отцов-сенаторов. Оказалось, что уличный продавец леденцов приносит в казну больше, чем все собрание благородных. За последние пять лет почти ни один закон, принятый ими, не дал Всеобщей Мере ничего полезного – лишь убытки, зато сколько средств уходит на содержание Сената! И все же имперцы нуждаются в этой мишуре, ибо пока на площади Пятисотлетия заседает Сенат, есть иллюзия: голос толпы имеет значение. Первый год в Риер-Де вольноотпущеннику казалось, что это общий заговор, что жители города просто прикидываются перед инородцем, не желая открывать ему тайн.Народ делает вид, что доверяет сенаторам, сенаторы делают вид, что обсуждают и принимают законы и кандидатуры консулов, император – и тот строго соблюдает правила игры, не вмешиваясь напрямую в политические игры подданных в тогах с алой каймой. На памяти Данета его венценосный любовник ни разу не выступал в Сенате, да и на заседаниях присутствовал всего лишь несколько раз. Но остеру, как и всей империи, были известны древние параграфы, начатые еще Торквинианом, дополненные первым императором Лукрецием и постоянно обновлявшиеся другими властителями: сенаторы могут свергнуть носящего венец, если за его неспособность править выскажется две трети. Именно так окончила существование династия Лорков – венец с императора содрали прямо в этом зале. А Диокт Счастливая Куница, захватив город, привел на заседание своих легионеров, и сенаторы возложили золотой обруч со вставшими на дыбы львами на его голову. Даже жестокий и совершенно беспринципный основатель династии Мартиасов чтил древнюю мишуру, что уж говорить о худородном и трусливом Кладии? Тот, кого Данет каждую ночь обнимал на ложе, был всего лишь внуком одной из троюродных сестер Диокта, а Мартиасом стал лишь потому, что так пожелал один из четырех мужчин императорской фамилии, переживших Ночь Наказания.[7]

Вольноотпущенник не пожалел времени, чтобы выяснить все подробности происшедшего пятьдесят два года назад в месяце цветов. Теперь он понимал, отчего копался в старых загадках – разуму требовалась беспрестанная работа, слишком близка была черта, из-за которой не возвращаются, слишком больших трудов ему стоило оттащить себя от нее за шиворот. Резня во дворце не могла быть случайной, но кому из императорской семьи оказался на руку гнев Инсаар? Да и возможно ли вообще договариваться с Быстроразящими? Данет бы дорого дал за всю правду о войне в Лонге. Он не верил разведчикам, не верил слухам, ибо кто может поверить, будто человек, да еще лонг, способен нарушить охранный договор с Неутомимыми, пойти против их воли? По всем сведениям, война началась потому, что вождь дикарей и Илларий Каст отказались выдать нелюдям брата Севера Астигата. В ответ Быстроразящие поклялись уничтожить и карвиров, и всех, кто останется с ними. Спустя почти пять лет и союзники, и Брендон были живы, союз процветал и побеждал, а версий о войне и ее завершении насчитывалось предостаточно, но Данет подвергал сомнению все существующие. Астигат и Каст попрали закон Неутомимых. То же самое сделал сын императора пятьдесят два года назад, но его нелюди убили первым, а после прокляли Риер-Де. Остер отлично помнил дребезжащий старческий голос одного из рабов дворцовой прачечной: «Мы никуда не могли скрыться от смерти. Они убивали, убивали… я заперся в чулане и меня не заметили, но я все видел. Преступника изнасиловала едва не сотня, он долго кричал, нелюди не навели на него морок… потом принялись за остальных. Императора просто убили ударом когтя, он же был стар, так же убивали и других стариков, и женщин, если те подворачивались под руку… но намеренно Неутомимые охотились лишь за молодыми мужчинами, терзая их тела свой плотью. Я видел, как Быстроразящий швырнул в стену тело второго сына императора – его чуть не надвое разорвали, – как третьего насиловали прямо на ступенях. Кровь текла по всем лестницам, везде лежали растерзанные трупы. Мы ничего не могли сделать».

Конечно, не могли. Покончив с мужчинами во дворце, предводитель Инсаар изрек проклятье. Сам рассказчик этого уже не слышал – от ужаса лишился чувств, и после ему поведала обо всем подружка, комнатная рабыня. Она пережила Ночь Наказания, спрятавшись в детских покоях, где в колыбели спал внук императора, коего нелюди не тронули, как никогда не трогают не достигших возраста созревания семени. После резни рабыня выбралась из детской вместе с ребенком и за «спасение» жизни наследника получила вольную. Она вышла на скользкие от крови плиты дворца как раз вовремя, чтобы услышать проклятье. Инсаар – высокий, будто шпили храмов, страшный, словно смерть, – взлетел на портик, раскинул руки, и все услышали: «Будь проклят град сей со всеми жителями! Ни один из народа моего более не примет от вас Жертву! Погасите огни в храмах, не проводите обрядов, ваша сила нам не нужна, ибо она отравлена пустотой! Вас, поправших все законы, я отсекаю от мира, живите, если сможете!» Рабыня видела, как сгустилась тьма после проклятья Быстроразящего, чувствовала, как сотряслась земля. Ребенок у нее на руках истошно орал, но она не могла сделать ни единого движения. И когда тьма рассеялась, Инсаар уже покинули дворец, оставив смерть и слезы.

А заодно и конец династии Мартиасов, хмыкнул Данет, вслушиваясь в негромкие разговоры и шорохи зала. Когда через сутки после Ночи Наказания собрался Сенат – треть уцелевших! – то выяснилось: прямых потомков Диокта больше нет, род прервался. Ближайший родич, стратег Гай Каст доводился Счастливой Кунице всего лишь двоюродным племянником, правда, по мужской линии. Родитель похотливого сопляка Камила Вестариана, внук младшей дочери Диокта, пережил резню, потому что учился в гимнасии на берегу Теплого моря, но от трона отстоял еще дальше. Младенец, спасенный рабыней, по рождению принадлежал к Мартиасам, так как появился на свет как раз от семени преступника, изнасиловавшего семилетнего мальчишку, но сенаторы боялись гнева Инсаар, да и ребенка с ночи расправы колотили судороги. Остальные двое уцелевших – старик, которому вспороли когтем грудную клетку, и юноша, вовремя отправившийся посетить загородную виллу, – принадлежали к другим родам, и крови бывшего претора Лонги в их жилах текло очень мало. Наставник Данета, суровый учитель гимнасия храма Возлюбленного Лоера, преподавал логику весьма серьезно. «Ищи кому выгодно», – говорил он тихим шипящим голосом, рассказывая юношам о бедах и победах великих. Кому было выгодно истребление императорской фамилии? Вывод напрашивался сам собой – единственному уцелевшему, кто мог претендовать на венец, как по праву рождения, так и по личным качествам. Гаю Касту. Родня Диокта по прямой мужской линии, сотни друзей, соратников и клиентов, огромные богатства, преданные ему легионы... В то время стратег находился в расцвете славы, и хватило бы одного его слова, чтобы огромная, даже по меркам Риер-Де, армия двинулась на столицу, не пожелай Сенат признать его права. Остер не сомневался, что подобные размышления приходили в голову не ему одному, оттого украдкой, между делом выспрашивал подробности у всех, начиная с Кладия и кончая дворцовой прислугой. Пережившие Ночь Наказания аристократы носились, точно куры с отрубленной головой – о, Данет великолепно представлял себе, что творилось тогда в этих древних стенах. Вначале сенаторы бестолково возложили венец на голову младенца, потом отправили к Гаю Касту гонцов, умоляя его приехать и принять бразды правления – хотя бы в качестве принцепса империи, потом вперед вылез некий проходимец, утверждавший, будто он – второй сын погибшего в резне императора, только непоправимо искалеченный Инсаар. Лика своего проходимец никому не показывал, но некоторые воздавали ему императорские почести. Это настолько окрылило мошенника, что он собрал горстку сумасшедших и преступников и отважился на штурм Сената. В этой суматохе скончался единственный настоящий Мартиас – тот самый младенец, и государственные мужи впали в столбняк. Гай Каст ответил гонцам, что, несмотря на войну, удерживающую его у рубежей империи, он, так и быть, внемлет призывам народа.

Кладий всегда считал Кастов непомерно хитрыми и подлыми. Данет был согласен с таким определением Марка и Иллария, да и всего прочего выводка тоже – но Гай… Вольноотпущеннику было прекрасно известно о деяниях стратега в покоренных провинциях, о погибших от умышленно завезенной чумы перунийцах, о жестокости и властности аристократа – но вот хапать пустой трон тот не стал. Стиль героев древности, отважных и бескорыстных? Каст прибыл в столицу, вздернул несколько сот человек, навел относительный порядок и высказал свое мнение Сенату: править-де следует юноше, во время резни гревшем кости на вилле. Юноша был Мартиасом примерно в десятой доле крови, но на его запястье двадцать пять завитков смотрелись вполне приемлемо. Он мирно правил Риер-Де до тех пор, пока был жив посадивший его на трон стратег, родил сына – будущего императора Туллия Курносый Нос – и принял в род сироту, сына своей покойной сестры, Кладия Пульхра, дав ему фамилию Диокта. Новоявленный Мартиас при жизни благодетеля не лез ни в какие распри, дрожа от страха и коллекционируя любовников-рабов, но Гай Каст не мог жить вечно. В течение двадцати лет, после того как тело стратега сгорело на погребальном костре, горячие головы стали задавать себе вопрос: отчего венец носит почти такой же Мартиас, как и они сами? И в одну страшную ночь преторианцы расправились с императором Туллием и его сторонниками, а на запястье лязгающего зубами от ужаса Кладия застегнули императорский наручень – весь в еще теплой крови.

Кладий никогда не говорил о перевороте, то ли слишком боялся, а может, и – чем Инсаар не шутят? – стыдился себя? Ну хоть иногда? Император как-то обмолвился лишь о том, что «дорогой Юний» помог ему устранить непочтительных – надо полагать, тех самых командиров преторианцев, надевших ему венец. Данет самостоятельно сделал вывод: у императорской стражи не было четкого плана действий, переворот начался наобум, просто из-за недовольства Туллием, чем-то обидевшим преторианцев, и заговорщики не знали, кого хотят видеть императором. Кладия просто выволокли из-за занавеси, ведь его фамилия Мартиас, так ведь? Вот и все. Вольноотпущенник знал, как люто возненавидели Кладия родичи – все эти Касты, Лориа-Диноры и Вестарианы, но делать было нечего. И вот уже больше двадцати лет империей четырех морей правит жалкая срамота… Данет читал о куда более жестоких, но и более четких, законах царства Абила, где престол и прочие владения получал лишь старший сын старшего потомка основателя рода. Закон сей звался майоратом и надежно препятствовал династическим раздорам. Но в Сенате нечто подобное никогда не примут – как тогда вся эта жадная свора сможет драть друг друга на части и верить, что это законно и обоснованно? Хм, а ведь действуй майорат в Риер-Де, единственным, имеющим право на венец, был бы трижды проклятый Илларий Каст! Его бы точно поддержали, но аристократ, как и его дед, неведомо почему не хотел трона.

Звонко и тревожно запел бронзовый диск, привлекая внимание собравшихся. У Данета удары по бронзе мгновенно вызывали в памяти рынок рабов в Архии, и ему вдруг подумалось: не потому ль Илларий не пожелал стать императором, что не хотел попасть в рабство к двадцати пяти завиткам?

– Слушайте меня, гордые ривы! – ликтор заученным жестом воздел руки вверх. Комм Амалу придвинулся к Данету и протянул ему кубок вина, предварительно отпив сам. – Да будет ведомо каждому: солгавший в священном зале держит ответ пред Инсаар Быстроразящими и Матерью нашей Природой. Вся империя слушает вас!

– Данет! Ристан, отзовись! – знакомый голос был полон нетерпения, но остер велел комму плотнее задернуть занавеси в ложе, и без того прикрытой частой решеткой. Вителлий Каст, сидевший в гостевой ложе наверху, нередко подкидывал дельные мысли, но сейчас явно звал его из вредности. Говорить в зале Сената позволено лишь тем, кому дает право рождение и тога с каймой, а Юний рядом, в соседней ложе, и может использовать против врага любую оплошность.

– Ну, как пожелаешь. Квид верпе опортет, – двоюродный брат протектора Лонги не мог одобрять действий Данета в нынешней истории, ведь остер старался на благо Иллария. Вителлий Каст был поразительным существом, но многие ривы таковы: слишком горды и надменны, чтобы начать думать по-настоящему, даже если природа дала им требуемое количество ума. Не сыну народа остеров – ему, лишенному девственности деревянной палкой, как делалось в течение десяти веков! – корить других за косность обычаев и догм, но Данету часто приходило в голову, что брат протектора мог бы добиться в жизни многого, будь он хоть на миг способен забыть, сколько отняли у него две строчки в завещании Марка Каста! Но Вителлий и прочие Касты не забывали этого никогда. Злобный каприз отца Иллария лишил их возможности жениться на девушках подобающего потомкам Диокта происхождения и, что самое важное, возможности занять почти любую государственную должность. Имущественный ценз не перепрыгнешь, а деньги Кастам взять неоткуда, все уплыло к Илларию. Когда-то Вителлий даже ухлестывал за Данетом – из-за должности претора Бринии, скорее всего, – и остер почти что выбил требуемую должность у императора. Ему хотелось досадить Илларию, потому он и взялся помогать Вителлию, и интрига последнего, пусть и неудавшаяся, заставила уважать братца протектора. После Данет узнал, что под шумок Вителлий давно сколотил приличное состояние, но отчего-то продолжал тратить свою жизнь на борьбу с Илларием. Хм, странно.

– Позвольте напомнить вам, гордые ривы, о чем ныне пойдет речь в этих стенах, – на трибуне уже стоял сенатор Кассий. Возле него громыхал железом Друз, и с усталой благожелательностью улыбался принцепс Гней Лориа-Динор. – Подлые рабы, именующие себя жителями провинции Кадмия, избрали себе вожака, некоего Дилана, по прозвищу Длинный Нож, и нагло попирают закон. Да будет ведомо вам, гордые ривы, что недавно нами получены сведения, говорящие о поддержке, кою оказывают этому Дилану некоторые слишком поспешно оправданные преступники.

Сенатор откашлялся. Данет отпил вина, но странный жгут внутри его тела привычно натянулся. Неужели Кассий обвинит Иллария и Севера повторно? И Данета заодно? Похоже на то!

– Я предоставлю слово моему давнему соратнику, с коим делили мы великие битвы и великие победы. Он лучше моего расскажет вам о бесчинствах, творимых в провинции Кадмия. С твоего позволения, принцепс? – Кассий шагнул назад, давая место на трибуне стратегу Друзу. Принцепс вяло кивнул. Неудивительно – при апатичности Лориа-Динора, тот и говорящей жабе слово может дать, главное, чтобы ему заплатили вовремя... ну, или напугали как следует. Ладони горели, Данет заставил себя ослабить хватку на подлокотниках. Спокойней. Что такого может рассказать Друз о бесчинствах кадмийцев – такого, что еще не слышали в этих стенах? Если что-то пойдет не так, и партия военных перегнет палку, на трибуну должен будет выйти Камил Вестариан – дабы изложить контр-доводы, исправно вдалбливаемые ему вольноотпущенником за вечерними беседами…

– Я воин, – грубое лицо, складки у рта, железо доспехов, тяжелая загорелая кисть на рукояти меча – Друз сам был Войной. Жгут хлестнул неумолимо, сдавливая внутренности, и Данет почувствовал, как запылало его лицо… песчаные духи, да он же вот-вот кончит! – и не буду говорить долго. Смотрите! – стратег, сделав стремительное движение, поднял на вытянутых руках какой-то куль и вывернул его содержимое на трибуну, на алый ковер…

Так. Отменный ход. Триумф! Ну же, Камил, не дай им отобрать у тебя консульскую бляху, доходы Кадмии и мое тело! Отрубленные головы и пальцы еще ничего не значат. Это всего лишь свидетельство жестокости кадмийцев – но усмирить варваров сможет и Вестариан… точнее, Камилу нужно доказать, что сможет. Бледные, со следами запекшейся крови, с синими отметинами гниения, человеческие лики глядели на отцов-сенаторов, а отрубленный палец, казалось, показывал прямо на Данета. Остер услышал шорох в соседней ложе и, спрыгнув с высокого кресла, вскочил на приставную лесенку. Юний давно мог приказать заделать смотровое отверстие, но не стал… Золотая с сильной проседью корона волос, жесткий профиль истинного рива... ты сам был рабом, Юний Домециан, таким же рабом, как я. Я обыграл тебя один раз, обыграю и сегодня. А если не сегодня – так завтра, помни. И сколь не сохраняй надменное спокойствие, а ты боишься, Юний…

– Сенар! – командир коммов Шараф появился за спиной, помог слезть с лесенки. По залу уже несся испуганный вопль:  сенаторы, точно малые дети, боятся крови и отрубленных голов. Сейчас будет второй акт представления. Но отчего молчит Камил? Остер принял из рук Амалу кубок с вином. Жгучие темные глаза комма не отрывались от его коленей. – У сенатора Кассия был процед.

– Какой процед? – переспросил Данет, привычно поражаясь спокойствию Шарафа и его изворотливости.

– С площади Трех Бдящих, сенар. Рыженький такой, приятный мальчик, попка хороша, сенатор купил его за два рира и привел к себе. Раб сенатора уже вывел мальчика из дворца и....

Сраный жасмин. Проклятье. Туест дост![8] Дурак несусветный!

– Амалу! – рявкнул шепотом Данет. – Давай бегом! Посмотри, чем занят сенатор Камил Вестариан!

Комма сорвало с места, а остер залпом допил вино и повернулся к Шарафу. Видно, Кассий слишком увлекся и пропустил час назначенной встречи, а потом – что? Спрятал мальчишку под ткань на лежанке? Жасминовую мазь процед, очевидно, принес с собой – мальчик брал за услуги немало и мог себе это позволить, – а один остерийский дурак принял запах за намеренное оскорбление. Просто чудесно. Недаром говорят: «кого отодрали в зад, у того при виде табуретки делаются корчи». А ведь Кассий хотел с ним договориться, предлагал компромисс!.. А теперь военные пустили в бой тяжелую конницу, Кассий счел его враждебность и бестактность таким же объявлением войны, как сам Данет – запах жасмина. Знал же, что сенатор не мелочен, и придумал историю… хотя, если Камил не подведет, еще можно что-то исправить...

Комм Амалу протиснулся в дверь с невиданной для такого гиганта грацией:

– Сенар, сенатор Камил Вестариан блюет у себя в ложе, – низкий голос, недоуменная интонация. Ну да, где уж комму-кадмийцу понять, отчего может блевать при виде отрубленных голов тот, кто выставил свою кандидатуру на пост консула!

– И долго он еще будет блевать, как думаешь?

Амалу основательно поразмыслил и ответил:

– Рабы и друзья приводят сенатора в порядок. Но минут пять еще поблюет, думаю.

Шараф, несмотря на сердитый взгляд Данета, прыснул в кулак. Все верно, Вестариан-младший в качестве стратега – смех один, но именно такие кандидатуры чаще всего и проходили. Трусливый щенок безопасен для большинства, включая кадмийских варваров. На трибуне, рядом со стратегами и принцепсом, уже стоял хилый юноша и под общий стон сенаторов о чем-то заунывно повествовал. Данет не стал слушать, как юношу – свидетеля и жертву расправ кадмийцев – изнасиловал тот самый предводитель, Дилан Длинный Нож, как потом вожак бунтовщиков отдал на потеху своим воинам и его, и его сестру с матушкой. Спросить бы, как парню удалось сбежать от варваров – с разорванным-то задом! – но блюющему Камилу не до таких мелочей. Точно такие же спектакли устраивали во время процесса над самим остером и Илларием. Вот только страдающих юношей и дев там насиловали сначала лонги во главе с Севером Астигатом, потом солдаты консула-изменника, а под конец и сам Каст. Сенатор Кассий, помнится, в этом акте устроенной Юнием драмы захохотал в голос, сорвав балаган…

– И вот Дилан, связав меня после насилия, велел поджечь и наш дом, и другие дома… А соседа моего Мурсия и сыновей его, изнасиловав, продали как рабов… Наш цветущий город горел восемь дней, в течение коих я был в плену у варваров, и насиловали они меня…

И как, понравилось?! Обрывки воя юноши донеслись до Данета уже на внутренней лестнице. Сейчас бы спросить, где это кадмийцы продавали пленников, если ближайший невольничий рынок находится в Риер-Де? До Лонги рабов еще нужно перетащить через горы. Высотой горы эти, правда, не отличаются, но где доказательства того, что союзники позволят продавать на своей земле рабов-имперцев из Кадмии? Болван Камил, овца трусливая!.. Почему, ну почему закон запрещает говорить в Сенате кому угодно?! Проклятые ривы, чтоб города и села их сожрала… нет, нельзя! Нельзя призывать такое проклятье, слишком страшным было то, что являлось Данету Ристану в кошмарах…

Вестариана он увидел с площадки гостевых лож. Аристократ был не просто бледен – зелен, и от него наверняка премило воняло. Утонченный Лориа-Динор многозначительно сморщился и поднес к лицу платок.

– Гггг-ооордые ррр-ииивы! – Камил не справлялся с заиканием. Кассий услужливо подал аристократу кубок с водой, и тот, благодарно кивнув, выпил. Осел! Если в зале Сената еще остались сомневающиеся в том, что Вестариан не может быть консулом Кадмии, не может защитить всех «насилуемых варварами» юношей, то теперь таких точно нет.

– Я перейду бурный Сикандр и остановлю варваров, грабящих землю нашу…

Заикаться Камил перестал, но что он нес, о духи песка! Данет, прикусив губу, смотрел на провал своего ставленника. Друз, все еще стоящий на ораторской трибуне, гоготнул и переспросил:

– Что перейдешь, благородный Камил? – да-да, самые талантливые политики часто говорят «я – воин». Феликс тоже так говорил, а кто разбирался в интригах лучше него? Разве что Юний. – Сикандр? Ты сказал, Сикандр?

– Да, Сикандр! – взвизгнул Вестариан. Данету стало совершенно ясно: если военные сейчас обвинят его в предательстве, дело точно кончится еще одним судом. Мало того, что Камил напрочь позабыл о вдалбливаемых ему аргументах – обвинить военных в сговоре и уже начавшейся дележке земель Кадмии, – так еще и перепутал речку в Южной Лонге с рекой Кадмии, Синайсом. Потрясающе.

– Ты собрался воевать с племенем нойров, благородный Камил? – сладко улыбаясь, вставил Кассий. Послышались смешки. Дольше медлить было нельзя – пусть консульская бляха не достанется Вестариану, но еще есть возможность не отдать ее Друзу. Судя по мычанию, Камил не только не понял, как ошибся, но и смысл вопроса не уловил… Данет оправил на себе тунику винного цвета и такой же плащ и степенным шагом двинулся к ложе Вителлия Каста, слыша за спиной размеренную поступь коммов.

Брат протектора Лонги явно наслаждался представлением. А уж как сейчас наслаждается Юний! Представив себе надменную усмешку на крупных губах, Данет распахнул низкую дверь и кашлянул:

– Благородный Вителлий, есть разговор.

Каст обвел взглядом своих гостей – да только эта ложа стоит в год больше заверенного дохода Вителлия! – и кивнул:

– Входи, мудрый Данет. Брат, оставь нас.

Корнелий Каст и непонятного рода девица с открытой грудью тут же вышли, а Вителлий указал Данету на обитое мягкой тканью кресло. Два плута всегда поймут друг друга, верно? Долой церемонии, на них нет времени!

– Я обещаю поговорить с императором о должности претора Бринии нынче же ночью, – отчеканил остер. – Тебе, должно быть, известно, что она и сейчас вакантна, и носящий венец в раздумьях…

– Ты говоришь это уже третий раз, любезный и мудрый Данет, – пропел хорошо поставленным голосом Вителлий. – За спасение твоего щенка мне нужно нечто более существенное, чем пустые обещания…

– И что именно? 

На трибуне слышались визги Камила, задавленного двойным натиском Кассия и Друза.

– Я проиграл внушительную сумму…

– Сколько?

– Тридцать тысяч риров.

– Плачу.

Проиграл или не проиграл, а хотя б ничья с Юнием стоит и не таких денег. Не говоря уж о недовольстве карвиров, собственных доходах и собственной шкуре.

– Что нужно говорить? Быстрее! – Вителлий прыгнул к бортику ложи, распахнул занавеси и открыл створки. Властный голос понесся по залу:

– По праву крови Диокта! – Счастье еще, что потомки Счастливой Куницы имеют право говорить в Сенате и перед императором без разрешения. – Слушайте меня, гордые ривы!

Каст еще не знал, чего от него потребует Данет, но уже ринулся в бой. На миг перед остером мелькнул гордый профиль на монете времен после Ночи Наказания. Гай Каст – стратег и патриот… смешно.

Гней Лориа-Динор не успел кивнуть, давая слово Вителлию, сенатор и стратег не поспели стереть с лиц улыбки, как Данет сел прямо на пол рядом со стройными, обутыми в дорогую кожу ногами брата протектора и четко, но тихо произнес:

– Гордые ривы, как понять, что стратег Друз, пользуясь благосклонностью нашей повелительницы и своей сестры, равно как и извечным нелюбопытством женщин к денежным делам, заочно приобрел в Кадмии земли на полмиллиона риров? Поместья и пашни записаны на имя императрицы Мелины, а десятую часть дохода благородный сенатор Кассий уже считает своей. Как понять сие, спрашиваю я вас?

Вителлий быстро сдвинул брови, но Данет показал ему пергамент из небольшой сумы на поясе – там были расписки и другие доказательства. Каст кивнул и рявкнул:

– Гордые ривы, как понять, что стратег Друз…

Через час оба – и вольноотпущенник,  и аристократ – взмокли, как мыши, зато голосование началось при неблагоприятных условиях для обоих кандидатов на должность консула Кадмии. Данет пил вино, принесенное коммом, и представлял себе, как Юний внизу грызет костяшки пальцев – водилась за врагом такая привычка. Вителлий, утирая пот со лба, смеялся над бешенством партии военных – они после провала Камила не ожидали отпора, того, что кто-то ткнет им под нос собственные темные делишки. Бронзовый диск пропел трижды, и принцепс поторопил счетчиков голосов.

– Шараф, посмотри, куда несут урны.

Комм кивнул и выскочил за дверь. Данет попытался размять затекшую спину. Только бы Вестариан не нашел его сразу после заседания и не принялся требовать расплаты за неслучившуюся победу…

Итоги объявили через два часа – вечно шестьсот голосов считают, будто шесть тысяч! Но подвоха на этот раз не было, комм проследил, а ведь подтасовка голосов – обычное дело. Голос принцепса Лориа-Динора звучал глухо и раздраженно. Конечно, принцепс хотел того же, что и Данет – чтобы бляха досталась Камилу, знатнейшему из знатных… но так провалиться, немыслимо! Жасминовый разгром. Квинту Иварийскому понравилась бы метафора.

– …Сим объявляю, что десять кадмийских легионов получает под свою руку благородный Онлий Друз! Онлий Друз, сказал я! Такова воля Сената и народа Риер-Де, склоните головы! Но должность консула провинции Кадмия пока вакантна, вакантна, гордые ривы, ибо есть сомнения в чистоте намерений благородного Друза. Покуда мы их не разрешим, стратег будет воевать во славу империи, не имея почетного знака отличия.

Лучше, чем ничего. После отрубленных голов Кладию не хватит смелости протестовать – император, как и все, понимает, что лучше Друза варваров не усмирит никто, – но и бляху он Друзу не даст. А там видно будет, все же временный стратег еще не консул… Данет кивнул Вителлию, мимолетно насладившись выражением жадности на лице, так напомнившем о протекторе Лонги. Получишь ты свои тридцать тысяч, честно заработал! Благо, по самому Данету военные ударить не решились, но кто знает, что будет дальше? И что писать карвирам? Им придется повертеться с кадмийскими легионами и братом императрицы… Едва выйдя из ложи, остер наткнулся на Вестариана – видно, тот повсюду его искал. Понимает ли дурак, что загубил отличное дело? Не будь его собственной вины, Данет бы, верно, просто прошел мимо молча, но теперь все же остановился, когда Камил схватил его за рукав:

– Данет, я ждал тебя… Как же так?! Ведь ты обещал, что я стану консулом!

Спесивый трус еще и обвинял его. Как похоже на гордых ривов. С трудом сдерживая отвращение, Данет шагнул в сторону.

– Прошу тебя, благородный, не удерживай меня. Носящий венец ждет, –  наверное, нечто было в его лице, потому что Камил заорал на всю галерею:

– Гнусный раб! Подстилка! Ты поплатишься!

Понадеявшись, что спину он держит достаточно прямо, Данет Ристан неспешно ступил на алый ковер и пошел прочь. Следом печатали шаг кадмийские коммы.

Львиная дорога. Летний императорский дворец

По преданию, император Лукреций въехал в свой дворец верхом на льве, а после провел с хищником ночь. Многие имперские сказки заканчивались постелью, и Данет про себя развлекался мыслью: что было бы, предпочти первый император осла? Каждый раз, проезжая по вымощенной темно-багровыми мраморными плитами дороге, где на каждом шагу подстерегал хищник, вольноотпущенник содрогался от сжимающего внутренности ощущения – Львиная дорога всего лишь призрак, тень былого величия, и плиты ведут в никуда. Он помнил, как попал сюда впервые – в закрытых носилках, рядом бежали два дюжих раба Юния, готовых в любой момент пресечь протесты покупки. Тогда ему показалось, что они будут идти по этой дороге вечно и в конце концов доберутся до Дома теней…

Мертвые львы, столетия назад застывшие в грозном величии, темные плиты, высокие стены из такого же багрового мрамора – по краям дороги, ало-золотые преторианцы в нишах между статуями зверей… И низкое, душное небо. Умирающее великолепие, никому не нужная мишура. Откуда такие нелепые мысли? Летний дворец красив, никто не может похвастаться подобным. На родине Данета архонты жили в приземистых домах из желтого песчаника, а союзники из Лонги, говорят, правят в деревянном городе. И только цари Абилы соперничают с Риер-Де – сине-зеленый дворец Арамея божественно хорош, но он не может быть лучше дворца Львов. И все равно странное, гнетущее чувство не желало уходить. Коммы тоже притихли, даже Шараф перестал улыбаться, Шараф, его веселый, ручной убийца. Кадмийца должны были казнить за грабеж и убийство без малого полсотни человек – беглый раб засел на Санцийской дороге и грабил путников, – но Данета потрясли мужество и сила варвара, и вольноотпущенник вмешался. Заплатил за Шарафа три тысячи риров и ни разу не пожалел о тратах, даже когда дал рабу вольную. Присутствие коммов привычно успокаивало: если что-то пойдет не так, кадмийцы перережут глотку хоть Юнию, хоть императору и вытащат хозяина из дворца. Данету нужно было в это верить, иначе он не сможет войти под тяжелые своды, в беломраморную опочивальню Кладия, где у входа стоят очередные львы. А приходилось – каждую ночь. Каждую ночь девять лет подряд. Духи песка отвернулись от сына купца из Архии. Впрочем, он лишь раз в жизни просил их о помощи – когда уехал Феликс. Духи не ответили, и Данет не пытался больше вымаливать милость у капризных божков. Просто так говорят…

– Посмотри, сенар! – командир коммов ткнул пальцем в сторону статуи льва с непомерно большой терракотовой гривой. Табличка у постамента гласила, что хищник сей установлен здесь в память о походах императора Аврелия Лорки в незапамятном и счастливом 455 году от основания Отца городов. За ухом льва мелькнуло что-то желтое – словно огненная искра в темном провале. Неужели роталис?[9] Оттуда здесь?

– Достать? Амалу!

Младший комм спрыгнул с коня и, не обращая внимания на преторианцев, забрался на постамент. Напряглись литые мускулы на обнаженных бедрах. Амалу красив – у кадмийцев это редкость… Шараф выкупил мальчишку с торгового судна, где тот был гребцом, а по ночам, скорее всего, грел команду. За четыре года, проведенных рядом с Данетом, озлобленный юнец превратился в умелого воина. Действительно роталис – огненные лепестки в широкой ладони. Кто же оставил цветок у льва? Как непочтительно! На Львиной дороге не место ничему живому.

– Спасибо. Давай сюда.

Амалу встал на колени, склонил голову, протягивая цветок, и тут же поднялся стремительным танцующим движением. Как жаль, что нельзя взять роталис с собой к императору, Юний непременно заметит. Нельзя показывать врагам, что ты живой человек... так, кажется, говорил Север Астигат? Слова варвара Данету передали давным-давно, и каждый раз остер поражался их точности.

– Вы пойдете со мной, а Ритас, Белор и Каи пусть ждут на Пурпурной лестнице, – приказ, отданный по-кадмийски, оба комма выслушали с невозмутимостью богов... или убийц, что часто одно и тоже. Впрочем, в мере предосторожности не было ничего нового. Пурпурная лестница – великолепное средство для бегства, там множество потайных дверок и широких окон… вот только бежать Данет не собирался. Он собирался выиграть.

****

Стража пропустила его мгновенно. Центурион, не разжимая губ, шепнул, что Юний и императрица находятся у повелителя уже больше часа. Отлично! Данет намеренно задержался в зале приемов, привычно отмечая каждый жест, взгляд и слово любого встречного. Будем надеяться, Юний и Мелина уже достаточно надоели носящему венец. Юний станет твердить о Кадмии и консульстве, императрица – требовать денег и почестей своему новому любовнику, на этот раз – в виде исключения – отнюдь не рабу. Старший зять правящей четы, надо думать, знал, что впридачу к доченьке придется ублажать и маменьку. Что ж, Мелина все еще очень хороша.

Ее-то Данет и увидел первой. Повелительница Риер-Де возлежала среди затканных золотой вязью подушек, накручивая на палец черные пряди – ни дать ни взять юная девушка. И одета императрица была под стать собственным дочерям – низкий вырез нежно-голубого платья, пояс на талии, а не под грудью, как положено матронам... явно торопится на свидание. Данет, может, и восхищался бы Мелиной – его всегда приводила в восторг ее неуемная жажда жизни, – но императрица невзлюбила вольноотпущенника с первого взгляда, и он знал отчего. «Остерийская пустышка»  – так назвала Мелина новое увлечение супруга девять лет назад, когда, ворвавшись рано утром в спальню Кладия с очередным требованием, застала Данета в императорской постели. «Скажи-ка, Кладий, этот мальчик хотя бы раз делил ложе с женщиной? Сомнительно! Пустышка, посвященный Инсаар,[10] да к тому ж еще и остер… Остерийская пустышка. Прогни его! Он не поможет в твоих начинаниях, не так ли, Юний?» Тогда измученный разум нового императорского раба не мог постигнуть ни глубину удара, ни суть последовавшей за ним ссоры. Обвинив Данета в бесплодии, императрица ударила мужа по самому больному, но ошиблась. Впрочем, она частенько ошибалась, если рядом не оказывалось Юния или очередного любовника, наделенного хоть какими-то крохами ума. Мелина не учла, что новые «мальчики» попадают в постель повелителя лишь с ведома и разрешения Домециана, а ей в те поры не полагалось знать о попытках Кладия зачать дитя.

Хм, прошло девять лет, и он может думать об отвратительном спокойно, страшная вещь привычка. А тогда императорская чета сцепилась, подобно базарным шавкам, а Юний пресек все попытки Данета выбраться из постели и встать на колени перед Мелиной. Юный раб так и остался сидеть на смятых покрывалах, опустив гудящую от снадобий Домециана голову и содрогаясь от отвращения и отчаянья. Каким жалким он казался себе теперь. Подумаешь, эка невидаль – зачать мужчине ребенка! Мы стараемся на благо рода Мартиасов и империи вот уже много лет, и у нас почти получилось! Не пройдет и века, как получится совершенно… Инсаар благосклонны и милостивы! Мать-Природа, Величайшая Заступница, будь ласкова и добра… сегодня тоже будем стараться – если доживем до ночи, конечно.

– Дорогой мой! Я ждал тебя, – ну, так и есть, Юний и императрица уже успели наскучить Кладию сверх меры. Нет, Данет не обольщался: император любил Домециана и жену, любил так сильно, насколько был вообще способен, а приблудному остерийскому щенку приходилось отвоевывать каждую милость с боем. Выгрызать место в сердце повелителя и у его трона – собственными зубами и чьими-то жизнями. Но «пустышка» не раскаивался и не жалел. И теперь вспыхнувшая в светлых глазах Кладия радость явственно сказала: не приходится сомневаться, «мальчик» сделался необходимым, его место рядом, по крайней мере носящий венец ждет его… Глядя на редкие, влажно блестящие волосы императора – смазался своим любимым абильским маслом, но хоть жасмином не воняет! – странную, совершенно без морщин кожу и подкрашенные розовым губы, Данет приказал себе не питать напрасных надежд. Он нужен Кладию лишь до тех пор, пока исправно служит, только и всего. Пока не попался на чем-то неблаговидном. Зато когда – и если! – попадется, Юний сможет убедить императора в чем угодно в считанные минуты. Тот, кто удержался на венценосном ложе и у трона в течение тридцати лет, способен на все.

А теперь пусть трепещут ресницы – от едва сдерживаемой радости, и вздох сорвется с губ, и вот уже светлые водянистые зрачки расширились, потемнели. Кладий хочет своего «мальчика», еще как хочет!

– Я не мог дождаться, повелитель, когда кончится это скучное заседание! Так спешил к тебе, но Кадмия…

И беспомощный взгляд – снизу вверх. Юний чрезмерно подчеркивал, кто в этой постели всегда сверху, и почти погорел на том, Кладия начало раздражать… А остер всегда послушен, всегда счастлив видеть и обнимать, всегда ждет от повелителя мудрого слова и помощи. Только такую роль и следует играть. Мелина поджала губы – ничего, долго она не продержится, снова разозлится; а Домециан усмехнулся – жестко, весело. И этот почти неуловимый оттенок поощрения унижал более всего. Имперец все еще считает его мальчишкой, которого можно опоить зельями, отыметь всласть, а после поучать на испачканных семенем шелковых простынях, дергая за ниточки слабости… Ты сам дал ему повод так думать! Проклятье. Иногда Данету приходило в голову, что сильнее всего он ненавидит Юния за свои невольные стоны настоящего, а не сыгранного наслаждения, за собственные руки, сжимавшиеся на плечах имперца, за горячий шепот прямо в губы… Чушь какая! Юний ничем не отличается от всех его любовников, и Феликс тоже. Да и любовников было не так уж и много, и со всеми он ложился лишь для дела или потому что не было выбора… а будь у него выбор, Мелина не смогла б обозвать его пустышкой… но, правду сказать, в юности Данет просто не успел захотеть женщин, а теперь и сам не знал, для чего нужна другая сторона Любви. Поздно менять вкусы в его годы, все уже поздно… кроме смерти Домециана.

– Только не о Кадмии, прошу тебя! – Кладий привстал, давая Данету место рядом. Туника сползла вниз, обнажая костлявое плечо. Хм, а Юний сидел в кресле, с чего бы? – Друз все там решит…

– Ничего он не решит, ему не дали место консула! – ну конечно, Юний уже обработал Мелину, и та поперла в бой за интересы братца. – Благодари своего пустышку, хэми! Брат страшно зол, говорит, что не ожидал от тебя такого.

– Друз сердит? – испуганный император – не такое уж редкое зрелище. Всю свою жизнь Кладий Мартиас боялся гнева подданных. И люто ненавидел помянутых подданных за свой страх.

– Конечно, Друз сердит, – негромкий голос и сияние золота в пышной гриве. Данет знал, что Юний ненамного моложе Кладия, чье пятидесятипятилетние империя справила совсем недавно, но Домециану столько не дашь. Тридцать пять от силы – и то лишь из-за обильной седины, которую имперец и не думал закрашивать. – В качестве консула он мог бы собрать ополчение, а так распоряжается лишь своими легионерами. Я уж не говорю о налогах. Решение нашего милого мальчика лишило империю победы в Кадмии.

Данет восхитился против воли. Расставить нужные акценты – умение, которому учатся всю жизнь, но у него великолепный учитель. Сегодняшнее заседание отнюдь не лишило Друза и Юния с Мелиной огромных доходов провинции, вынудив скрывать свои делишки, о нет! Лишило империю победы, вот так.

Кладий беспомощно оглянулся на Данета. Императору смертельно не хотелось говорить о Кадмии и еще меньше хотелось ссоры. Этим нужно воспользоваться:

– Кстати, о доходах и налогах, – в противовес Юнию, Данет постарался говорить как можно восторженнее – он ведь «милый, глупый мальчик», да-да! – Не подскажешь ли, господин мой Юний, отчего земли вокруг Керты[11] и на берегах Синайса записаны на повелительницу нашу, а не на тебя или Друза? Знает ли об этом драгоценная? Прости меня, повелитель, но интересы твоего семейства для меня важны… вот посмотри!

Кладию нравилось, когда любовник зовет его повелителем – это возвышает, и совсем не понравится копаться в свитках, приготовленных для сегодняшнего заседания... Ничего, главное – дать понять Мелине, что ее надувают. Быть не может, чтобы Юний стал делиться добровольно. Данет быстро развернул пергамент с картой, где купленные на имя императрицы земли урвали у Кадмии изрядный кусок, и протянул его женщине.

– Юний! Ты сказал мне, что купишь всего лишь триста риеров вокруг Керты! И что доход будет идти мне. Мне нужны деньги, разве ты не знаешь? – Мелина не была глупа, отнюдь, какое счастье! Просто слишком несдержанна.

– Я сказал тебе, драгоценная, что куплю три тысячи риеров вокруг Керты, а еще земли по левому берегу Синайса, около поселения того самого Дилана Длинный Нож, а ты забыла, – Домециан говорил совершенно невозмутимо и даже улыбался, но Данет слишком хорошо его знал. Рука имперца на кованном поясе замерла на миг, потом пальцы обняли пряжку, сжались. Данету хотелось услышать из уст врага: я тебя ненавижу, сдохни! Прямо и откровенно. Это стало бы признанием, что «остерийская пустышка» чего-то да стоит, но Юний продолжал считать его щенком, коего можно стереть в пыль в любое мгновение. В ночь перед вынесением приговора Сената, четыре года назад, Домециан подошел к Данету вплотную и прошептал, улыбаясь сухими крупными губами: «Если будешь ласков и послушен в нашу последнюю ночь, я велю передать тебе яд перед казнью…» Данет дрожал с головы до ног, странный жгут в теле натянулся до предела, голова кружилась, а Юний все не отходил. Потом бросил с непонятной горечью: «Жаль будет… такую красоту».

Мелина уже кричала, а он и не услышал. Ненависть застит разум не хуже любви, хотя ему-то откуда знать разницу?..

– Ты врал! Заставил меня поставить подпись на этих твоих купчих, а сам нахватал себе земель!.. Кладий, говорила я тебе, что они грабят нас в Кадмии – в точности как твой драгоценный племянник, ограбивший нас в Лонге и Перунии? Ты мне не верил? Вот, полюбуйся теперь!..

Видно, забыв, что именно Данет передал ей карту купленных земель, императрица швырнула свитком в него, не попала и, вскочив с кресла, заметалась по спальне, точно ужаленная. Черно-голубой вихрь из развевающихся лент и длинных волос замер возле Кладия, и император Риер-Де съежился. Данет пожал плечами. Все скандалы в их семействе проходили одинаково – ну, почти все. Иногда удавалось наносить удары, которые не забывались, несмотря на внешнее примирение. Кладий так и не простил Мелине угрозы убить каждого их ребенка, родившегося мальчиком, не простил и насмешек над «Великим чудом» предстоящего зачатия, а сама императрица не могла простить мужу убийства Луциана Мартиаса, ее младшего сына.

– Дорогая, – голос Кладия дрожал, гладкое лицо приобрело то выражение, какое придворные льстецы называли «доказательством истинной чистоты», а чернь прозвала проще: «хэми» – куколка, болванчик. И впрямь, безвозрастное и в то же время удивительно старое лицо императора напоминало лики деревянных кукол для ребятишек, что в изобилии продаются на мостах через Тай. – Начато расследование Сената, все непременно выяснится…

Мелина захохотала – высоко, дерзко. Даже Юний не смел держать себя так с императором, но аристократка из рода Друзов позволяла себе все:

– Засунь свое расследование в безволосый зад этих лгунов! И в свой собственный можешь тоже…

– Драгоценная! – Юний попытался ухватить императрицу за локоть, но та, вырвав руку, кинулась к окну. Круглое, еще свежее лицо женщины дрожало от гнева, и Данет уже не в первый раз подумал, что для Мелины погоня за роскошью и красивыми жеребцами в постели стала заменой всему, чем должна была наполняться жизнь – семье, дому, детям… хотя, собственно, что можно знать о тайных желаниях женщин, никогда не обладая ни одной из них?

– Вспомни, кто дал тебе повод сомневаться во мне и супруге? – тон Домециана не изменился ни на гран – все та же небрежная мягкость. – Данет, на каком рынке ты подхватил эти сплетни? Все земли, купленные мною в Кадмии, отойдут носящему венец, как только твой брат, драгоценная, приведет варваров к покорности…

Нельзя дать ему возможность продолжать! Иначе сейчас императорская семейка поверит Домециану, как привыкла верить, несмотря на все усилия.

– С каких это пор заверенные свидетелями купчие стали рыночными сплетнями? Повелительница наша должна знать, что тобой, господин мой Юний, потрачено без малого полмиллиона риров, и печати на свитках – подлинные. А делиться ни с кем ты не собирался. Пусть носящий венец убедится! – Данет сунул Кладию под нос свой самый убийственный довод – письмо помощника претора Кадмии, бывшего командира императорской охраны, чей почерк был прекрасно известен. Император поднял на Данета глаза, укоряя без слов, но послушно уткнулся в четкие строки.

– Паскуда, –  императрица зарычала под стать грозным хищникам, – насвистел мне в уши! Да чтоб я еще раз!.. Уйди с дороги, пустышка!..

Мелина пронеслась мимо Данета и вновь остановилась возле мужа, заглянув тому через плечо. Вырывала из его рук свиток – хвала Инсаар, всего лишь копию! – и тряхнула перед носом Юния:

– Если завтра мой казначей не получит мою долю, ты поплатишься. Ты понял, Юний? Не советую играть со мной в такие игры! – секунду Домециан и Мелина пожирали друг друга глазами, и тут раздался невыносимо тонкий… писк, вопль? Каждый раз эта способность императора поражала остера до глубины души. Хотя... давно пора привыкнуть, и он сам сделал все, чтобы сорвать крышку с котла злого духа.

– Твою долю, брехливая сучка?! Вон отсюда! Данет, Юний, мальчики мои, вы же мне обещали… Данет!.. Зачем ты писал помощнику претора?! Для чего, отвечай?! – Кладий, вместо того чтобы встать, как сделал бы на его месте любой, забился дальше в подушки и выставил перед собой скрюченные пальцы. Самым сильным чувством императора был страх, никогда не стоит об этом забывать. Вольноотпущенник поднялся на ноги и тут же медленно опустился на колени перед ложем:

– Повелитель, единственным моим побуждением было доказать тебе, что супругу твою и тебя самого обкрадывают. Не могу сказать со всей уверенностью, что это делалось по приказу Юния Домециана, но доказательства…

– Да-да, – сухой смешок с оттенком ярости – все-таки пробрало его, мразь эдакую! – Наш мальчик радеет о твоем благополучии. В деле с Лонгой он радел точно так же – и погляди, что из этого вышло…

– Молчать! – Стража за дверью лязгнула железом. Ничего, все равно не войдут,  даже если кого-то из них зарежут. – Я приказал никогда не поминать о том процессе в моем присутствии. Вы обещали мне, вы оба!.. Мелина, немедленно уходи. То, что происходит – не для женских ушей…

– Конечно, не для женских, – императрица уже успокоилась и теперь смотрела на мужа, словно на клубок копошащихся червей. – Сейчас твои милые мальчики зальют тебе уши ядом, а зад – семенем, и ты станешь лизать им яйца… берегись, Кладий, они тебя погубят, а я не желаю тонуть вместе с вами.

– Драгоценная! Я все улажу, – Юний встал, расправил плечи, тряхнул золотой львиной гривой. Данету на миг показалось, что время повернуло вспять, что он вновь юный раб, замирающий от ужаса и восторга перед тем, кто стал бы куда лучшим императором…

– Улаживай. На рассвете я уезжаю в Иварию, а оттуда морем в Сфелу, – императрица двинулась к двери, не взглянув больше ни на кого. Она уже не раз сбегала вот так, а потом как ни в чем не бывало писала с дороги и требовала выслать денег.

– Мелина! – император все не мог набраться храбрости выбраться из-за заслона подушек. – Если с тобой поедет наш зять, ничего ты не получишь!

– А ты завидуешь, что меня будет брать настоящий мужчина, а тебя – твоя пустышка?

Кладий только зашипел сквозь зубы, а его жена приказала громко:

– Факелов! – высокие двери распахнулись в миг, в комнату ступили преторианцы, и Данет увидел, как побелели костяшки пальцев императора. – Удачи тебе в попытках понести дитя, Кладий. Надеюсь, родишь сразу тройню!

Высокий, издевательский смех все еще звенел, а Данет чуть шевельнулся – жесткий ковер натирал голые колени.

– Вы обещали мне! – вот сейчас император зарыдает. – Обещали не ссориться… иначе она вместе со своим ублюдком и братцем лишит нас трона… она давно это задумала, я знаю… а мне не добраться до ее щенка Аврелия!.. И даже если доберусь, что толку?! Ну что молчите? Убить ублюдочного мальчишку, а Друз сговорится с Кастом, и что тогда?! Не молчите!

Это было настолько знакомо, что Данет почти не слушал. Ему удалось поссорить императрицу с Юнием – пусть на время, заронить у императора сомнения относительно кадмийских делишек его старшего любовника, а слушать перечисление алчущих трона Риер-Де совершенно не обязательно. По мнению Кладия, его падение и верховную власть спали и видели во сне Аврелий Парка Мартиас, сто лет назад высланный в Перунию, Илларий Каст, сидящий в Лонге, Онлий Друз, отбывающий в Кадмию, и еще с десяток человек, включая Арамея Абильского, Севера Астигата и главу нового учения «непокорных»… То, что у большинства подозреваемых в беспрестанных заговорах не было ни желания, ни, главное, возможности захватить трон Риер-Де, носящего венец не убеждало. И хорошо. Чем больше у Кладия страхов, тем сильнее ему нужна «остерийская пустышка». Своих любовников император в стремлении покуситься на его власть никогда не подозревал. И верно, разве сможет занять трон проворовавшийся управляющий, сам продавший себя в рабство, или проданный за долги отца остер? Правду сказать, ни он сам, ни Юний не тянули даже на Списки Свободных, не говоря уж о Двадцатке,[12]  а такие вещи в Риер-Де пока остаются неизменными. Но времена меняются…

– Дура, проклятая дура! Она не хочет больше рожать сыновей и не верит в то, что у меня будет ребенок!.. А ведь падет вместе со мной, безумная… Но нет! Я понял, чего она хочет! Она сговорится с Друзом после моей смерти и станет править вместе с ним…

– Брат не терпит сестру, – вставил Юний. Ох, зря! Неужели забыл, что если не дать императору выкричаться, он замучает их обоих до смерти.

– Друз любит власть и ради нее пойдет на то угодно! А вы дали ему легионы Кадмии. Как вы могли?! Вы оба лишь притворяетесь, будто любите меня, а сами плетете интриги, –  Кладий совершенно забыл, что только вчера с обреченной ненавистью говорил: – «Никто лучше Друза не справится с варварами Кадмии и не сможет усмирить союз Лонги, буде союзникам придет в голову начать войну».

– Повелитель, я предупреждал, что нельзя давать в руки Друзу такую силу. Однако благодаря господину моему Юнию, брат твоей супруги получил десять легионов, – стоять на коленях становилось все сложнее. Попробуй сохрани-ка привлекательный вид в таком положении, ха! Хорошо еще, успел переодеться, и на тунике нет следов семени Камила Вестариана. Кладий мог бы заметить…

– А благодаря тебе, мой милый мальчик, Друз не стал консулом и теперь озлоблен сверх меры. Причем злится он на носящего венец, – Юний метил в то же самое, что и Данет:  в императорский страх; но невольно показал врагу лазейку.

– Какое дело носящему венец до злобы подданного? – Если б ему все же выпало стать жрецом храма Возлюбленного Луны, такое высокомерие пришлось бы кстати. – Выслушай меня, повелитель, и будешь знать, как ограничить власть Друза…

Душераздирающий стон прервал его, и Данет понял, что тоже ошибся.

– Вы оглохли? Ослепли и не желаете понимать? Я раз и навсегда запретил вам ссориться! Неужели в собственной спальне мне не найти покоя? Бессердечные! Я так ждал вас обоих…

Подушки явно придется менять – император вымочит их слезами и соплями, точно младенец. А после у него вновь начнется припадок ярости.

– Повелитель, я не желаю ссор с господином моим Юнием, но он отвергает мою любовь! – вот тебе, сволочь. Данет, увидев, как скривился Домециан, убедился, что нашел самые удачные слова за весь день. Ну не вечно ж ему проигрывать, хватит и «жасминового разгрома»! Хорошо б еще зарыдать самому, но на это его способностей уже не хватало, Данет не помнил, когда плакал в последний раз. Кажется, в тот яркий солнечный день, когда брел по улочкам Архии в разорванной окровавленной тунике, сбежав от Донателла Корина, коего уже тогда звали Феликсом – Везунчиком. Доно и в тот день повезло…

– Данет, радость моя, встань! – император наконец выбрался из-за подушек и протянул ему костлявую руку. – Вот видишь, Юний? А ты твердишь, что он тебя ненавидит. Как такое может быть?

Данет поднялся – совершенно легко, хвала духам песка! – и поднес к губам императорскую длань. Кладий тут же потянул его на ложе, и вольноотпущенник благословил про себя комма Шарафа, что трижды в декаду несколько часов подряд гонял своего хозяина по песчаной площадке для упражнений. Иначе ему ни за что не выполнить бы акробатический трюк, какой заставил его проделать император: прямо с пола перебраться через ограждение ложа и гору подушек, чтобы с грацией лесной веи опуститься рядом с повелителем.

– Я желаю, чтобы вы помирились, немедленно! – Кладий требовал от них «не ссориться», даже когда Данета по доносу Юния выволокли из императорской опочивальни – выволокли для суда и казни. Кладий Мартиас весьма ценил мир в своем доме. – Давайте хоть ненадолго забудем о делах. Данет, Юний, мальчики… ну же!

Домециан молчал. Он не мог сломить гордыню, Данет видел это… не мог, несмотря на понимание: лучше сейчас смириться. Когда-то именно Юний научил его искусству прятать сталь и яд в меду, а теперь не мог следовать собственным советам. Так странно… Губы имперца кривились в вымученной улыбке, темные глаза казались озерами расплавленного олова. Ему было больно – совершенно очевидно... но почему?! Отшвырнув неуместные сейчас размышления прочь, Данет поднялся с ложа и, задержав дыхание, распахнул объятья. Коснуться Юния было невыносимо… но если имперец решит отложить выяснение отношений и сделает вид, что подчинился приказу, придется на это пойти. Домециан не трогал Данета вот уже пять лет, с того самого месяца урожая, когда началась история с Лонгой и Кастом…

Тишина – тяжелая, мучительная – повисла в спальне. Данет заставил себя смотреть прямо в красивое, властное лицо. Когда-то он – пусть на миг, пусть на час! – желал этого человека, хотел ему подчиняться, безумие… ни к чему ненавидеть себя за прошлое, разве у раба был выбор? Слишком часто ты повторяешь эти слова, Данет Ристан!

– Лицемерная маленькая дрянь – вот каков наш милый мальчик, Кладий, – тяжелый вздох, спокойный голос. – Он продаст тебя быстрее, чем Каст, Друз и Аврелий вместе взятые. У меня есть дела, повелитель!

Взмах темно-синего с серебром плаща, тихий хлопок двери. Кладий не посмел остановить любовника. Так-то… никогда тебе не перепрыгнуть Юния Домециана, никогда.

Виера. Переулок Малое Охвостье

– Мерзавец! Видно, жучиха-вонючка тебя родила, а потом отцу твоему подбросила. И корми теперь отродье…

Тимранское у дяди давно кончилось, а послать в лавку Дитто Толстобрюхого было никак. То есть совсем никак – дядя Дитто восемь риров задолжал, а чем платить – неизвестно. Дитто больше в долг не даст, времена сейчас тяжелые.

– Дядя, а кто же жучихе ребенка сделал? Жук-вонючка или все ж папаша мой? – Рука у дяди была ох тяжелой, это Мариан с детства хорошо запомнил, а вот в меткости тот после третьей бутылки терял изрядно. Запущенный в голову племянника Инсаар-калье[13] угодил прямо в распахнутую дверь и запрыгал по лестнице…

– Не…сссмей! Про отца так!.. Понял?! Он за Риер-Де погиб, а ты, жучихино отродье... вот же навязался на мою голову… Пшел прочь!

Мариан дядю не винил. Еще и не так нажрешься, если в делах третий месяц застой, а налоги с первого дня месяца цветов опять повышают. Пятый раз за год, между прочим. Вначале повысили пошлину за проезд на Кривой мост, где дядя лавку держал, потом медникам подняли цены на скупку, и те стали драть за свой товар три шкуры, после, кажется, подорожала рыба, и опять чего-то такое сделали, что дядя пил беспробудно. Недолго, правда. Мариану он лавку не доверял – ругался, что племянник с приятелями своими продувными все по кирпичику разнесет. Да что там разносить-то? Сам Мариан пользы в торговле не видел. Непонятно разве: как ни тяни жилы из себя и покупателей, а торговать в Отце городов все хуже. Все так говорили, даже один купец важный. Мариан как-то на Форуме его услыхал, когда бегал на площадь Пятисотлетия с поручением хозяина дома. Тот купец торговал богатыми тканями, возил абильский шелк, но клялся именем Быстроразящих и Матери-Природы нашей, что лучше он в рубище на большой дороге будет милостыню просить, потому как налоги его разорили.

– Твой отец дураком был, вот что! Сидел бы дома, мы б сейчас хорошо жили. Втроем все проще…

– Сидел бы отец дома, я бы сейчас ничего, кроме твоей вонючей лавки, не понимал, –  оборвал Мариан дядю и, поставив суму прямо на грязный пол, быстро вытащил бутыль. Надо же, как дядьку-то прижало, раз брата ругать принялся! – На вот, пей. Что случилось-то?

Дядя уставился на бутылку, как на родную дочь, которой у него вот уж третий год как не было – родами померла. А дядька хоть и ругался, что дочь в подоле принесла, а в семье Раэлов такого отроду не водилось, но внука оставил. Сейчас тот возился за занавесью, не ведая, что начнись голод, его первого в канаву могут выкинуть. Когда Мариан с матерью только приехали в Риер-Де, как раз голод был, и видел он такие трупики маленькие... вдосталь насмотрелся. Мариан матери тогда сказал: лучше б им в Тринолиту[14] вернуться, там у отца в армии друзья остались, помогли б семье ветерана. Но кто же станет слушать мальчишку, еще не прошедшего Ка-Инсаар? Мать и не послушала. А теперь убивалась за гроши хуже рабыни. А дядька и рад – вон присосался к горлышку, ответить не соизволил! – двух бесплатных работников себе заимел.

–  А то случилось, что на улицу нас выкидывают! Ты шляешься незнамо где, а нам отдувайся! Где ты был? Не слыхал, что домовладелец за конуру эту плату повышает? – Демент Раэл, наконец, оторвался от бутыли тимранского, вытер рот и уставился на племянника круглыми пьяными глазами. – А болваны с Большого Хвоста подбивают, вишь, хозяину «праздничек» устроить. Чего захотели, квид верпе опортет?! Мы им «праздничек», а нам виселицы – и то если повезет.

Дядька рыгнул и хлопнул бутылью об стол. Да уж, на Большом Хвосте всегда буйные жили, еще в прошлую голодовку такие «праздники» устраивали страже и хозяевам, что только держись. Самому Мариану тогда раз голову едва не проломили, но кое-что он урвать успел. Водить дружбу с парнями Большого Хвоста было весело, но те времена давно прошли. Хочешь выбраться из грязи, нечего по «праздничкам» бегать, разве что за приличные деньги. Большой Хвост и впрямь Большой – сорок два дома, в каждом по пять галерей; а есть еще Малый Хвост – там тридцать домов, и есть с тремя галереями. А уж Охвостья многие и не считали. Да и что тут у них считать? В Большом Охвостье десяток строений разве наберется, а в Малом – и вовсе пять. Зато их дом аж в шесть галерей, его так и зовут – Шестеркой.

–  И сколько мы теперь платить должны? – За комнату задолжать нельзя, это вам не Дитто Толстобрюхий! Тот разве что сыновей пришлет, чтоб морду набили, а хозяин Шестерки сразу же стражу зовет. И вешали иной раз за долги, и в рабство продавали. Дядя молчал – видно, окосел совсем, седая башка на грудь свесилась. Да что от него толку? Мариан распахнул занавеску, сам не зная зачем. Переодеться все равно не во что, так и пойдет на обряд с ног до головы в меловой пыли – на Санцийской дороге повсюду мел… Мать и любовница дяди смотрели на него с одинаковой обреченной тоской. Так овцы смотрят, ну точно! Он схватил мать за запястье и, не думая, полез за пазуху. А ведь хотел себе ну хоть пару риров оставить…

–  Вот держи. Восемь – долг Дитто отдадите, и еще пятнадцать – за комнату и на еду. Мама? – она молчала, и Мариан устало подумал: а ведь он имя ее забыл, надо же… Отец звал жену Флори, цветочком, но она давно не была похожа на цветок. – Мама, сколько мы должны за комнату? Вдруг еще достану?  Принесу.

–  Должны двенадцать в этом месяце, –  быстро сказала любовница дяди, Цицелла – вот имя дуры этой он помнит, три раза чрез колено! – И лекарю еще, мать твоя хворала…

–  Больше у меня нет. Но я принесу. –  Ребенок у ног женщин вдруг зашелся ревом. И чего ревет? Увидел большого злого дядьку? Ну да, взбесишься тут, но нельзя… Мариан потрепал мальчишку по голове и повернулся уходить.

–  Рини, ну куда ты? – мать не плакала, она вообще была как деревянная. –  Побудь немного. Вот суп есть, поешь!..

–  Суп? Луковый? – он наелся лукового варева до отвала, спасибо! – На обряд я, мать. А Инсаар не велят брюхо набивать перед служением.

Мариан поставил на пол еще пару бутылей, но дяде уже было не до вина. С утробным рыком Демент отпихнул племянника в сторону и кинулся на лестницу. Ну да, припомнил про Инсаар-калье! Глядя, как дядя выхватил фигурку из рук чумазой соседкиной дочки, как прижал святыню к груди и повалился на колени, завывая и раскачиваясь, Мариан постучал костяшками пальцев себе по лбу.

–  На кого ж вы нас оставили, Неутомимые, Ненасытные?! Что ж мы вам такое сделали?! Вернитесь, молим мы вас! Помираем же в голоде и скудости!.. Инсаар!..

Причитания Демента – спьяну он вечно принимался взывать к Быстроразящим – мешались с плачем девчушки, лишившейся игрушки. Мать дурочки продолжала стирать белье в большом тазу и лишь хмуро покосилась на дочь, перед тем как выплеснуть воду прямо в атриум. Внизу кто-то громко выругался – у входа, видно, окатило…

–  Лучше бы пошел на Ка-Инсаар с Рини, –  рявкнула любовница дяди. Цицелла стояла в дверях, а за ее спиной, вторя девчонке, заверещал незаконнорожденный внук Демента Раэла. – Чем орать, отдай долг Неутомимым – глядишь, и денег нам прибавится! Дурак хренов! И почему ж я с тобой связалась?!

–  Не ори, змеюка! – ответил молодой женский голос с мениана,[15] где жила семья подавальщика из таверны «Сладость лозы». – У меня мужик спит! Разбудишь если, патлы-то повыдергаю! Не пущу я его на обряд, чтоб мне окриветь!..

– Ну и окривеешь, овца бесплодная! – Цицелла уперла руки в бока. – Потому тебе Инсаар деток и не дают! Вцепилась в мужика своего, мешаешь ему долг справлять.

Соседка – растрепанная бабенка с густыми волосами – выскочила на лестницу, но Мариан уже не стал слушать, чем дело кончится. Обойти дядю, так и причитавшего в обнимку с фигуркой, было непросто, и пока он копался, его вновь окликнули:

– Рини, стой, вместе пойдем! – рыжая гривка и алая рубаха. Постумий распахнул занавеску у своей двери и, ловко перепрыгнув и через дядюшку, и через тазы соседки, первым понесся вниз по лестнице. Вслед заорала Цицелла:

– Мариан, не смей его драть, заразу подцепишь! Прокляли нас всех, как есть прокляли!..

****

У Постумия голова ни о чем не болела, разве что о собственной ненасытной заднице, но такой спутник на Ка-Инсаар – лучше не придумаешь. В их Шестерке шлюх обоего пола было не так уж много, тут тебе не Большой Хвост, где целыми галереями развратничали.

– У меня денег нет, – предупредил Мариан спутника, как только они выбрались из Охвостья и стало можно разговаривать без риска сорвать голос. Постумий скакал через сточные желоба и лужи с резвостью козы, и Мариану ничего не оставалось, как прыгать следом. Таким ходом они быстро до Обрядового поля доберутся. Магистрат Отца городов что-то заладил Ка-Инсаар объявлять – в нынешнем году уже седьмой раз. Демент говорил, так всегда делают, когда народ бунтовать начинает. А тут еще в месяце сева в Малом Хвосте вырезали разъезд стражи, да пятого дня разнесли дом префекта рынков – сгорел до основания, как и не было. А самого префекта задушили. Мариан еще поспорил с дядей, что префекта могли и по делишкам каким в Дом теней спровадить, но в Виере запахло жареным. Все это понимали.

– Я три рира припас, как раз на вино хватит, – Постумий остановился и, закинув руки на плечи Мариану, поднял к нему остренькое личико с огромными теплыми глазами. – Сказал сборщику, что в этом месяце мне зад повредили, вот и не смог нужную сумму набрать…

– Вам что, тоже сборы подняли? – Мимо проехала телега, доверху груженая бочками – видно, вино повезли на Ка-Инсаар. Ну, верный признак: магистраты и префектура расщедрились, знают, суки, чем бунты в Виере оборачиваются! Постумий засмеялся – хорошо так, звонко – и чмокнул Мариана в губы. Луком от него не разило…

– Еще как подняли! А на днях тех, кто без разрешения от префектуры работает, кнутом пороли. Раньше-то только после того, как в третий раз поймают... лютуют, сволочи, – тело Постумия под алой туникой было горячим, будто жаровня. Интересно, не прилепился ли к нему сосед, чтоб потом страже донести? Да ладно, о чем доносить-то станет? Что у Мариана Раэла одежда мелом испачкана? Так за хворостом на Санцийскую дорогу ходил! Там, если подальше от портиков отойти, такие пустоши есть – милое дело. И хворост, и даже суслику полевому можно шею свернуть и на обед домой принести. А на лбу у него не написано, что он три дня мешки с незаконным товаром на склады перетаскивал, да еще и с десяток совсем в иное место отволок, не то, что хозяева мешков указали. Хозяева были людьми серьезными, сразу видно, и Мариану даже страшно стало, будто кто-то мысли его мог подслушать. И казну ограбил, и нанимателей. Решено: он справит обряд с Постумием. При таком прикрытии легче всего обговорить то, чего наметил. Подумаешь, что такого? С хорошенькой шлюшкой на Ка-Инсаар пришел, и все дела.

– Да ну их! – Постумий тряхнул гривкой и еще плотнее прижался к соседу. – Ты вот лучше скажи, идет мне рыжим быть?

– А я-то все понять не могу, чего с тобой, – засмеялся Мариан. – В последний раз виделись, так ты русым был вроде…

– Был, а теперь вот рыжий. Как Данет Ристан. Ну скажи, похож же?

– Чем красил? – мать в детстве учила, что людям иногда лучше не говорить в лицо, того, что о них на самом деле думаешь. На Ристана, видишь ли, похож! Ну да,  как сам Мариан – на императрицу Мелину. Племянник лавочника императорского любовника всего пару раз видел, и только единожды вблизи, но запомнил хорошо. Да такого разве забудешь? Рядом с остером Постумий все равно, как ворона перекрашенная... у Данета волосы не рыжими были, а... даже и не сказать, но красиво так, глаз не отведешь! Зато шлюшка-сосед – тут, рядом, а остер далеко. Мариан одобрительно погладил Постумия по крепкому заду и подтолкнул вперед. Долго будут тут ласкаться, на обряд опоздают, а когда Ка-Инсаар начнется, там уж не только нужных людей не найдешь, а и себя потеряешь.

– Хной абильской красил! Дорогая она, вот же сволота купцы, как цены дерут! – Постумию, чтобы ответить, вновь пришлось горло напрячь –  мимо катились повозки, и тащились с работы ткачи, и орали они все, не приведи Мать-Природа уши не заткнуть! Мариан мотнул головой соседу и, пихнув ближайшего ткача, быстро двинулся вперед.

Они задами обогнули и Рыбный рынок, и Конский, и скотобойни, но все равно разговаривать было нельзя – такой гвалт стоял. А когда подошли ближе к Обрядовому полю, так и вовсе – вопли ликтора всякий шум перекрыли:

– Гордые ривы!.. А ну осади назад, голытьба поганая!.. Гордые ривы и прочие жители столицы нашей! Да будет ведомо вам… эй ты, скотина, да, ты, с красным поясом!.. Куда прешь?! Стража!.. Гордые ривы, сказал я, да будет ведомо вам, что славный и благородный магистрат нашего города, Гай Виниций повелел объявить сегодня Ка-Инсаар! Принесем мы жертву совместно, дабы вернулись Быстроразящие в Отец городов империи нашей и благословили труды и потомство недостойных слуг своих! Склоните головы и внимайте, гордые ривы и прочие, кто меня слышит! Ка-Инсаар! Ка-Инсаар! Ка-Инсаар!

Обряд был не императорским, не по указу носящего венец объявлен, магистратский и прогулять можно, но народу все едино набилось тьма. Вот бы их всех  в Лонгу и Кадмию –   против варваров драться! Так отец бы сказал… но Мариан давно понял: на военной службе ничего, кроме ран и смерти в нищете, не получишь. Потому-то, как бы ни хотелось завербоваться в легион, он торчал в смрадном городе, ненавидя его всей душой. Отец с четырнадцати лет воевал, дослужился до командира декады и сына к тому готовил, а умер от старой раны, и семье не на что было лекаря пригласить – войскам в Тринолите годами жалованья не платили. Ишь ты, Ка-Инсаар, долг Быстроразящим! Квид верпе опортет?!.. Мариана Раэла, как и Постумия, объявили «пустым» чуть не в малолетстве, что они у Инсаар выслужат? Жил бы в Тринолите – все надежда была б семью завести, по-человечески в жизни устроиться... там, чтобы в списки «пустых» попасть, надо было меньше тридцати риров в год зарабатывать, а это уж совсем для голытьбы. В столице Риер-Де требовали доход не ниже двухсот риров. Дядька Демент такую сумму набирал и «пустым» не считался. А вот Мариана сразу после первого обряда в списки внесли, и теперь, сколько Ка-Инсаар не справляй, а законного потомства у него все равно никогда не будет, разве что он исхитрится наверх выбраться… Белые законы[16] суровы – нечего нищету плодить! Мальчишкой он слова «пустой» боялся, хуже чем проклятья, ну а теперь понял: и правда, а на кой ему семья? Вот он сейчас Постумия всласть отымеет в уголке, и чего еще хотеть? Да в том и беда, что многого хотел Мариан Раэл. И знал: рано или поздно свое у жизни урвет.

– Подходи! Налетай! По приказу магистрата и префектуры!.. В день Ка-Инсаар тимранское и асайское даром! Казна платит! Подходи!.. А ну, не толпись, по очереди!..

А вот и бочки, что везли! Но толпа около бесплатного пойла такая, что к раздатчикам без стенобитного орудия и не пролезть. А рядом – недалеко от загона, где держали процедов и рабов для обряда, – лотки торговцев. Туда Постумий и потянул Мариана. Ишь, щедрый какой, к чему бы?

– Тимранское, асайское, валор сладкий, валор кислый, – размеренно повторял торгаш, проворно отсчитывая сдачу.

– А гестийское есть, любезный? – однако Постумий разошелся не на шутку!

– Потише нельзя, бестолочь рыжая? – здоровенный детина с усами длиной в гладий, испуганно оглянулся. – Гестийское вне закона![17]

И тут же склонился к уху Постумия. Продают в Риер-Де вино из Лонги, еще как продают, да тайком. Больно вино хорошее, известное, всем заработать хочется.

– Четыре рира? Слышишь, Рини, бутылка четыре рира, а кубками он не торгует, – разочаровано протянул сосед. – Давай тогда тимранское, что ли…

Злость накатила внезапно, аж дышать трудно стало. Мариана всегда несло от злости – просто разум с корнем вырывало, да так, что себя не помнил. Будто нет человека в нем больше, одна крутящаяся… ну точно воронка, как в водопаде… чудно-то как! Еще когда они только в Риер-Де приехали, дядька быстро зарекся на него руку поднимать. С тех пор, как избил племянника однажды, а потом валялся дня три, ни рук, ни ног не чуя. А отчего так вышло – непонятно.

– Ты почем гестийское берешь? – прошипел Мариан на ухо торговцу. Только и мог сейчас, что шипеть:  горло сдавило удавкой, а нутро будто наружу выворачивало. – По полтора рира, верно? Я цены знаю.

– Пошел ты! – торгаш отшатнулся, встопорщил усы. – Почем беру – не твоя печаль, а продаю по четыре!

– Моя печаль, еще как моя. Давай бутылку по полтора, а то сейчас стража быстро узнает, что ты гестийским торгуешь, –  Мариан сдавил локоть торговца. Тот вытаращился, будто на призрак Туллия Курносый Нос, что бродит иногда, как люди говорят, по пустынным местам, забирает с собой души… мести жаждет убитый император.

– Подавись, сучонок, – мужик всунул Мариану в руку прохладную бутыль и, поколебавшись, дал такую же Постумию. – И деньги сюда, не то…

Рыжий сосед швырнул торговцу золотой, и они отошли. Пить уже расхотелось, но Мариан упрямо выковырял пробку тонким ножом, что всегда носил под туникой, глотнул и припал к губам Постумия. Высоко запела труба, стон понесся к темнеющему небу. Говорят, варвары Ка-Инсаар только ночью справляют. И верно, если на обряде лишь с желанным ложишься, зачем тебе свет? Другое дело, когда вот так – связанных рабов уже выталкивали на середину поля, где стояли идолы, а храмовые служки распродали почти всех процедов.

– Ка-Инсаар! Ка-Инсаар! – земля дрожала от рева, от топота тысяч ног, казалось, само солнце вот-вот на землю опрокинется. Голова кружилась, а неведомый водоворот нес и нес его – дальше, в толпу, к тому, что должно было начаться… Очнись! Не за тем сюда пришел, по делу!..

– Парень, купи девственника! Недорого!

Какой-то мужик орал ему прямо в лицо – иначе не услышать! – прижимая к себе мальчишку лет тринадцати. Сына, что ли, продает? С ума тут все посходили, недаром Инсаар прокляли город и поклялись не возвращаться. И вот уж пятьдесят с лишком лет ни единого нелюдя здесь не видывали! Мальчишка – худой, некрасивый – уже ревел от страха... эх, парень, крепись! Только на обряде становятся мужчинами, пусть зад поболит немного, зато от папаши сволочного избавишься. Взрослый сам за себя отвечает и сам собой распоряжается.

– Гордые ривы! И вы, пришлые! Настал час Жертв! Старайтесь не для себя – для живых божеств, и они нас простят! Ка-Инсаар! – ликтор уже хрипел, захлебывался трубный рев. Мариан, увидев, наконец, кого нужно, оттолкнул папашу девственника и схватил Постумия за руку.

– Здесь стой, – как они все еще не оглохли, интересно, – жди меня!

И ринулся в толпу. Рыжий не дурак, не в первый раз на обряде – сообразит, что уж лучше с одним Марианом жертву принести, чем под десятком побывать. Распаленные «гордые ривы и пришлые» не спросят – поимеют, и будь здоров. Тот, кого Мариан искал – младший жрец храма Трех Бдящих, высокий, тощий, с запавшими темными глазами – крепко держал за руку процеда, красивого, совсем юного мальчишку. Еще не продал,  торгуется.

– Преосвященный? – жрец обернулся. Явно узнал – жрецы не в первый раз наживались на делишках Малого Охвостья, да на ползаньях Мариана по меловой пыли Санцийской дороги. – Масло есть, горючая смесь, ароматные порошки всякие… недорого.

– Когда привезешь? Цены прежние?

Как хорошо, что все вокруг вопят и никто друг друга не слышит! Если уж он сам жреца едва понимает, стража и подавно не поймет!

– Да как же прежние?! За масло возьму двадцать риров за галлон, порошки тоже подорожали! Все дорожает, –  проорал Мариан жрецу чуть не в ухо. Тот от крика присел... и сам затянул – заунывно, но громко. Мариан закрыл уши ладонями.

– Во славу Быстроразящих! Пусть они нас простят! Ка-Инсаар!

Какой-то мужик в приличной одежде подскочил прямо к ним, сунул жрецу в висевшую на шее суму горсть золота, а потом обнял за плечи красивого процеда. Но жрец руку мальчишки не выпустил, вначале деньги пересчитал. Убедившись, что сумма достаточна, толкнул парня прямо в руки мужика, а тут и приятели покупателя подоспели. Мариан еще успел увидеть, как процеда раздели прямо в толпе и потащили к алтарям. А потом кто-то перед идолами заорал от боли, и толпа притихла на краткий миг. Обряд начался.

– Приходи через двенадцать дней ко входу в храм слева от базилики Марка, – жрец хорошо знал, когда и как на обрядах разговаривать,  и его слова Мариан услышал четко. Кивнул, хотел вернуться к Постумию, но понял, что опоздал. Между ним и бочками с вином, где он оставил рыжего, бесновалось безумие. Все верно и правильно, предки справляли Ка-Инсаар только так, но какими зверьми должны быть Неутомимые, чтобы такое было им угодно! Вот четверо подхватили светловолосого раба за ноги и за руки и насадили с размаху на торчащее вперед естество идола... огромная оловянная головка вспарывала рабу внутренности, и он еще кричал… еще жил, но взмах ножа, кровь на горле – и конец. А стража стояла полукругом, следя, чтобы рабы не причинили вред добрым горожанам, собравшимся принести жертву Быстроразящим, и десятник, приподняв тунику, ублажал сам себя… вот кто-то из рабов посильнее, вырвавшись из рук толпы, кинулся прямо на мечи – и бездыханное тело швырнули обратно. А древний идол, стоящий здесь с незапамятных времен смотрел на приношение во славу его, и серый лик смеялся, и огромные глаза светились… жизнью? Ка-Инсаар. Пятьдесят лет жители города Риер-Де – Средоточия Мира, Перекрестка всех дорог, Тысячестенного, Тысячевратного – молят нелюдей о прощении, но если б Мариан был Неутомимым, он бы не простил!

Процедам было полегче, чем рабам, – жрецы и стража не позволяли их убивать. Но все знали, что после каждого обряда многие мальчишки умирают или остаются калеками. Знали – и все равно драли безжалостно, будто врагов. Мариан увидел белое, с закушенной губой лицо мальчика, которого жрец продал так дорого,– к заду красавчика пристроилось сразу двое, – и отвернулся. Если он постоит здесь еще, если позволит бешеному водовороту разнести стену внутри себя, то сам сойдет с ума – и будет хватать, хватать горстями… все, что дает обряд!

– Рини!

Услышишь ведь, если хочешь! Постумий звал его. Рыжик бился в кольце чьих-то волосатых рук, и Мариан не стал ждать. Незнакомый мужик с перекошенной рожей отлетел от удара в челюсть под ноги толпе, а жадный водоворот втянул в себя нечто огромное. Не вдохнуть, больно! От усилий не дать воронке вырваться темнело перед глазами. Приятель повис у него на плече.

– Идем!

Он поволок Постумия куда-то в сторону; они неслись, расталкивая людей, и лишь почти ткнувшись в стену головой, сообразили, что выбрались. Оба перелезли через кирпичный забор, поставленный лет двадцать назад, когда толпа после Ка-Инсаар решила пограбить лавки, и, спрыгнув по ту сторону, кинулись бежать. Ветки хлестали по лицу, а они все драпали. Постумий остановился первым. Вытер разбитую губу и вдруг сказал шепотом:

– Рини, ты слышал, что изменник Каст другие обряды ввел?

Мариан лишь плечами передернул. Он слышал о делишках протектора-изменника, еще когда Постумий пешком под стол ходил – рыжему ж не больше шестнадцати. Легион, в котором служил отец Мариана, как раз для того в Тринолите и стоял – ежели что, так границу перейти да ударить по войскам изменника и союзника его, варвара. Но достоялся только до мятежа в Кадмии. И обряды Лонги лучше даже с соседом не обсуждать. Правду сказать, Мариан не понимал, что такого изменник Каст сделал. Приносить жертвы не для Инсаар, а для себя – это как? И зачем?

– Да пошло оно все! – воронка сейчас его прикончит, просто надвое разорвет! – Иди ко мне, рыжик…

Трубы все выли за забором, и орала толпа, празднуя день Жертв. Мариан заставил Постумия опуститься на землю, приподнял тунику, раздвинул округлые ягодицы. На ласки терпения не оставалось – прости, сосед! Зачем мне жертвы и благословение нелюдей, если не получить того, что хочешь? Даже по имени не назвать – я не знаю, как зовут его. Не знаю! И где искать, мне тоже неведомо. Плоть легко вошла в опытную шлюшку, Постумий тут же расслабился и задышал в такт толчкам. А Мариан увидел в темном перевернутом небе строгое лицо и прошептал прямо в сомкнутые губы:

– Ка-Инсаар.

Летний императорский дворец

Тысячу лет назад некий сказочник решил поразвлечься. Древний шутник не предполагал, что его бредни принесут такие плоды и прикуют цепями безумия остера из Архии к повелителю Риер-Де.

В легенде говорилось о прародителе народа ривов, могучем воине Аталанте. Сей славный муж породил трех столь же могучих сыновей, и они подняли ривов на высоту, что не знали иные народы. В летописях говорилось, что сыновей Аталанту подарила жена, Лаиса, но Кладий Мартиас предпочел уверовать в другую версию легенды: однажды Аталант, уже отчаявшийся завести наследника, ибо супруга его оказалась бесплодной, отправился на охоту, но был пойман Неутомимым. Инсаар проделал с воином то, что делают нелюди испокон веков, и три дня не отпускал его от себя, познавая вновь и вновь. Однако по истечении трех дней Быстроразящий не убил пленника своего, а отпустил с миром. Долго хворавший после насилия воин не сразу заметил, что семя нелюдя породило в глубинах его тела новую жизнь. Когда же Аталант, его супруга и все племя распознали признаки беременности, радости ривов не было предела, ибо плоть и кровь бога зрела во чреве человеческом…

Кладий искренне верил, что это не сказка, но быль. Пусть над легендой смеялись все от Теплого моря до Холодного, пусть многие, самолично обследовавшие места нападений нелюдей, клялись, что никогда не видели семени Быстроразящих – недаром выражение это давно стало присловьем![18] Пусть десятки лекарей наперебой твердили императору: мужчина не может забеременеть ни от Инсаар, ни от иных божеств, ни от человека, такое счастье Мать-Природа дала лишь женщинам – все бесполезно. Истинных ученых сменили лжецы, готовые подтвердить что угодно, а знающих и храбрых лекарей – шарлатаны, готовые за милости и золото придумывать всевозможные способы лечения от «временного бесплодия». О, Данету довелось испытать эти способы на себе. Однажды он в компании с императором чуть не сутки просидел в навозной жиже, которую очередной «лекарь» называл самым верным средством зачать дитя. Но жижа не была самым мерзким испытанием.

По правде говоря, не было ничего более мерзкого, чем сам Кладий. Ночь неторопливо тащилась к рассвету, Данет то и дело поднимал глаза к водяной клепсидре, стоявшей на столике возле фиала с маслом… Заученные движения и ласки, нежеланное, вызывающее отвращение тело, последний толчок в широкую дырку и почти ненаигранный стон – стон освобождения. На ближайшие часы он свободен и принадлежит только себе. Кладий редко выдерживал больше двух раз за ночь, какое счастье! Постельный раб скоро сможет вздохнуть, уйти отсюда – и жить, жить... или делать вид, что живешь. Но он сможет поговорить с Луцианом, с Шарафом, прочесть, наконец, письмо Брендона... невероятно, как у столь подлого существа, как старший Астигат, смог уродиться такой замечательный брат? Сможет просто побыть один и забыть – пусть всего на полдня! – душный запах притираний, коими Кладий приказывал умащивать старое, на ходу рассыпающееся тело.

Данет смотрел на любовника, не вслушиваясь в слова. Разум, выучивший за годы все, что требуется от постельной игрушки, откликался сам собой. Да, вот так – погладить по тощей груди, чуть сжать сосок, потом коснуться плоти, мягкой плоти бессильного. Каких трудов стоит оживить этот комок кожи и мышц! Тяжелее лишь заставить ожить собственный член. «Вся беда в том, – сказал ему Юний после первой ночи Данета в императорских покоях, – что не император будет иметь тебя, а ты – императора». О, остер быстро убедился в правоте слов Домециана. Он тысячу тысяч раз предпочел бы, чтобы Кладий пытался сделать ребенка ему самому – проклятье, после «орудия» Юния даже боль бы не мешала, пусть безумец дергается на нем, сколько влезет! – но заставить себя желать Кладия иной раз было невозможно. Нежелание же грозило смертью – столь лютой, что никаких слов не хватит описать. И все-таки, иногда даже памяти об участи тех, кто не угодил и не понравился, не хватало… Когда Данету впервые было сказано, что он станет – обязан стать! – отцом императорского сына, смысл этих слов до него попросту не дошел. Тупость одурманенного зельями, вероятно, спасла ему жизнь: смешок, улыбка, недоумение – все могло закончиться немедленной казнью. Юний Домециан купил красивого здорового мальчика, чтобы тот подменял его на ложе носящего венец – сам имперец, видно, уже не выдерживал. Данет был далеко не первым и не последним из тех, кого Домециан укладывал в постель своего давнего любовника, просто остеру повезло тут удержаться. Повезло ли? Теперь Данет уже не знал.

Ему так мало тогда оставалось до свободы! Долг отца империи составлял каких-то десять тысяч риров и был погашен после продажи имущества, куда входил и Данет, шестнадцатилетний сын разорившегося купца. Оценщики, прибывшие в гимнасий храма Возлюбленного Лоера, сообщили юнцу: его отец принял яд, не выдержав позора долгов, сам же Данет отныне раб, государственный раб империи Риер-Де, и его продадут с торгов. Ночь с одним из оценщиков и истерзанная задница позволили избежать участи «растянутой до ушей дырки», но ему, видно, на роду было написано греть чьи-то постели – ненавистные, нежеланные. «Раба-счетовода двадцати двух лет, страдающего анаксагоровой хворью» купил некий Авл Децим – из тех аристократов, что по незнатности не рвется в столицу, а по бедности зарабатывает торговлей. Авл был хорошим человеком. Поняв, что по дешевке приобрел собственность, стоящую много дороже, он всего лишь приставил юного остера помогать своим приказчиком – а ведь мог перепродать в любой веселый дом! В первые месяцы в императорском дворце Данету казалось: лучше бы его, подобно стареющим процедам, продали в казармы или на корабли. Тогда все давно бы кончилось – какой-нибудь матрос или легионер выпустил бы ему кишки или сломал шею... или б его прикончила заразная болезнь, цепляющаяся к шлюхам.

Кладий, кончив, не стал покладистей. Императорское брюзжание всегда было опасным, оставалось лишь покорно внимать и поддакивать, гадая, что из сказанного сегодня запало в память носящему венец. «Юний просто в обиде на тебя, моя радость, но он желает тебе добра. Он никогда не сделает ничего дурного ни мне, ни тебе, отчего же ты не хочешь с ним примириться? Вы ссоритесь, а время идет, я старею и скоро уже не смогу сделать то, что должен – подарить империи наследника. О, не возражай, Данет! Я отнюдь не молод и не хорош собой… ну, если ты так считаешь, я тебе верю, да и Юний говорит то же самое» – навязчивая скороговорка, если слушать этот бред слишком долго, без перерывов, можно рехнуться. Но Данет слушал, стараясь унять беспокойство ласками и влить побольше яда. Конечно, он страстно хочет помочь повелителю выполнить свой долг, стараясь для этого каждую ночь. Его тоже огорчают постоянные ссоры, но... «Юний не любит меня, повелитель! Иногда мне кажется, что он и тебя не любит, иначе зачем бы ему вести игру с Друзом и Мелиной? Он обвинял меня в пособничестве Касту и Астигату, а сам?.. Но твоя воля – превыше всего, любимый мой. Если ты велишь примириться с Юнием, я это сделаю – вот прямо сейчас найду его и… Нет-нет, конечно, вначале мы повторим еще раз… повернись, повелитель, пожалуйста!.. Да, мне нравится смотреть на тебя сзади…» –  губы привычно несли чушь, и от каждого слова за риер разило безумием. Да, отвернись от меня, мерзкая куколка! Только бы тебе не видеть моего лица, когда я стану тебя драть – иначе маска треснет, и ты пошлешь меня в подземелья, на забаву своим палачам.

Так мало осталось до свободы. Он расправится с Юнием, а потом крикнет прямо в эту младенчески чистую рожу: ты мне отвратителен, мерзок, я больше до тебя не дотронусь!.. Если закрыть глаза и думать только о мести, жгут внутри натянется и даст плоти жизнь… Данет задыхался от переполняющего его странного чувства – широкая бурная река вертела его в своих бурунах, давая силы, а потом выкидывала на берег... хватал ртом воздух и целовал любовника в затылок, заглушая торжествующий смех. Все верно, повелитель, время идет, и медленно капает вода в клепсидре. Проклятые псы! Все, что мне было нужно от вас – честно заработанная свобода, но вы отняли ее у меня. В Остериуме и Риер-Де полагали, что разорившийся, став рабом из-за долгов, сам виновен в своих несчастьях. Может, отец и был виноват, но он не спрашивал мнения Данета, заключая сомнительные сделки. А потом так удачно сбежал от расплаты в Дом теней, оставив сына платить по счетам.

Купивший Данета Авл Децим был известен как рачительный хозяин, и потому назначение юного остера управляющим вызвало пересуды среди соседей. Понятно, красивому любовнику и подарки дарят под стать, но мальчишке и дорогого пояса хватило бы, судачили в округе. Хозяин и его жена лишь смеялись над сплетнями. «Вне обрядов мой супруг приходит лишь на мое ложе, – говорила Мирина Децим. – А когда люди увидят, сколько ты принес нам, перестанут болтать». Данет готов был целовать матроне ноги – это она дала ему смысл жить дальше и драться за свободу. Писец, приставленный к приказчикам, может сделать немногое, но остеру удалось найти несколько ошибок и поправить их, а заодно и посоветовать, как сделать лучше, ведь будущего жреца храма Возлюбленного Лоера учили торговым премудростям на совесть. Вся крупная торговля Остериума сосредоточена в храмах, и жрец – прежде всего купец. Кто-то из приказчиков оказался честным человеком и рассказал Авлу о том, сколько прибыли принес недавно купленный молоденький раб. Хозяева вызвали его к себе. Смешно вспомнить, как он шел на подгибающихся ногах, дрожа от страха. «Сними капюшон, мальчик, и поднимись», –  сказала Мирина; у него тряслись руки, ткань не слушалась, а сердце колотилось от мысли: как бы Децимы, увидев его, не сочли, что нового раба выгоднее перепродать. Хозяйка сама подошла к нему, сдернула тряпку с лица, долго разглядывала... потом повернулась к мужу и заявила: «Ни у кого нет такого красивого приказчика, правда, Авл?» Ее муж кивнул, рассмеялся, потом повернулся к Данету: «Если тебе и дальше будут приходить в голову такие отличные идеи, иди прямо к управляющему… тебя ведь Данет зовут, верно? А пока скажи казначею, чтобы отсчитал тебе десять риров. Скажи, что я приказал». – «Лучше пятнадцать, Авл, мы отлично заработали», – вмешалась хозяйка. Потрепала раба по голове и чуть подтолкнула к двери.

В качестве приказчика Данет получал долю с каждой сделки. Невеликие деньги, зато он почти ничего не тратил – кормили в имении Авла хорошо, а что еще нужно рабу. Мирина как-то заметила: «Хорошо, что не тратишь деньги попусту. Скопишь нужную сумму – и сможешь выкупиться на волю. Варваров, разумеется, стоит держать в цепях, и рабство – единственное, что им суждено, но ты-то не лонг, не келлит и не трезен. А когда получишь свободу, сможешь остаться у нас. Ты же понимаешь, идти тебе некуда, а больше, чем здесь ты нигде не заработаешь». Хозяин же назначил его управляющим – это в восемнадцать-то лет! – и заверил, что даст вольную, как только Данет вернет деньги, уплаченные за образованного раба, в случае, если тот обязуется десять лет добровольно служить в имении Децимов. Наивный дурак! Данет поверил, что свобода близка, поверил – и работал, как проклятый; он и на вечную службу согласился бы! И ему почти удалось, осталась какая-то тысяча риров – но тут в Тринолиту пожаловал Юний Домециан. У любовника императора были владения в богатой провинции, он вел всяческие сделки с местной знатью и не забывал поглядывать по сторонам. Данет долго гадал, когда и где попался ему на глаза – до тех пор, пока в одну из жарких ночей Отца городов Юний сам не рассказал: «Мой дорогой, если ты хотел спрятать свою красоту, нужно было мазать лицо черной красой или вовсе не выходить из дома. Впрочем, тебе б это не помогло – мне не нужно было видеть твоего лица, чтобы понять, какую драгоценность я нашел в грязи. Ты не видишь себя со стороны, Данет, но ты – чудо, божество, в каждом твоем движении нега самой Любви». Юний велел проследить за случайно увиденным на торговой улочке рабом, и вечером Данета вновь продали.

Хозяин успокаивал жену: «Уймись, Мирина, мы ничего не можем сделать, пойми, Домециан сотрет нас в порошок!» – стараясь не глядеть в глаза своему управляющему. Позже Данет был благодарен ему за стыд. «Возвращайся, если сможешь и захочешь, – твердила ему Мирина Децим. – Говорят, Домециан, натешившись с наложниками и наложницами, быстро выкидывает их на улицу. На вот, возьми», – и в руку Данета лег охранный оберег, кольцо Заступницы, Матери-Природы Величайшей.  «Если надоешь Юнию, и у тебя не будет денег, чтобы уехать, покажи талисман моей сестре, что живет в столице на площади императора Аврелия, она тебе поможет…» –  Мирина даже обняла раба. Авл прикрикнул на нее – уж он-то знал, что надоевшие Юнию Домециану наложники обретали что угодно, но не свободу, просто берег уши жены от слухов, кои благородной матроне не полагается слышать.

Язык Кладия уже начал заплетаться, а жалобы все лились… «Не думай о плохом, повелитель, может, эта ночь принесла тебе… нам... долгожданное дитя! Я ведь так люблю тебя, не может быть, чтобы Инсаар не благословили такую страсть!» –  «Ты правда веришь в это, Данет? Повтори еще раз! Может, стоит справить вместе обряд?» Как хорошо, что Кладий боялся магии нелюдей, как и всего прочего. После союза Лонги, получив столь явственное подтверждение крепости чар Неутомимых, нужно было быть полным дураком, чтобы связать себя обрядом и каждый день предавать любовника. Уж в эту часть слухов и донесений Данет поверил, ничто не могло удержать вместе Иллария Каста и Севера Астигата – ничто, кроме магии. Ну и выгоды, конечно. Вот только Данет достаточно знал аристократа и много слышал о варваре, чтобы понять: лишь военные победы и полные сундуки таких людей рядом не удержат, тут нужно кое-что покрепче. «Зачем обращаться к помощи нелюдей, любимый мой, ведь никто не знает их истинных намерений! Я нашел искусного врачевателя, который обещал мне новое средство. Мы непременно испробуем его». Об очередном шарлатане Данету рассказал комм Шараф, но потолковать с «лекарем» вольноотпущенник еще не успел. Всегда лучше самому найти Кладию очередного утешителя, чем позволить носящему венец искать самостоятельно и потом глотать живых жаб или нечто в таком духе… Главное, не забыть теперь велеть шарлатану – родом, кажется, из Абилы – поддержать средство, столь красочно описанное сейчас повелителю: «Необходимо взять три ложки растолченного с золой роталиса…почему с золой? Но кто же может знать кухню целителей, повелитель? Так вот, роталис, зола и питье… очень сложная рецептура, сразу не припомнить. Но самое важное – тот, кто хочет зачать, должен побольше лежать и не выходить на солнце. Скучно лежать? Я же буду с тобой рядом, разве тебе со мной скучно? Я не обижаюсь, любимый, как я могу? Просто мне горько… нет, на этот раз дело верное! Целитель предоставил мне доказательства того, что ему удалось помочь зачать ребенка одному богатому скотоводу из… Меропии, кажется. Но случился выкидыш, так жаль!» Когда Данет впервые нес подобную чушь, ему был дико слушать самого себя, но из двух зол выбираешь меньшее. И последняя капля яда, отменно сдобренная медом:

– Я бы привел к тебе целителя завтра же, но мне придется разгребать то, во что нас втравил господин мой Юний… по незнанию, конечно. Мне ужасно жаль, любимый, что я не смогу быть завтра с тобой, но кто знал, что легионы получит Друз? – Кладий уже почти засыпал, обняв Данета за талию. Шелк простыней жег кожу огнем... еще полчаса, и он будет свободен. – Мне придется умасливать других претендентов на консульскую бляху. Такое глупое дело… у нас нет консула в Кадмии, а все настроены против тебя и Юния, мой повелитель, ведь отрубленные головы и руки – не шутка. Люди напуганы, они ждут от власти решительных действий, а Друз не сможет сделать ничего.

Друз даже выступить в этом году не сможет, если Луциану Валеру удастся то, зачем его послали в Санцию! Необходимая мера предосторожности на случай проигрыша в Сенате.

– Пусть Юний сам разбирается с тем, что натворил, –  костлявая рука вот-вот соскользнет на покрывало… Данет всегда сам высыпал в вино любовника сонный порошок, но сегодня можно не пичкать императора зельем – он и так вымотан очередными попытками зачатия, – а ты приходи, как только освободишься… Данет? Что ты молчишь, радость моя?

– Я приду. Спи, повелитель.

Там, за плотно прикрытыми занавесями, уже вовсю светит утреннее солнце. Любой погонщик мулов, золотарь, уличная шлюха –  да что там! – последний нищий в Отце городов имеет право взглянуть на утро. Но у Данета Ристана такого права нет и не будет. Зачем ты дал мне вольную, Кладий, если в твоей постели я не смею шевельнуться, чтобы не разбудить тебя и не выслушивать вновь безумную чушь… не дотрагиваться до тебя, не видеть огонек вожделения в тусклых глазах?.. Император Риер-Де сонно вздохнул и еще крепче сжал пальцы на его талии.

****

– Шараф?

– Вина, сенар?

Командир коммов и Амалу ждали его у двери, рядом со сменившимися преторианцами. Кадмийцы выглядели свежими, словно мирно проспали всю ночь, но Данет знал, что оба и глаз не сомкнули. Ему очень хотелось улыбнуться, вот только сил не было. Ни на что.

– Не нужно. Идем, поможете мне умыться.

Пить здесь он не станет. Выпьет позже, вместе с Луцианом – в своем доме. Особняк на площади Великих Побед Данету подарил Кладий, но остер как можно реже старался думать об этом дворце как о своем доме. Еще один символ рабства, но там можно спрятаться – хотя бы ненадолго.

В бело-голубой купальне, где на каждой плитке был изображен вставший на дыбы лев, Данет стянул с себя тунику и склонил голову над серебряным тазом. Бесполезно. Чтобы перестать ловить ноздрями запах благовоний и вонь собственной лжи и чужого сумасшествия, мало воды и мыла. Но купание поможет освежиться, сегодня еще много дел… Теплая струя полилась на шею и плечи.

– Амалу, лей сильнее! Не растаю, – ему все-таки удалось улыбнуться – просто, по-человечески. На сегодня лицедейство окончено.

– Слушаю… сенар, – что это у парня с голосом? Будто простужен…

– Ты не болен, Амалу?

Рука комма осторожно легла ему на затылок, заставляя нагнуться сильнее, вода, чистая хорошая вода хлынула потоком, а кадмиец ответил:

– Нет, сенар, благодарю тебя. Я здоров.

Судя по голосу, в этом можно было усомниться. Проклятая привычка замечать все вокруг себя, постоянно ожидая удара… если предадут коммы, принимать какие-то меры будет бессмысленно – они знают каждый его шаг.

– Благородный Валер еще не вернулся?

– Нет, сенар, – Шараф подхватил мягкую ткань, принялся вытирать его, будто ребенка. Это было приятно. – Если не вернется к полудню, вышлю за ним людей.

– Хорошо. Где Домециан?

– Уехал к себе на виллу, сенар.

– Один?

Шараф кивнул и, видно, устав ждать, когда хозяин соизволит пошевеливаться побыстрее, сам натянул на Данета тунику из льна – свежую, чистую. Благодарность горячо опалила сердце, и сразу защипало сухие глаза.

– Мы уезжаем. Амалу, не зевай!

Город давно проснулся, но носилки вольноотпущенника легко прокладывали себе путь в толпе – впереди и позади ехали коммы, а они умеют разгонять народ. Вот и площадь Великих Побед. Отступает тяжелая усталость... он не ляжет спать, не дождавшись Луциана, тем более что в последнее время Данет не засыпал без изрядной порции своего «лекарства». Нар[19] не вылечивал от кошмаров, скорее они становились еще хуже, просто не так остро помнились. Толпа впереди поредела – несколько зевак, из тех, кому рано поутру нечего делать, жрец храма Трех Бдящих с двумя служками, центурион, спешащий на службу… Данет велел остановиться и выбрался из носилок. Он часто проходил площадь пешком  – до тенистого переулка, ведущего к черному входу в особняк не так уж далеко. Утро пахло наступающей жарой, но тень редких деревьев несла покой.

– Господин! Молю тебя выслушать!..

Один из зевак подошел ближе, вынудив задержаться. Шараф и Амалу уже догоняли, и когда воздух вспорола белая молния, Данет даже не успел удивиться. Что-то ударило в плечо, будто молотом, следом раздался скрежет... железо встретило железо – доспехи, заказанные у лучших оружейников Риер-Де, выдержали. Не зря он тратится на своих коммов, отстраненно думал Данет, глядя, как Амалу – только что закрывший его собой кадмиец Амалу – вывернул убийце руку и швырнул к его ногам, прямо в рыже-серую пыль площади Великих Побед.

Площадь Великих Побед

Носилки плавно покачивались, новые рабы-лектиарии[20] – подарок Ристана за историю с гусеницами – справлялись со своим делом отменно. От Санции до дворца вольноотпущенника не менее тридцати риеров, дорога, несмотря на ранний час, забита людьми, а донесли меньше чем за четыре часа. Воистину ценный дар! Впрочем, Данет не скуп, да и история с шелком того стоила. Интересно, как ответят «тигры» на столь дерзкое похищение? Из-под носа всей купеческой стражи и военных разведчиков украли десять гренов – именно так ученый Сколпис назвал коконы гусениц. Луциан и Данет тогда долго рассматривали белые шарики. Гусеницы казались мертвыми, но стоило только бросить их в воду, как потянулась тонкая белая нить. Данет фыркнул и ушел, велев Сколпису доложить, когда все будет готово – императорского любовника волновал лишь доход, какой можно получить от кражи, коей не бывало со времен Диокта, укравшего целую империю. А вот аристократ Валер долго сидел рядом с ученым и его помощниками, следя, как ловкие пальцы распутывают белые клубки. Из-за ничтожных личинок погибло три человека, но в этих личинках – баснословное богатство. Да... трое... четвертому удалось сбежать прямо с «тигриного» обряда, унося в своей прическе гренов. Если Сколпису удастся понять, как в таинственной стране Хат-Шет делают шелк, это принесет Данету огромный доход... ну и самому Луциану перепадет немного. Но он не думал о деньгах. Когда-то золотым рирам была посвящена каждая его мысль, а теперь, когда деньги наконец появились, все казалось бессмысленным. Пустым.

Не так давно его знаменитый тезка Луций Сарвонский произнес речь, направленную против Белых законов, против обычая обрекать тысячи мужчин на угасание в чужих постелях без надежды завести семью. Высказанные сентенции были такими верными, такими правильными и… смешными. В свои двадцать аристократ Луциан Валер, старший и единственный сын человека, задолжавшего всем и каждому в столице Риер-Де, слушал бы их с упоением. В тридцать шесть лет он просто приказал нести свои носилки мимо распаленного оратором Форума. Пустота. В мерном покачивании носилок, в высоких кипарисах за занавесью, в дорожной пыли, голосе толпы, в копошащихся белых червяках, прядущих несметные богатства… Пустота. Какой Мерой ее мерить? Квинт Иварийский призывает все на свете мерить Любовью, но что есть Любовь, как не такое же бессмысленное копошение? Трение одного тела о другое, вызывающее искру страсти, вспышку жизни. Илларий верил в бредни своего друга-поэта, но не умел любить, и не Луциану было его учить. Заносчивый юнец никогда никого не слушал… именно потому и заварил всю эту кашу. Но если б не авантюры Каста в Лонге и Перунии, не безумный союз, пустота сожрала б и немногое оставшееся – а так просто стояла у изголовья днем и ночью. Пять лет назад именно известие о помешавшемся бывшем любовнике привело Луциана в этот дворец со стройными галеями[21] на крыше.

Император не поскупился – жить на площади Великих Побед почти то же самое, что жить на площади Пятисотлетия или площади императора Аврелия, но там хозяева не менялись веками. Кладий, конечно же, не поморщившись, подарил бы вольноотпущеннику особняк Кастов, Друзов или Вестарианов, но вначале следовало свернуть владельцам шеи. Да и сам Данет не горел желанием ссориться с Двадцаткой, потому он выбрал место поскромнее – и не прогадал. У Ристана определенно есть вкус – иначе они не поняли бы друг друга. Луциан ненавидел кричащую безвкусицу, потому, должно быть, и выбрал Ристана, а не Юния Домециана, хотя тогда ему было совершенно все равно, к кому идти. Но стоило представить себе Юния с его яркими одеждами из льна, носилками, инкрустированными драгоценностями, панибратским похлопыванием по плечу,  и даже легкая мысль предложить свой план соотечественнику сгинула без следа. Остер подходил куда лучше, да и сам, вдобавок, попал в затруднительное положение – надеясь утопить Иллария, Данет едва не утопил себя. Подобный поворот был бы смешон, когда б не был столь предсказуем. Лару стоило не отмахиваться от советов и выслушать правду еще перед последней войной в Лонге и нелепым похищением брата своего будущего союзника. Но разве консул Каст когда-нибудь прислушивался к гласу разума? Нет, он предпочитал верить своим выдумкам, подозревая всех и каждого, а теперь точно так же никого не слушает и дождется – без сомнения, это рано или поздно произойдет! – что его любовник-варвар устроит ему какую-нибудь каверзу.

Носилки колыхнулись в последний раз и замерли. Пора идти. Данет наверняка уже дома, ждет вестей – а так хотелось сидеть в тени белых занавесей вечно… Аристократ Риер-Де носит только белое, не прячет ни своего тела, ни своих мыслей, ибо ему нечего стыдиться. Глупые, ничего не значащие правила. Но в носилках он один. Всегда и всюду – один. В пустоте.

****

Хмурый комм – впрочем, коммы иными и не бывают! – проводил Луциана в любимый кабинет Ристана и попросил подождать. Ну а как же – «сенар отдыхает»! Луциан через третьи руки был осведомлен о постельных привычках Кладия. Остер наверняка вымотан безмерно… но Ристан никогда не показывал усталости и недовольства, даже если находился в шаге от смерти. Пришлось убедиться, и это тоже нравилось. Человек – во всяком случае тот, кого Луциан считал человеком –  должен быть приятен в общении, какие б рожи не корчила ему судьба... Принесли розовое гестийское – один из самых дорогих сортов. Аристократ подбодрил мальчика-раба улыбкой, тот ответил поклоном, но Луциан улыбался сам себе. Жизнь причудливо бросает кости: правящий в Лонге изменник торгует с любовником собственного дяди-императора вином, а бежавший из горящей Гестии мирно пьет божественный нектар. Вино в кубки разливал не мальчик, а один из коммов, такое внимание следовало ценить. Напыщенные дураки в Сенате, носящие на запястьях не меньше двадцати завитков, презрительно скривились бы, услышав подобные мысли, высказанные вслух, хотя сами из кожи вон лезли, чтобы в доме вольноотпущенника их принимали с таким же уважением. Есть чем гордиться потомку стратегов и консулов – в роду Валеров был даже один принцепс Риер-Де! – что тебя уважает и ценит бывший раб, остер… но Луциан не гордился и не негодовал. Какой смысл посвящать столько времени размышлениям о родовой чести и прочих предрассудках, если в конце глупейшего копошения, зовущегося жизнью, тебя ждет копошение личинок на трупе… Нужно не забыть спросить Данета, как дела у Сколписа с гусеницами... быть может, даже съездить к ученому и посмотреть. Забавно понаблюдать, как из коконов получится сделать шелковую ткань. Если получится. Луциан прочел на днях один свиток, в котором мельком упоминался способ изготовления шелка в Абиле:  вначале нужно долго вымачивать личинки в неком сложном растворе...  а вот как красят эту нить?..

Ристан вошел, как всегда, бесшумно – привычка комнатного раба, обученного подкрадываться к ложу хозяина на цыпочках, чтобы не обеспокоить. Но какое это имеет значение? Восхитительно. Луциан намеренно произнес мысль вслух:

– Восхитительно.

– Вино? О да! – Ристан взял протянутый коммом кубок, поднес к губам. Гибкие линии тела, которое поэты империи пышно именовали «сосудом блаженства, вратами наслаждения и страсти» скрывал черный шелк. Истинное произведение искусства – и свободная длинная туника, и сам Данет.

– О нет, – Луциан мягко улыбнулся, заметив тень усталости на безупречной коже. Он всякий раз собирался спросить, какими притираниями пользуется остер, чтобы скрыть следы бессонных ночей, и всякий раз забывал за беседой. – Вино, безусловно, восхитительно, но моя реплика относилась к тебе.

Вольноотпущенник едва уловимо поморщился. Ему надоели восхваления, от аристократа Валера он ждал разговора о делах, но при встрече с прекрасным Луциану никогда не хватало сил промолчать. Красота мира – единственное, до чего пустота еще не добралась. Что ж, это дело времени, без сомнения.

– Ты безупречен даже в рубище, Данет, а этот шелк… абильский? – Луциан протянул руку, дотронулся до блестящей ткани. Шелк собрался складками. Аристократу показалось, что под туникой у вольноотпущенника перевязано плечо – иначе откуда эти странные складки, портящие гармонию? – Мне, право, даже жаль тамошних купцов! Они не виноваты, что наши друзья из Земли Тигра так строго хранили свои секреты.

– Сами абилы хранят секрет шелка не менее строго. Думаю, они послали б убийц, узнай, что нам удалось завладеть этим секретом, – Ристан улыбнулся бледными губами. Идеальное сочетание тонкости и благородства черт... ничего чрезмерно яркого, кричащего, грубого, и в то же время – скрытое пламя, пылающее под кожей… Может быть, блики огня видны из-за цвета волос? Не вульгарно рыжего, не тускло-русого, а сочетания этих двух оттенков – и еще тысяч... густая волна на плечах, прикрытое прядью маленькое ухо, тень на скуле… «совершенство белого мрамора долин Тринолиты, каждой чертой и движеньем… сладость лозы виноградной в очах…» Правда, сегодня глаза Ристана не были зелеными – скорее, серыми. Каждый раз, видя остера, Луциан жалел, что Инсаар не наградили его способностью складывать стихи. Такая красота не должна исчезнуть, недаром скульпторы хватаются за резец, а изобразители фресок за свои кисти при виде вольноотпущенника, недаром в империи сменился лик самой Любви после того, как Риер-Де узрела юного остера из Архии. А описать внешность Данета под силу лишь стилосу Квинта Иварийского. Но Ристан не тщеславен и не рвется выслушивать хвалы, хоть мог бы заказать в свою честь сотни поэм. В отсутствии любования собой – половина прелести, все верно…

– Луциан, мне известно, что я похож на статую – ты достаточно уверял меня в этом. Но любоваться скульптурами лучше после ужина, а я еще не завтракал. Может, лучше расскажешь, как прошла поездка? – остер продолжал улыбаться с едва заметным напряжением. – А в качестве награды услышишь, как идут дела у твоих обожаемых шелковых гусениц.

– Твоих гусениц, – усмехнулся Луциан, откидываясь на спинку кресла. Способность Ристана выдумывать сумасшедшие идеи и упрямство при их воплощении иногда безмерно раздражала, но нельзя не признать, что именно выдумки остера и его воля и придавали теперешней жизни аристократа Валера хоть какой-то смысл, и даже интерес. Взять хотя бы пресловутых гусениц. Шелк в Риер-Де ценился куда дороже золота, но разгадавшие секрет его изготовления абилы и «тигры» ни в какую не желали продать свою тайну, а за вывоз шелкопрядов полагалась столь лютая казнь, что страх отпугивал падких на наживу. Данет посулил четверым смельчакам баснословную награду, а Луциану дал поручение продумать пути похищения – за долю от будущих продаж, разумеется. Аристократу затея Ристана казалась бредом, но, занявшись шелком, он неожиданно увлекся. Ему было абсолютно все равно, получит ли империя секрет, однако возиться с этим делом было забавно – почти так же, как пытаться основать торговый союз между Ристаном и Лонгой. А теперь безумная выдумка работала. Он мог бы гордиться своей проницательностью, вот только глядя на длинные колонки цифр, раз в декаду представляемые ему для просмотра, не испытывал ничего. Ровным счетом ничего. А ведь получал долю с каждой сделки…

– Луциан, для тебя разговоры за едой о делах – святотатство, я помню, – остер долил им обоим вина. – А стол уже накрыт, так что мы рискуем впасть в грех… что в Санции? Сможем мы загубить начинание Юния и Друза на корню?

Луциан, раздраженно передернув плечами, приготовился излагать. Все же происхождения не скроешь. Эта черта у Данета – совершенно купеческая... дела, дела, прибыль, расписки, счета… в голове бывшего раба днем и ночью исправно трудится целая армия приказчиков.

– Уже загубили, не сомневайся. – Расчет Данета и тут оказался верен, что не избавляло от скуки. – Военный префект,[22] хм, согласился со всеми моими доводами…

– Сенар! – командир коммов Шараф неслышно возник на пороге и, сверкнув темными глазами в сторону Луциана, стремительно поклонился. Данету, видно, в возгласе своего ручного убийцы послышалось нечто недоступное пониманию постороннего, и вольноотпущенника как ветром сдуло – только край шелковой туники мелькнул за занавесью. Определенно в доме Ристана что-то произошло, но Луциану не было до этого никакого дела. Если Данет захочет, расскажет сам. Точнее, расскажет, если в том будет нужда. А пока можно пить и не подгонять себя.

Данет всегда был излишне тороплив. Эта купеческая привычка чуть не сгубила остера в деле с Лонгой – вместе с самой провинцией, надо сказать. Почему Луциан не рассказал Илларию о первом же письме императорского любовника, о предложении доносить? Теперь тогдашняя обида казалась Луциану смешной, а ведь ему было именно обидно… иначе непременно рассказал бы – исключительно из чувства брезгливости к подобным вещам. Мерзость и плебейство – потомку одного из Двадцати избранных родов писать доносы на другого, особенно если ложишься с этим другим в постель. Но тогда как раз омерзение и обида и не позволили раскрыть правду. Может быть, зря... пустое, Илларий все равно бы не послушал. Каст презирал подобных Данету, да и самого Луциана презирал. Консулу нужен был кто-то, разбирающийся в столичных интригах, имеющий хорошие связи среди императорских приближенных, потому он и просил Луциана стать его советником. Была весна, кажется… Они сидели на открытой террасе дворца Каста, и воздух пах лепестками вишни. Огромное жалованье и горячая ладонь Лара на его плече – вот что заставило Луциана согласиться. До окончательной расплаты с кредиторами отца и стирания позорной строки в списках префектуры оставалось совсем ничего, какая-то сотня тысяч риров... отец умудрился задолжать почти миллион, и неудивительно, что его сына объявили «пустым». Наследник рода Валеров в день смерти родителя получил уведомление о продаже всего имущества и своем вечном безбрачии. Ему было семнадцать, его невесте, светлокудрой Лоллии Байо – четырнадцать... но когда он пришел к ней за утешением, девица отшатнулась. «Не прикасайся ко мне, иначе я никогда не выйду замуж, и у меня не будет детей», – сухо произнесла она. Он долго потом вспоминал ее слова – в чужих постелях… Отец дурочки оказался милосердней. Вечером того дня его письмо застало Луциана Валера в доме приятеля отца – собственного жилья у него уже не было, –  а тогдашний претор Кадмии ясно дал понять юнцу, что тот может рассчитывать на кров и какие-то средства, если… Луциан читал письмо несостоявшегося тестя, в коем тот приносил свои извинения за расторгнутую помолвку, выражал надежду на погашение долгов и даже предлагал взять в дом младших сестер бывшего жениха дочери, а потная ладонь претора гладила его колени. «Пустому» полагается искупать свою вину службой Инсаар Быстроразящим, и вместо чистоты Лоллии Байо Луциан вкусил мужские ласки. И к лучшему, быть может – во всяком случае, его любовники не опасались, что печать проклятья не даст им завести потомство. Он прожил с претором три года, а после появился другой... таких покровителей, до того как появился Каст, у Луциана было с десяток, и он ни разу никого не предал, хотя знал все их секреты. Недоверие Иллария оскорбляло. Воистину смешно! Вся жизнь аристократа Валера была оскорблением родовой чести. Так что с того, что очередной покровитель считает тебя не просто помощником, не просто дорогой шлюхой, но еще и предателем. Возможно, обида пришла потому, что с Ларом ему впервые показалось – как глупо! – показалось, что все может быть иначе?

В первую ночь после договора на террасе дворца Кастов Илларий был горяч и ласков, будто делил ложе не с нанятым советником изрядно старше себя, а с тринадцатилетним девственником. Каждое прикосновение несло в себе частницу пламени… но огонь потух очень быстро, и тогда впервые пришла пустота. Позже Луциан понял, что у Лара есть собственные злые духи. Один из них – дурацкая привычка ломать себя и окружающих в угоду своим представлениям о мире, весьма далеким от действительности. Император Кладий был сумасшедшим, и племянник недалеко от него ушел, просто безумие приняло другие очертания. Но тогда было… больно. И Луциан довольно быстро оставил попытки убедить любовника в своей честности, в готовности не просто служить, но и… что? Илларию не нужны были какие-то иные чувства, консула занимала лишь победа над ненавистным варваром, а сам Луциан убедился:  драка с чужим безумиемне для него. Уже через несколько месяцев жизни в Гестии Илларий стал тщательно выбирать при нем слова, прятать важную переписку, ни разу не позволил себе забыться – ни пьяным, ни в постели. Собственно, их игры на ложе стали похожи на императорские приемы, где всем скучно и хочется поскорее сбежать. Однажды Луциан попробовал объясниться. У него не укладывалось в голове, как человек, носящий имя Кастов, может не понимать простых вещей, и он прямо спросил Иллария, стал бы тот писать доносы на покойного консула Максима или  следить  за собственными дядюшками. Есть вещи, кои немыслимы для людей их ранга… Илларий ответил шуткой и оборвал разговор. Но недоверие лишь усилилось, и в конце концов Луциану стало все равно. Дурной юнец, получивший от жизни больше, чем могут мечтать иные, возомнил себя умнее других? Ну что ж, пусть получит заслуженное. И все-таки смотреть, как Илларий губит себя, было невыносимо… Советник нужен для того, чтобы давать советы, верно? Ему не в чем упрекнуть себя, он до последнего старался предотвратить неминуемую гибель и не обязан был сгореть вместе с Гестией, став очередной жертвой глупости заигравшегося консула.

Все так, все правильно. Но вернувшись в столицу живым и невредимым, выплатив последние долги, убедившись, что с сестрами все в порядке – Луциан терпеть не мог всех трех, ибо ради их чести был вынужден продавать себя, пока не набралось приданое, – он купил небольшой особняк и заперся в нем. Много лет он жил мечтой о том, как швырнет деньги в морду префекта, как заставит того громогласно стереть пятно пустоты с имени Валеров. Теперь же префект города сам явился к нему, чтобы заверить: проклятья больше нет. «Квид верпе опортет?» –  это были самые грубые слова, какие Луциан произнес на своем веку,  и префект убрался… Какое теперь имеет значение, что можно жениться на любой аристократке, чтобы плодить никому не нужных детишек? Что никто не посмеет отказать ему от дома или не подать руки? Что он, как потомок одного из Двадцати,  вправе выступать в Сенате, стать консулом или претором? Жизнь прошла, в тридцать лет она была кончена. Безразличие давило, будто крышка погребальной урны, медленно, беспрестанно… бесконечно – словно связь с Илларием и нелепая судьба бывшего консула Лонги что-то сломали, и уже непоправимо. Почему? Луциан не знал и не хотел думать. Только в короткие минуты забытья ему снился жар ладоней на своем теле, острое счастье полной отдачи, кружащего голову огненного водоворота… нелепые выдумки. С рассветом они рассеивались, оставалась только пустота. Луциан бродил по комнатам дома, спускался в сад, часами сидел, глядя, как лето сменяет осень, и вслушивался в мертвое молчание, стараясь сжиться с ним.

В тот осенний день он вот так же сидел в саду – и тут к нему ворвалась целая толпа сенаторов: «Юний Домециан требует, чтобы ты немедля явился к нему, а после – к императору! Не стой, одевайся, твоя голова тоже на волоске!» Почтенные мужи были перепуганы, точно стадо баранов, и так же блеяли. Они  всполошенно вываливались из носилок и с криками носились по двору, будто настал конец света.  «В чем дело?» – «Базилика Сарториска! Неужели ты еще не слышал, благородный Валер?!» –  «Каст помешался, он точно сошел с ума... немыслимо!.. Сделать такое!..» –  «Его заставили, не может быть иначе!..» –  «Астигаты на все способны, а Каст просто свихнулся!..» – «Что будет со всеми нами, если это правда?! Потомок Диокта и варвар!.. Невозможно!» – сенаторы кудахтали, а у Луциана даже сил переспрашивать не было. Илларий Каст заключил военный и политический союз с Севером Астигатом? Скрепив его на Ка-Инсаар, чтобы ни одна сторона не смогла нарушить договор под угрозой расправы Быстроразящих? Лонг вернул Гестию, не казнив ни одного пленного? Опальный консул стал предателем, отведя свои войска от границ Заречной? В Лонге идет обмен заложниками и воцарился мир? Лазутчики донесли, что Каст и Астигат отбыли вместе в столицу Заречной, Трефолу, где всего лишь три года назад полегло тридцать тысяч имперцев? Данета Ристана ночью вытащили из постели императора, и сегодня вольноотпущенник уже давал показания в Сенате, отрицая сговор с изменником? Из всего вороха новостей удивила лишь последняя. Невоспитанные крикуны не знали Иллария так, как знал его Луциан. Опальный консул, желая добиться поставленной цели, был способен взобраться на звезду Аспет без лестниц, не только единожды разделить ложе с варваром. Победы над Севером Астигатом Лар жаждал до полного умопомрачения, и в этой страсти варварства было больше, чем во всех лонгах вместе взятых. Что ж, понимание, что враг никогда больше не сможет взять над тобой верх, тоже своего рода победа. А вот при чем здесь Ристан, еще полтора года назад приславший Луциану письмо с недвусмысленным предложением доносить? Бывшему рабу пришлось искать источник сведений в другом месте... и, вероятно, он нашел – а теперь поплатился за свои интриги?

Пока под вопли незваных гостей раб помогал ему сменить одежду, душная удавка пустоты отпустила немного. Да, верно, он поедет к вольноотпущеннику, только к другому. Луциан никогда не предавал Иллария, никогда – и все равно предал, сбежав, и тем подтвердив нелепые подозрения любовника. А теперь ничтожный выскочка Домециан воспользуется его показаниями – показаниями наследника рода Валеров, носящего на запястье двадцать два завитка! – чтобы утопить потомка Диокта? В такой вульгарной шутке Луциан не станет участвовать. Напротив, будет достаточно забавно протянуть сейчас Илларию руку помощи, а что помощь этому гордецу сейчас ох как понадобится, можно не сомневаться. Лар привык полагаться на свое огромное состояние, но теперь его отрежут от собственных владений в Перунии и других провинциях Риер-Де, а много ль денег у его нового союзника? На что они станут содержать своих легионеров, нужных чтобы отбиваться от сонмища врагов? На… как это называется?.. карвиров – какое странное слово! – сейчас набросятся буквально все. А тот, кто поступит по-иному, может прилично заработать.

Через пару часов он уже сидел у Данета Ристана, хотя его появления ждал другой императорский любовник. Вот только Юний Домециан для сделки не подходил по ряду причин. Данет решил погреть на Лонге и тамошних беспорядках руки и начал против Иллария интригу. Ему почти удалось – Каста отстранили от должности, но кто мог подумать, что опальный консул выкрутится таким вот способом? Уж точно не Данет и не Юний. Зато последний быстро сообразил, как можно использовать потерю Лонги. Домециану плевать на провинцию, все, что его интересует – крах соперника. Созерцая великолепную отделку приемной Ристана, Луциан думал: первым делом следует доказать Данету, что теперь, вместо варварской дружины, возглавляемой почти мальчишкой с дурным характером, и давно не получающими из императорской казны жалованья легионерами, Риер-Де придется иметь дело с огромной силой, и союз Лонги станет огрызаться злее волчьей стаи. Те, кто пошел против без малого двухсотлетней вражды, преступив через все законы и правила, способны на все. И пусть империя получает лютого врага, а Данет Ристан получит такой козырь, каким Домециан похвастаться не сможет.

Ристан выглядел тогда в точности так же, как и сегодня. Безупречная статуя – будто и не было допросов в Сенате и угрозы немедленной расправы, лишь тени под глазами выдавали усталость. С каждым словом и жестом вольноотпущенник все больше нравился Луциану. С тех пор смутное ощущение не притупилось – они были людьми одной породы, разве что за Данетом не гонялось проклятье пустоты, хотя по законам Риер-Де тот был на него обречен. Но Ристану удалось избежать ловушки, и эта сила привлекала… Они проговорили много часов, а после аристократ Валер сделал все, чтобы вытащить сына остерийского купца из затянувшейся на горле петли. Процесс шел три месяца, почти всю зиму, а когда Данета и Иллария оправдали, Луциан написал в Лонгу письмо. Одна Мать-Природа знает, что там думали союзники про их предложение, сам Илларий за почти пять лет не написал Луциану ни строчки, да и Данету писал всего лишь несколько раз, но карвиры трезво оценили собственное положение. Из двух сумасбродов – лонга и имперца – вместе получился один государственный ум… забавно. Может, правы сочинители стихов и уличных песенок, мерящие жизнь Любовью, и Илларий нашел, что искал? А варвар нашел свое – раз даже личная ссора, о которой Луциану было известно отнюдь не по слухам, не развалила союз Лонги? Зато, кажется, доконала Иллария. Даже варвар с тобой не ужился, Лар, ничего удивительного… злорадства не было, одна лишь странная жалость. Жалость к людям, не понимающим бессмысленности всех своих поступков…

– Так что же военный префект?

Ристана не было долго, и Луциан все же счел уместным задать вопрос:

– Что-то случилось?

– Случилось, – вольноотпущенник, вместо того, чтобы позвать гостя к столу, как собирался, вновь устало опустился на лежанку и взялся за вино. – Кое-кто попался на крючок, но дело пустяковое. Тебе не стоит им заниматься.

И прибавил равнодушно:

– Сегодня утром меня попытались убить. Если спросят, ты ничего не знаешь, но на самом деле имя заплатившего наемникам мне уже известно. Щенок, видно, позабыл о плетке…

– Щенок? Точно щенок? – Если Данет допек Юния до покушений,  дело плохо. Вот только возьмись Домециан подсылать убийц, едва ль остер беседовал бы с кем-то не в Доме теней.

– Домециан, не отрицаю, временами хотел бы меня придушить, но,  прежде чем он исчерпает все законные способы расправы, не стоит опасаться убийства, –  Ристан покачал головой и сделал большой глоток. Похоже, остер задался целью напиться до завтрака. – Так я слушаю.

– Я говорил с префектом Квинтом Альвием вчера поздно вечером. Мысль подсунуть ему Гермию была удачной, при нашей жадной до подарков куртизанке склонность префекта к швырянию казенными деньгами лишь усилилась. Я показал Квинту все его расписки торговцам и копии счетов его префектуры, и он – после долгих колебаний, признаюсь – дал согласие задержать отправку легионов в Кадмию. Друз не получит денег из казны, только и всего.

Данет всегда требовал подробных докладов, и Луциан это одобрял, хотя обсуждать трусливого префекта, с истинно плебейской жадностью обворовывавшего армию, не хотелось ужасно. Жалкая мокрица, едва не начавшая ползать в ногах…

– Префект согласился не сразу? Гермию он не заподозрил? – сомнительно, что Ристану было дело до вечно всем недовольной куртизанки, постоянно выпрашивающей большего, чем стоили ее услуги, но на этот раз Гермия сработала хорошо. Таких людей стоит ценить.

– Не думаю, но Гермии лучше пока куда-нибудь съездить проветриться. Даже такой тупица, как Квинт Альвий, способен сложить два и два, и понять, откуда у нас такие точные сведения о его затратах. А с префектом мы говорили часа три… он пытался взывать к твоему милосердию, –  Луциан позволил себе усмешку, – но, убедившись в отсутствии такового к ворам, дал согласие как можно дольше задержать все выплаты на армию Кадмии. Правду сказать, денег и без того выделено не так уж много. Но Друз не получит ничего, даже ржавого меча… иначе префект отправится на плаху. В этом он совершенно убежден.

– Отлично. Стань консулом Кадмии Камил Вестариан, было б полезно просто держать в руках веревку от мешка с деньгами, но коль скоро легионы достались Друзу, пусть и без бляхи, то мешок должен исчезнуть. Ты понял, Луциан? Исчезнуть. Внуши префекту, что чем больше у Друза будет денежных трудностей, тем дальше сам префект от плахи.

Судьба явно ошиблась – какой из Ристана вышел бы сенатор! Или мим в уличном балагане, что нередко одно и то же.

– Мне думается, префект уже это понял, но я встречусь с ним через полмесяца, – начал Луциан, но договорить ему не дали. Комм Шараф возник на пороге и, не озаботившись поклоном, что-то сказал по-кадмийски. В разговор на чужом языке Луциан не вслушивался, хотя в знании Ристаном варварских наречий было нечто пугающее… Знаменитый тезка аристократа Валера Луций Сарвонский не раз говорил: «пока ривы кичатся своим величием, другие народы давно обогнали их».

– Циа, – уменьшительное имя заставило вздрогнуть. Так его звал Лар. А Данет – лишь пару раз, и очень давно, кажется, когда прощался с ним перед сенатским приговором. Остер был уверен, что наутро его могут казнить. – Циа… так когда ты расстался с префектом?

– Вечером, а что? Я уехал примерно в полночь…

– А то, что с первыми петухами рабыня нашла своего господина в петле. Наш префект повесился в собственном кабинете, – смех Ристана,  звенящий, странный… Затягивающий черный омут в меняющей оттенки зелени… «сладость лозы», как же! Взгляд хищной кошки,  диковатый смех –  и мгновенное головокружение. А Данет уронил голову на руки и пробормотал:

– Я всегда буду на шаг позади, да, Юний?

Абила. Бухта Зари

Море и слабый свет нового дня. Люди зовут этот берег иначе, но что они понимают? Рано утром сюда приходит солнце – отдать свою силу морю, а вот море не всегда отвечает тем же. Но ему отдаст и море – ибо оно знает, знает столь много, что не жалкому смертному разуму проникнуть в холодные пучины. Аоле раскинул руки и потянул нити, наслаждаясь. Как же это легко здесь! Мир не противился давлению, стихия делилась щедро, и сила лилась без конца и края, текла, а он – увечный от Рождения – впитывал и впитывал. Весь мир опутан нитями, нужно просто их видеть и брать. Но когда приходит пора отдать самому, нужно смириться. Отчего люди не желают? Вот тот раф на берегу, что пришел сюда перед рассветом вместе с двумя туоо – молодой и постарше. Аоле мешал слабый посторонний огонек, и еще больше мешала вязкая, клубящаяся темень на дне существа туоо… Он заставил бы человека почувствовать нити, а после выпил бы его, чтобы хотя бы один из этих спесивых дураков понял, как прекрасен мир и как они его губят! Но мужчина был раф, жаль. Слабая искорка сейчас просто отнимет время, вот если бы аммо… и эти с ним… непонятные существа, нужные Дароприносителям для продолжения рода. Но люди относятся к туоо не так, как Инсаар – к своим тьелам. Иногда они любят тех, кто дает миру детей, как любит женщин сама Жизнь. И потому даже в Пустых Камнях туоо живут лучше и умрут последними – Мать-земля защитит их.

Аоле заставил раф почувствовать страх, и тот убрался, уводя спутниц. Так странно: туоо не видят морока, они просто цепенеют… должно быть, Дароприносителями управлять гораздо проще оттого, что и мужчины, и Инсаар устроены одинаково. В их телах сгустки нитей, и, соприкасаясь, два существа дают миру новую мощь. Но какими бы ясными ни виделись Аоле нити в теле раф, он не мог понять, зачем человек пришел на берег. Мужчина был женат на старшей туоо, но желал младшую… зачем? При соитии мужчины и женщины мир не получает ничего, лишь семя, горячее человеческое семя остается ненасытной утробе земли. Оно порождает новые жизни – все так, но Аоле не понимал. Может быть, если он разгадает давно мучавшую загадку, то поймет и остальные? Что если мужчина испытывает такое же наслаждение при виде лица женщины, подарившей ему дитя, как сам Аоле – когда смотрит на море и впитывает его силу? Но как можно сравнить? Раф на берегу не строил Пустые Камни, он жил за сотни переходов от них, но Аоле хотелось догнать его и бить дурной головой о скалы… пока не поймет.

Аоле-ле-ао-еиоле-ирестае тае, ремиредан!

Старейший звал его – пора. Но что он сможет сказать? Аоле втянул в себя море, и соленый воздух, и мокрый песок, все краски и силу – и распахнулось пространство, пропуская его.

Бухта Зари была большой, и Старейший нашел хорошее место. Здесь, в укромной пещере они могут обмениваться сокровенным, не думая о мириадах миров и нитей, что всегда так отвлекают… Открытое пространство разом опасно и притягательно.

Миидо-ле-те-искалер-ейрт, ремиредан!

Пои мир вечно, Последний из Трех Великих, Проживший десять Рождений, Собравший для мира несчетные Дары!

Аоле-ле-ао-еиоле-ирестае тае, ремиредан!

И тебе поить мир вечно, Рожденный Один, Завязавший Нити!

Старейший открылся, и Аоле повторил за ним знак приветствия и уважения. Они пили друг друга, и младший наслаждался покоем. Он никогда не чувствовал себя целым, он – родившийся рядом с двумя мертвыми телами. Разом обрублено столько нитей, и их ничем не возместить, но Миидо умел делать цельным все вокруг себя. Словно бы закрывается какая-то брешь, но неутолимый голод становится лишь сильнее.

Я хочу быть рядом с тобой всегда. Позволь мне остаться. Ненадолго.

Аоле тянул и тянул раскаленные нити, пока не опомнился. Миидо не жаль для него, только силы Старейшего на исходе… но тот не сделал попытки закрыться.

Пей, Аоле, пей. Мы расстанемся вскоре. Пей.

Младший отстранился. Не за этим пришел он сюда. Не исцелять собственную боль, что неизлечима, не перекладывать ношу, что переложить нельзя. Тех, кто был рожден силой в одном с ним тьеле, убила пустота, и Аоле ненавидел ее. И Пустые Камни должны умереть по его воле. После смерти его станут звать Разорвавшим Нити – честь и проклятье, небывалые ранее. Он знал, что сможет убить Пустые Камни, защитить мир от Пустоты и знал, что не переживет этого... так зачем же пришел на берег Абилы? Абила – чистая земля. Здесь люди не жрут друг друга и все вокруг, называя бессмысленную расточительную жестокость Ка-Инсаар. Недаром Миидо столько лет живет именно здесь…

Ты пришел за советом. Это хорошо, так должно поступать. Я дам тебе совет, Аоле. Ты останешься здесь, а я сделаю то, что должно. Пустые камни умрут.

Вот, дождался! Знал, что Старейший произнесет это и знал, что тот совершит предначертанное за тебя. Нити Миидо слабели год от года – ему пора уходить, и он напоследок сделает для мира все, как и положено Дарособирателю. А ты, гнусный слабак…

Ты силен, Аоле. Очень силен… Когда я увидел тебя впервые, то решил: тебе не жить, ты просто не сможешь собирать Дары. Но ты выжил и стал сильнее многих. Ты мудр. Ты станешь править народом нашим после меня. Мне уходить вскоре, ты знаешь – так дай мне…

Я сам!

Тебе жаль Пустые Камни, но мы слишком долго ждали. Больше ждать нельзя. Ты едва не погиб в бесплодной попытке позволить людям одуматься, а в Пустых Камнях Дароприносители и туоо гибнут каждый день – и не знают отчего. Пустота губит их, но они слепы. Они корчатся каждый день от муки, но не видят выхода. Мы не можем решить за них. Вспомни, я говорил тебе о двух илгу из Обильной страны. Они измучили друг друга, но не желают понять, что завязавшие нити обречены на медленную смерть. Но илгу выбрали свою судьбу сами, а мир не выбирал. Либо Нити будут порваны навсегда, либо…

Миидо!

Аоле хотел умолять, но не мог. Пятьдесят два раза собрали на полях новый урожай с тех пор, как он отсек гниющий плод от дерева, и стало гораздо хуже. Двое Дароприносителей из Обильной страны, что люди зовут Лонгой, заключили Дар равных, но, нарушая договор, убивают один другого. А жители Пустых Камней каждый день взывают о прощении, но убивают кормящий их мир. Аоле не знал, отчего два илгу просто не прикончили друг друга, оборвав нити навсегда, а живущие в Пустых Камнях нуждаются…

В прозрении! И как ты заставишь их смотреть?! Уже поздно! Мы должны. Если не ты, значит, я.

Нет!

Слишком близко. Вот так. Слишком… два Дарособирателя прижимаются настолько близко друг к другу лишь в ласковой утробе тьела, и никогда больше, но Аоле посмел. Он давно хотел знать, как это будет, если он коснется Миидо… Сила полилась внутрь потоком, а он отдавал свою – не жалея, стараясь передать все оттенки своих чувств. Пустые Камни еще живы, Миидо! Нельзя! В гнусной тьме – искры жизни! Вот видишь? Я сам чувствовал их, будто они лежали у меня на ладони, вот так, как ты сейчас коснулся меня… люди зовут это объятием. Коснись еще раз и смотри. Их тысячи за нагромождением камней, и искры пылают, зовут. Они каждый день, каждый миг дерутся с пустотой, и есть те, что пока не сдались. Миидо молчал. Он хотел знать. Знать, чтобы принять решение. Миидо никогда не решал вслепую, оттого и прожил на свете десять Рождений и стал Старейшим. Знание – это обладание, и потому, когда раскаленная плоть вжалась в него, Аоле закричал от радости. Он не прячет ничего, он до сих пор не мог понять, как люди лгут – и зачем… а от Миидо он не стал бы прятать и самый сокровенный уголок.

Звезды горели в вышине. Солнце уже гасило их, но они не сдавались. День встретился с ночью, а в теле Аоле – наслаждение с болью. Соитие – лишь краткий миг, а после – вечность одиночества. Он не будет так близко ни к кому, никто не даст ему такого покоя и радости… Прозрения?

Я знаю, что делать, Старейший! И сделаю. Если нет, я убью их сам. Ты веришь?

Ты решишься, Аоле? Сможешь?

Да.

Тогда уходи. Мне…

Аоле стоял на берегу еще миг. Непозволительно долго! Но он не мог уйти от Миидо, хотя знал, что каждое мгновение тот теряет силы, отдавая, а у младшего не хватало воли закрыться. Отказаться от Дара.

Ты подождешь? Еще немного, совсем немного!..

Так просят неразумные, не видевшие ни единого Рождения, кроме собственного. Аоле не стать Старейшим своего народа, он слишком глуп, и, даже если Пустые Камни не прикончат его, ему никогда не сравниться с Миидо… Но все равно просил и ждал ответа. Старейший был благодарен ему за мгновения непозволительной близости, отнявшей у него самого так много, так много отнявшей у мира… ведь они питали друг друга… как те самые илгу из Лонги. Не заносись никогда, Дарособиратель Аоле! Кое в чем ты не отличаешься от Дароприносителей с их неразумными страстями.

Подожду. Иди.

Какое огромное усилие – уйти. Нити расступились, пропуская его, а море еще не встретилось с солнцем и ждало своего Дара. Старейший остался на берегу, он хотел увидеть, как это случится, как случается утро за утром… Плати за щедрые Дары – и только так. И потому, если младший не выполнит зарок, платить придется старшему. 

Глава вторая

Площадь Великих Побед

Самый верный предвестник гибели – не разгром на полях сражений, не полчища варваров, разоряющие города, и даже не впавший в безумие император. Стервятники кружат над трупом, их много, но хищники расправляются с добычей быстро – а вот мелкая мерзкая тля, что жрет, жрет, жрет, и ее мириады... Империю Риер-Де убивали подобные Камилу Вестариану. Дворцы будут повержены в прах, исчезнет язык, давший миру много великих строк, но тля сдохнет последней. Так странны были эти мысли в сумрачной прохладе кабинета, куда плотные занавеси не пропускали жару и гомон города.

Катая в пальцах стилос, Данет думал о неизбежности.

Отдирая куски от разлагающихся останков некогда могущественной страны, он считал себя вправе делать это. Смешно, но и врагу своему он в таком праве не отказывал, хотя Домециан сам продал себя в рабство. Но раз продал, значит, был вынужден, а раб не принадлежит ни одному народу на земле, лишь хозяину и его плети. А вот Камил Вестариан был чистокровнейшим ривом, носил на запястье двадцать четыре завитка, собирался стать консулом. Храните Инсаар империю Риер-Де! Чернь молит Неутомимых вернуться, но те не слышат – и, может быть, правильно делают... Мастика испачкала пальцы, вынудив отложить пергамент. Глупые, никому не нужные мысли. Данет не любил пустых философствований – все построения мудрецов есть ложь, и хрупкие здания рушатся при столкновении с жизнью. К чему размышлять о скорой гибели гнезда таких, как Кладий, Юний и Камил? Остерийскому рабу не увидеть, как рухнут в пыль золотые львы. По правде говоря, он не слишком этого хотел, пусть и ненавидел империю, ибо чем лучше владычество варваров и подобных Илларию Касту? Судьба провинции Лонга оказалась не столь ужасной, как можно было думать, Риер-Де ждет гораздо худшее. Слишком многим она успела насолить.

«Благородный Камил!»

Все верно, крайнее презрение вызывает лишь смех – Данету вовсе не хотелось написать вместо вежливых строк нечто вроде: «благородный тупица, утопивший себя в навозе!» Письмо должно быть учтивым, о, крайне учтивым.

«Возвращаю тебе твоих людей, кои, должно быть, заслужили награду. Прими мои извинения, состояние здоровья всех троих оставляет желать лучшего. Двоим уже не поможет и «горячая припарка»,[23]  а третьему с его упрямством лучше бы служить погонщиком мулов. Только едва ль его примут в какую-нибудь пастушью общину со сломанными пальцами. Советую тебе, благородный Камил, выплатить бедняге большую пенсию».

Как бы только «благородный» от страха не проделал то же самое, что и военный префект! К Домециану дурак не побежит, должен же Камил сообразить, что тогда о попытке убийства узнает еще больше народу, а Юний, дергая за ниточки послушных куколок, не склонен к милосердию. Интересно, чем он надавил на военного префекта, что тот полез в петлю? Вероятно тем же самым, что и Луциан, только потребовал противоположного, а именно:  обеспечить быстрое снаряжение десяти легионов, доставшихся стратегу Друзу. Столь противоречивых желаний императорских любимцев префект не вынес, зато потолочная балка вынесла вес его тела. Хм, сейчас от военного префекта зависит многое, так что покойный ворюга на славу отплатил приставившему к нему куртизанку Данету Ристану... как неудобно писать левой рукой, но ушибленное плечо разболелось не на шутку! Что если сунуть на эту должность Камила? Орудия послушнее него не найти, ведь если благородный щенок поймет, что при любом неповиновении вольноотпущенник расскажет о покушении императору, то уберет денежный мешок подальше от Друза. Пригласить Камила вечером прямо к Кладию и представить как лучшего кандидата: «Повелитель, мне необходимо ввести нового префекта в курс дела, и я ушиб плечо, потому, как бы душа моя и тело не рвались к тебе, вынужден просить дозволения не проводить с тобой ночь...» Очень хотелось соврать попроще: нерадивые рабы перевернули носилки, выкинув Данета в дорожную грязь, – но на Кладия иной раз нападала охота поразвлечься, и он мог возжелать наказания для рабов, попортивших его постельного мальчика... А своим слугам такой участи Данет решительно не желал. Придется сочинять историю посложнее, но, если Кладий ему поверит, пару дней можно будет не ездить по Львиной дороге. Проклятая мастика перепачкала руку чуть ли не до локтя... жаль, Циа ушел, сейчас бы посмотреть, как аристократ подожмет губы в осуждении...

– Сенар, к тебе посетитель. Важный, – Шараф улыбался темными глазами. – Сказать, что тебя нет?

– Отчего же? 

Кажется, я не умер и вполне способен принимать посетителей. Кто это? – Командир коммов лихо щелкнул ногтем по пластинам нагрудника и прищурился еще хитрее. Данету нравилась эта игра, легкая болтовня будто расслабляла – хоть на миг! – тугой узел в груди и животе. – Неужели благородный Вестариан прибежал поглядеть на мой труп? Зови сенатора сюда!

– Позволь сказать, что тебя нет дома, сенар, – комм все еще улыбался, но уже с нажимом, – ибо я люблю носить на руках лишь женщин.

– Ты нагл, Шараф, – ни от кого другого Данет не стерпел бы такого намека, но Шараф как-то раз действительно тащил его на руках по Львиной дороге до носилок. Ну, тогда Данет не спал четыре ночи... или пять... кажется... а сейчас идут лишь вторые сутки.

Комм беззастенчиво оскалил зубы:

– Казни меня за наглость, но сегодня ты будешь спать.

– Я приму человека и сразу лягу. Кто же пришел? Веди его, и... как там Амалу? – Второй нападавший все же успел зацепить парня, а рана возле сухожилия весьма опасна. В храме Возлюбленного Луны Данета учили медицине, и несостоявшемуся жрецу хватило знаний понять: чтобы не случилась лихорадка, молодой комм должен лежать. Только вот от самоличного допроса убийц удержать его было невозможно, Амалу и прикончил тех двоих, а третьему переломал пальцы, прежде чем он начал говорить.

– Амалу спит, – Шараф вздохнул и двинулся к двери, – пришел благородный Донателл Корин.

– Что ему нужно? – злые слова вырвались помимо воли. Вот так коммы о нем все и узнают, но стоит оказаться подальше от Юния и Кладия, и он уже не владеет собой. А солнечный день за занавесями слепит усталые глаза... лечь бы и не видеть никого хоть пару часов, но такой роскоши ему сегодня не дождаться. Откуда Феликс взялся в столице и как исхитрился приехать так, чтобы Шарафу о том не донесли загодя?

– Так звать его, сенар? – Просто так Доно бы не пришел, придется его выслушать. Проклятье, почему он не попросил Луциана остаться? Сидеть с Феликсом наедине в этом кабинете... Распустился! Человек пришел по делу, и какая разница, желаешь ли ты видеть того, кто когда-то порвал твой нежный зад? Глупость. И не следует держать Доно в приемной – не Камил, и таких выходок не простит.

– Зови. И без шуточек, Шараф. – Как-то раз командир коммов выпроводил отсюда толпу сенаторов известием о пожаре на площади Аврелия. Известие оказалось враньем, но сенаторы убрались вовремя – так хотелось спать, что еще полчаса, и Данет велел бы повыкидывать их в окна. Должно быть, дела на перевалах Земли Тигра идут неважно, раз помощник претора Сфелы вернулся домой. Самая большая провинция Риер-Де грозила вот-вот превратиться в провинцию бывшую. После Лонги потеря Сфелы будет... концом? «Тигры» оборонялись стойко, да еще и норовили захватить то, что им никогда не принадлежало. Всего лишь девять лет назад за разговоры о военном поражении можно было оказаться в тюрьме – империя непобедима! А потом был разгром под Трефолой, еще через три года – союз Лонги, мятеж претора Кадмии, грабеж в трех провинциях, угроза Тринолите и поражение имперской армии под городом со странным названием Ти-Кун... «Тигры» дрались отчаянно – и победили. Всего лишь девять лет назад... юный раб думал, что его везут в столицу мира, а оказался на дне помойной ямы, кишащей скорпионами.

«Я никогда не вернусь, любезный, можешь не сомневаться. Так и передай моему милому дядюшке, коль скоро он допускает тебя в свою опочивальню. Я не желаю жить там, где правят рабы и безумцы. Мне надоело проигрывать войны не по своей вине, но по вашей, жадная свора, и оплакивать тех, кому ты и мой дражайший дядюшка недостойны целовать ноги. Я никогда не вернусь, ибо твой мир пуст и темен и не заслуживает иной судьбы. И когда он падет, я хочу радоваться солнцу в других краях.

Илларий, сын Марка из рода Кастов».

Неужели спесивому аристократу снились те же сны, что сводили с ума бывшего остерийского раба? Безумная мысль... но разве есть в безумном мире, рассыпающемся на глазах, какое-то мерило всеобщего помешательства? Что если выиграет, точнее, спасется тот – ведь на руинах не бывает победивших, только выжившие! – кто поставит перед собой самые невозможные задачи?  Как Илларий и его союзник?.. Как Доно, веривший, будто «тигров» можно победить – нужно лишь быть упорным? Или как Юний Домециан, который подпирает под Кладием шатающийся трон не только из выгоды, но и по убеждению? Данет представил, как попросит умницу из Лонги, Брендона, спросить любовника брата, не снится ли тому огромная затягивающая бездна, и засмеялся. А потом расправил складки туники так, чтобы надежно прикрыть не только повязку, но и перепачканную мастикой руку. Пусть Везунчик любуется статуей.

Донателл Корин, Доно Феликс, плоть от плоти военной аристократии, вошел так быстро, что темные занавеси опасно заколыхались. Высокий, широкоплечий – о, очень сильный! Сапоги в дорожной пыли... так странно. Короткие черные пряди припорошены белым, и даже на ресницах, кажется, память о долгом пути в седле под палящим солнцем. Он был таким всегда, и узкая улочка в Архии, словно невеста кисеей, укрытая желтым туманом песчаной бури, не так уж далека от тебя, Данет Ристан. Шестнадцать лет, неуемный гонор юнца, впервые понявшего: он умен, красив и имеет власть над мужчинами, над собственной жизнью! Правда, власть над судьбой простиралась лишь до отцовской плети, но к тому времени Данет уразумел: отец будет наказывать его всегда, совершает сын проступки или нет. Какой тогда смысл бояться и слушаться? А власть над зовом плоти оказалась и вовсе короткой – всего лишь до блеска веселых черных глаз, крепкой руки на талии и властного: «Держись за меня, мы выберемся!» Во время песчаной бури можно было умереть и в трех шагах от дома, но им повезло. Помощник командира Третьего легиона армии, что тогда называлась просто Южной, а потом стала армией Лонги, и сын остерийского купца несколько часов прятались под каким-то навесом от буйства духов песка, а после пили возле коновязи вино из фляги Донателла. «Ты весь в пыли, но как хорош!.. Твое имя Данет? А меня зови Феликс, меня так зовут даже отец и братья. Да, мне всегда везет, повезло и сегодня – я встретил тебя. Еще глоток?..» Футляр со свитками подмышкой, песок в волосах и на губах, и юнца давно ждет наставник... ждет трепка, но так не хочется уходить! Жарко пылает лицо, когда мужчина наклоняется и легким, но твердым касанием пальцев стирает песок с верхней губы и смотрит – ничего не делает, просто глядит на тебя, а в черноте глаз так ярко видны всполохи... Комок в горле: «Мне пора, прости, благородный Феликс!» Имперский аристократ с пятнадцатью завитками на запястье – ты ведь понимаешь, что это значит, да, сын купца? Новый знакомый не из самых знатнейших родов и наверняка не имеет баснословных богатств, раз пошел на военную службу. Но на что ты мог надеяться в своей Архии? Делить ночи, как все остальные, с друзьями по гимнасию или с наставниками – в тщетном ожидании, когда на тебя посмотрит кто-то поинтересней... а кто? Верховный жрец храма, что еле таскает ноги? Глава гильдии виноторговцев, ювелиров или ткачей? Стоит ли бежать от отцовской строгости, чтобы потом в чужом доме снова возиться со счетами и расписками, да еще и каждую ночь терпеть ласки старика? А имперец был молод, всего двадцать пять, красив и весел... он пах силой – ослепительного летнего дня, раздолья ночи в пустыне. И забывался ужас, позор и боль Ка-Инсаар и тогдашнее решение: больше никогда, с мужчинами – никогда! Но в шестнадцать лет все трусливы и глупы, хоть и мнят себя храбрецами и умниками. Нельзя узнать, чего стоишь, пока жизнь не изобьет тебя дубиной.

– Данет! – в его устах имя звучит, точно приказ. Ты не среди своих новобранцев, Доно Везунчик, умерь-ка пыл. – Кто подослал к тебе убийц?

Итак, он уже знает о покушении, потому и приехал. Что же аристократ надеется урвать здесь, и неужели после девяти месяцев, проведенных в боях с «тиграми», у Корина нет других забот? Доно не было в столице девять месяцев и четыре дня. Последний раз они виделись в Сенате, и тогда Феликс горячо советовал сенатору Кассию не связываться с Юнием Домецианом. Если вести себя полюбезней, то, быть может, удастся устроить Кассию и Друзу выволочку от младшего друга? Феликс еще молод, но он опытный и очень популярный стратег, пусть и держится пока в тени – без всякого сомнения, намеренно давая Друзу возможность набить шишек.

– Как я могу знать, благородный Донателл? – приветливый жест, и мальчик-раб кидается за вином. – Присаживайся. Какие новости в Сфеле?

Смотрит с волчьей жадностью. Черные глаза тоже бывают яркими, хотя, казалось бы, черной краске оттенки не присущи. Ну смотри, смотри... Камил тоже пялился. Резкие черты лица и невысказанный вопрос – Доно не меняется. В чем-то самом важном он все тот же нахальный бездельник, что подцепил на пыльной улице хорошенького мальчишку и за полчаса напоил его вином.

– Я расскажу тебе про Сфелу, Данет, но вначале... позволь-ка! – рука с кованым наручнем уже возле лица – откидывает складки туники и... Как ты смеешь, сука?!

Данет не сделал ни единого движения, но Корин отшатнулся, замер, и с минуту они смотрели друг другу в глаза. Ну, кто первым опустит взгляд и сделает вид, что ничего не было, а, Доно?

– Я только хотел посмотреть, куда ты ранен. Повязка заметна, Данет, – говорит спокойно, точно в Сенате, и лишь уголок жесткого рта подрагивает, будто он силится сдержать ухмылку. Как же устал от вас, от всех вас... но кажется, решил быть любезным?

– Ты причинил мне боль... – да, вот так: томный вздох, трепет опущенных ресниц... Ты пришел к дорогой императорской игрушке, нежному мальчику, Доно, и придержи свои медвежьи лапищи. – О, это было так страшно, так ужасно...

– А ну-ка посмотри на меня! 

Ну и что ты собираешься увидеть? Не пройдет и десяти минут, как будешь заливаться слезами умиленной жалости и украдкой прижимать пах под туникой. Данет откинулся на спинку ложа, на мгновение коснувшись рукой затылка, – самая соблазнительная поза из тех, какие он знал... ну, разве что кроме «встань передо мной на колени и раздвинь ягодицы», но это подождет. До тех времен, когда у Феликса прорежется честолюбие, и он решит подвинуть старших товарищей с пьедестала. Что ты видишь, Доно? Взгляд трепетной лани, хрупкость тепличного цветка? Если я все делаю правильно, отчего у аристократа такое напряженное лицо?.. Но вот складки у рта разгладились, и сильная рука приподняла подбородок. Это было мучительно – мучительно мерзко позволять касаться себя, довольно с него Кладия. Огрубевшие пальцы погладили ямку на горле, коснулись выреза туники:

– Повторю вопрос: куда ты ранен?

В горле комок злости, но вызов принят. Сможет ли он предстать перед Доно обнаженным и удержать того на расстоянии? А если не сможет, то всегда есть Шараф. И схожая игра перед Кладием, и просьба убрать подальше человека, посмевшего приставать к его «дорогому мальчику».

– Вот здесь... – главное, не передавить. Рывок – и складки туники падают на колени, обнажая плечи и грудь. Смотри, Доно, и я посмотрю – как дрожат у тебя губы, как пламя вспыхивает в сумрачных глазах. Все вы одинаковы... Донателл Везунчик крепко взял его за здоровое плечо, наклонился и принялся рассматривать повязку. Потом буркнул:

– У тебя хорошие лекари... Кинжал? – теплое дыхание возле шеи. Запах железа и пыли. И горячая ладонь на коже. Терпи, потерпи еще немного...

– Нет, такая странная штука, вроде болта с острым концом... ударило тупым, иначе лишиться бы мне руки... а кинжал достался моему комму...

Да, вот так, прерывисто, с придыханием – нежный и трепетный «мальчик» сейчас зарыдает. Остерийская подстилка никогда не видел крови и понятия не имеет, как болят раны, а потому мужественный вояка должен защитить его от врагов, кои так пугают. Феликс придвинулся на лежанке еще ближе и продолжил рассматривать повязку, не поднимая глаз, быстрыми четкими движениями ощупывая плечо и ключицы. Прикосновения не вызывали боли, точно Корин знал, как нужно... для чего все-таки он пришел? Не ради того ж, чтоб полапать императорского любовника, хотя касаться его помощнику претора явно нравится.

– Тебе удалось узнать, кто послал убийц? – Донателл в последний раз легко сжал раненое плечо и сам застегнул серебряную фибулу. Лицо его было спокойным, сосредоточенным. – Не нужно вина, Данет, я тороплюсь. Так удалось? Только не говори мне, что провалялся все утро в постели, не поверю.

– Но это почти так, благородный Феликс. И я... мне тяжело говорить тебе об этом, но кто мог желать моей смерти, кроме врагов империи?

– Ты Друза называешь врагом империи? – Корин прищурился, совсем как Шараф, и сердце пропустило удар. Очевидно, Феликсу уже донесли о вчерашнем заседании Сената и о том, как остер проиграл десять кадмийских легионов, но выиграл консульскую бляху и подозрения в незаконном захвате стратегом земель провинции. Известно ли Корину о причине самоубийства военного префекта? – Друз сам себя съест, чтобы имперские Львы правили миром, иного он себе не представляет. Вот только сейчас такие настроения империи не на пользу. Грызть нужно не Кадмию и уж тем более не Лонгу, нападать на союз – преступно. Прежде всего, в отношении Риер-Де.

Что он пытается сказать, на что намекает? Бессонная ночь все-таки сказалась, ибо Данет с трудом улавливал смысл. До сих пор Феликс никогда не подвергал сомнению слова и действия глав военной партии, а на Друза только что не молился, ибо в юности служил под его началом. Что изменилось?

– Вижу, ты устал. Просто скажи мне, кто решил убить тебя, и я уйду. Обещаю, – Доно улыбался... ласково? – И еще: подумай о моих словах, Данет. Те, кому дорога империя, не начнут войну за западные провинции. Лонга давно потеряна, а про Кадмию сейчас лучше забыть. Представь, что будет, если вождю мятежников... как там его?.. Дилану Длинному Ножу удастся отбить у империи Керту и окрестности? Через несколько лет оттуда удерут все поселенцы, варвары начнут голодать, а потом Дилана кто-нибудь зарежет, и мы возьмем Кадмию тепленькой. Люди устают от мятежей...

– Только не варвары. Им нужна свобода, и рано или поздно они ее получат.

– Мне гораздо больше нравится, когда ты говоришь, как разумный человек, а не лепечешь, будто девица в первую брачную ночь, – короткий смешок. – Ты опасней змеи и храбрее тигра, Данет Ристан, а эти ужимки не всегда приносят пользу. Я предлагаю тебе начать игру – новую игру, какой еще не было.

Донателл встал, расправив плечи, словно сам вознамерился соблазнить собеседника, и Данет, проглотив ярость, оглядел его с головы до ног. О чем говорит проклятый имперец и чего хочет? Так опасно ошибиться еще раз! Если Феликс действительно готов пойти против своей партии, против великого стратега Друза, то истинность его намерений вскоре выяснится, но Данет не видел причины... О том, что Лонга, объединившись, стала недоступной для захвата, Доно говорил еще перед процессом – именно его слова, как и советы Луциана, позволили убедить императора. Юнию же Лонга нужна была лишь как средство избавиться от соперника, у него там не было ни владений, ни денежных интересов, еще консул Максим отбил старшему вольноотпущеннику охоту совать нос в дела Лонги... и поплатился за это. У Данета не было доказательств, но он хорошо помнил разговоры в императорской опочивальне и знал – консулу Максиму, чтобы ограничить его власть, намеренно не давали ни денег, ни воинов, тем самым загубив тридцать тысяч человек и лишив империю Заречной. А вот Предречная уже была на совести самого Данета, и он до сих пор не знал, к добру или к худу перехватил тогда у Юния Лонгу и подтолкнул Иллария Каста к измене. Когда доносы куртизанки Гермии попали в руки императора, Данет убедил носящего венец, что племянник готовит заговор. Вольноотпущенник всего лишь хотел заменить Каста более сговорчивым консулом, но все вышло иначе – настолько дико и странно, что никто не мог предвидеть... кроме Донателла? Феликс смеялся над ним тогда: «Ты хотел падения Каста, Данет, а теперь сам на волосок от плахи. Есть чем гордиться! Вместо того чтобы предоставить Каста его судьбе – а еще пара сражений, и армия Лонги перестала б существовать под ударами варваров, у которых оказалось больше воинов и больше продовольствия, – ты решил сместить консула, и что вышло? Разгром под Трефолой показал: Астигатов так просто не взять, нужно десять легионов, даже пятнадцать, ведь дружина варваров в лучшие времена насчитывала вместе с ополчением до шестидесяти тысяч человек. Пятнадцать легионов и бесперебойное снабжение армии всем, что потребуется: оружием, продовольствием, деньгами... А в Заречной у имперцев земля горела под ногами, ибо Астигатов не устраивал иной конец истории, кроме полной независимости. И что самое важное, чаянья вождей разделяли подданные – лонги, келлиты и иные лесные народы. Лонга уже давно потеряна для нас, это понятно всякому умному человеку... а ты умен, Данет, и потому я говорю тебе сейчас: сложи оружие, пока еще не поздно. Как бы ни хорохорились Каст и Астигат, им понадобится помощь. Напав на сильного, нужно его добивать, а если не можешь – дружить с ним, ты понял?..»  «Дружба» с союзом принесла огромную выгоду, все верно... не говоря уж о том, что именно защита Иллария вынула самого Данета из петли во время процесса об измене.

А тогда, перед самым судом, Феликс не обещал ему помощи, а намекал вот так же прозрачно, что часть военной партии,  он сам и сенатор Кассий готовы поддержать остера против Юния и против немедленных и совершенно бессмысленных попыток выкурить союзников из огромной норы под названием Лонга. Данет остерегался рассчитывать на побуждения, причин коих не понимал: для чего Кассий и Феликс помогли Касту и Астигату, выступив – о, не открыто, конечно, но косвенно – на стороне Данета при условии его «дружбы» с союзом Лонги? Друз требовал назначить консулом мятежной провинции его самого и обещал: если ему дадут солдат, через полтора года провинция будет поставлена на колени, а оба наглеца, решившие, будто им все позволено, – болтаться в петле, в лучшем для них случае. Все планы Друза с треском провалились, но стратег про них не забыл, а военная партия – вновь на грани раскола? Сенатора Кассия Данет мог понять отчасти, старый вояка был немного сентиментален. Он преклонялся перед покойным дедом Иллария, был другом консула Максима, погибшего из-за интриг, и понимал, что внука Гая Каста намеренно загнали в угол. А еще он знал Иллария маленьким и иногда называл изменника детским прозвищем «постреленок». Но Феликс с Илларием никогда даже не говорил и не имел никаких причин сочувствовать ни ему, ни тем более его союзнику! Да и какую выгоду Доно получил от союза? И какую надеется получить сейчас, не дав Друзу усмирить Кадмию и вновь попытаться вернуть Лонгу под руку империи?

– Молчишь? Если ты намерен хранить имя подославшего к тебе убийц в тайне, что ж... я сам его узнаю, – Корин резким жестом запахнул плащ, – а тебя прошу: назначь мне время для разговора, коль скоро сегодня ты к откровенности не склонен.

– А если б я сказал, что это Друз хотел моей смерти? Что бы ты сделал тогда, благородный Феликс?

Везунчик пожал широкими плечами и ответил буднично:

– Я убил бы его, будь это правдой. Но все было не так, – вновь сухой издевательский смешок – а может, издевка только чудится? – и Доно ушел. Ушел, оставив после себя запах дальней дороги и судорожный спазм где-то в глубине тела.

****

Данет заставил себя дописать послание Камилу Вестариану с приглашением встретиться у начала Львиной дороги, когда сменится третья стража. К императору ходят ночью, а нужно было еще хоть немного поспать, иначе он сам начнет путать Сикандр с Синайсом, а Камила – с его великим предком-стратегом. Едва переставляя ноги, Данет добрел до низкой двери в спальню, тяжело опустился на свернутые ковры, не глядя, протянул руку. Деревянная шкатулка – нар хранят только в деревянных коробах, железо лишает его нужных свойств – оказалась на месте, в небольшой нише под изголовьем ложа. Шараф как-то грозился, что выкинет все хозяйские «зелья»... С крышки скалилась безобразная хитрая рожа – так в Остериуме изображают духов песка. Из всех снадобий, вызывающих помрачение ума, Данет предпочитал именно нар, на его родине темно-коричневые кубики жевали все, от архонтов до погонщиков мулов. Если позволить себе съесть один, только один крохотный кубик, то к середине ночи действие нара закончится, и он, может быть, даже сумеет поспать. Маленький серебряный нож воткнулся в твердый темный «кирпичик», и Данет отправил нар в рот прямо с лезвия. Проклятый Везунчик добился того, что не удалось всем сенаторам вместе взятым, Кладию, его бешеной женушке, Камилу с его убийцами и даже Юнию – приход Доно отнял последние крохи воли. Зачем все эти нелепые загадки? Какое бывшему рабу дело до драки аристократов между собой? Чего он хочет добиться? Разве победа над Юнием сотрет из памяти пережитое, вернет Данету гордость и радость жить на Матери нашей земле?

Горечь заполнила рот, горечь нара и вязкий привкус беды. Почему он боится смотреть? Беда уже случилась, так что еще могут ему сделать?

Они опустошили флягу с вином за каких-то полчаса, и когда полуденный зной победил остатки бури, благородный Феликс предложил подвезти Данета: «Моя лошадь тут рядом, пойдем!» – «Зачем лошадь? –  смеялся порядком захмелевший сын купца, – Архия так мала, а наставник из храма ждет у магистрата, там мы расстались, когда поднялся ветер». – «А мы немного покатаемся, хочешь?» Данету хотелось! Хотелось хотя б на миг вырваться из рутины, что сопровождает ученика храмового гимнасия:  подъем в четыре, пение гимнов до восьми, и за работу; пыльные свитки, шепот товарищей и окрики наставников, а после – скудный завтрак, вновь гимны и вновь работа. А когда голова касается тощей подушки на деревянном ложе, юность неожиданно берет свое – ты слышишь стоны в темноте общей спальни и сжимаешь зубами край покрывала, чтобы, когда рука коснется члена, не застонать самому. Все знали, что отец убьет красавчика Ристана за любовную связь, и потому не лезли к нему с предложениями развлечься. Посвященных храму, тех, кто после учебы оставался в этих стенах навсегда, в гимнасии было человек пять, и остальные им завидовали. Да, верный кусок хлеба и хоть какая-то свобода... но жрец в Остериуме вне обрядов не касается ни мужчин, ни женщин – это закон. Только служению Инсаар отдается тело и дух посвященного, а пойманного на разврате выгонят с позором... если он выживет после публичной порки и трех суток у столба. Некоторые умирали.

Хотелось ли ему тогда любви? Он и сам не знал, просто боялся наказания, и еще боли – обряд казался Данету полнейшей мерзостью, повторения не хотелось ни за что на свете. Он

презрительно кривил губы, слыша, как товарищи читают любовные поэмы, и за два года после первого Ка-Инсаар у него не было никого. Закон обязывал будущего жреца хранить целомудрие, и Данет подчинялся с удовольствием. Древнее правило избавляло его от приставаний... но не от собственных злых духов.

Вороной гестиец – дорогая породистая лошадь, выезженная для сражений на юге, – и впрямь терпеливо дожидался хозяина под навесом, ничуть не испуганный бурей, конь раздувал ноздри и рвался на волю. Данет не успел опомниться, как молодой аристократ подхватил его подмышки и усадил в седло боком. «Надеть бы тебе венец – ты краше всех архонтов и принцепсов», – смеялся Донателл Корин, обнажая в улыбке белые ровные зубы. Они катались по окрестным чахлым полям почти до заката, Доно собирал колючки ему в подарок... Так хотелось оставить «букет» у себя, но пришлось объяснять новому знакомому: если о прогулке в обществе мужчины донесут отцу, то Данета ждет порка. Донателл нахмурил брови и спросил с удивлением: «Отчего? Ты же давно не девственник, если учишься в гимнасии. Разве остерам запрещено то, что разрешается везде от Теплого моря до Холодного? Твои ровесники в Риер-Де считают ухажеров и любовников десятками, даже соревнуются между собой, словно победы на ложе добавляют доблести. А в Заречной Лонге мужчине в шестнадцать лет неприлично не иметь жену, кучу детишек и любовника в походах...» – «Я не знаю, отчего наши обычаи разнятся с нравами соседей, – улыбался Данет, – но я не должен принимать никаких знаков внимания, даже если твои колючки сложно счесть таковыми». Донателл беспечно махнул рукой: «Вот что, Данет, если позволишь проводить тебя, я поясню твоему наставнику, что мы просто заблудились вместе в буре». Это было очень кстати, ибо жрецы храма Возлюбленного Лоера, как и все в землях остеров, не смели противоречить имперскому аристократу.

Везунчик сдержал слово, проводив Данета до самого гимнасия, и под взорами жрецов, в коих гнев прятался под страхом, юноша вошел в древние ворота. Донателл заставил лошадь преклонить перед ним колени, а на прощание попросил о новой встрече. «Говори тише, – шикнул на него Данет, – я не знаю, когда буду свободен, но...» – «Скажи лишь, ты хочешь видеть меня?» Хотелось прошептать: да-да-да! – но страх сжал горло. Согласишься – и имперец сочтет тебя процедом, а что делают с доступными, всем известно. «Будущий жрец града Архии не нуждается в подобном внимании», – гордо ответил юный болван и ушел, и потом с бессознательной жестокостью юности, проверяющей коготки, вспоминал обиду в глазах Донателла. Все верно, его возбуждала власть над аристократом, человеком много выше себя и по рождению, и по положению, хотелось проверить границы своего могущества: станет ли благородный бегать за ним, вымаливая любовь? Дурак! Для чего нужны были капризы, если дело в страхе перед телесной близостью и – еще большем – перед следующим за ней пренебрежением? Он всего лишь хотел проверить и поверить, о да! Поверить в то, что действительно нужен. Разве не насмотрелся Данет на то, как обращаются с теми, кто дешево ценит свою задницу? Подстилки его отца менялись каждый месяц, Аристид Ристан вышвыривал этих мальчишек за порог, иногда даже без платы, а в нищем Остериуме призрак голодной смерти бегал за каждым. Ну что ж, Данет торговался и проиграл, но урок был заучен им на всю жизнь: тот, кто ломит за свой товар слишком высокую цену, может лишиться достояния в один миг.

Мягкое покрывало под головой и раскрытая шкатулка на ковре... а плитка нара уменьшилась еще на три кубика... когда он успел их отковырять и проглотить? Неважно. Ему не очухаться до ночи, но Шараф предупрежден и, когда настанет время ехать во дворец, приведет хозяина в относительный порядок, а пока можно откусить еще кубик... и насладиться его терпкой горечью, если больше наслаждаться нечем.

Выходя за ворота гимнасия, Данет старался одеваться получше. Тогда его впервые заинтересовало то, что он слышал лет с десяти – что в стране остеров тысячу лет не было такого красавца. Действительно ли он настолько красив, и не лгут ли восхищенные взгляды прохожих? Данет часами разглядывал себя в бронзовых и серебряных храмовых зеркалах, но ничего особенного не видел: стройный юноша довольно высокого роста, чистая кожа, большие глаза и густые волосы... Лишь в глазах Донателла Корина он замечал свою красоту. В следующий раз они столкнулись в сотне шагов от отцовского дома, и Данет понял, что имперец послал кого-то следить за ним. В ответ на предостерегающий возглас Донателл приложил палец к губам, крепко взял его за руку и потащил куда-то в переулок. Прячась в тени навеса, Данет весь дрожал – это был дом отцовского любовника, купца Мнемона, и если их тут увидят...

«Вот, возьми! – быстрый шепот, прикосновение жесткой ладони, привыкшей держать оружие, а не стилос, и подгибаются колени, а на собственном запястье – тусклый блеск старинного серебра, сияние небольших, но чистейших камней: синее, черное, алое. Дорогая, изысканная вещь... – Это тебе, Данет, носи!» И внезапное властное объятие, и сам льнешь к крепкому телу мужчины, вжимаясь пахом в пах... Вот оно, все верно! Сейчас аристократ дарит безделушки, а поимев, выкинет как тряпку! Данет сорвал с себя браслет – руки дрожали, и он не смог швырнуть подарок в красивое лицо, как собирался, просто уронил в пыль. И повернулся уходить, но Доно не пускал, шептал в волосы какие-то слова, не обращая внимания на попытки вырваться. И лишь когда Данет послал его в задницу злого духа, опустил руки: «Ну чего ты, мальчик?» Аристократ казался растерянным, от него, верно, так еще никто не отбивался, и юнец решил, что на верном пути. Было еще несколько встреч, до сих пор помнящийся ворох язвительных насмешек и укоров, которые он вывалил на голову Донателла, а тот все не отступал. О, тело мужчины не соврет, и имперец видел все нехитрые уловки. Огрызаясь на словах, Данет каждым жестом давал понять – нажми еще, и сопротивление рухнет. Он заигрывал, разжигая желание, и сам не отдавал себе в этом отчета, болван...

А потом Феликс предложил поговорить с отцом: «Подумай, что тебя ждет здесь, Данет! Остериум – жалкая страна, а твоей красоте необходима достойная оправа. У меня дом в столице Риер-Де и вилла в Санции, но я не часто живу дома, и ты, если поедешь со мной, увидишь много чудесного. Через месяц военный префект отзывает меня, и я прошу тебя подумать, мальчик, поедем! Я заплачу за тебя столько, что твой отец не станет возражать, а поскольку ты еще не полностью совершеннолетний, то все расходы лягут на меня. Ты будешь жить, как принцепс, Данет, и ни в чем не узнаешь отказа!» Имперец целовал ему руки, так странно... и шептал, крепко прижав к себе: «Я люблю тебя».

Я люблю тебя. Хотелось смеяться, и Данет дал себе волю – безумным хохотом не спугнуть вечерний покой, эти стены слышали и не такое. Когда остается лишь одно оружие: собственная красота и чужое желание, – не до гордости и щепетильности. Одурманенный разум выворачивал тело наизнанку, и Данет отшвырнул прочь какую-то тряпку... свою одежду, наверное. Стены сливались в багровых бликах безумного хоровода. Только б не перебрать, иначе – смерть, откровенность для него сродни приговору, но так тяжело удержаться. Он будет думать, что все еще в Архии, и скажет куколке-императору: «Я люблю тебя...»  Вот сейчас еще немного полежит здесь и встанет, пора собираться и ехать во дворец. Камил будет ждать его на Львиной дороге, если, конечно, щенок не перетрусит встречаться с человеком, которого хотел убить, но не убил...

В последний раз они разговаривали в доме, который Феликс снимал на время службы в Архии, в просторной комнате с покрытыми дорогими тканями лежанками. «Послушай, мальчик, чего ты добиваешься? До моего отъезда десять дней, соглашайся – я сегодня же пойду к твоему отцу, и мы уедем вместе. Нет? Ты отказываешься? Зачем же тогда ты пришел сюда, а, маленький лжец? Зачем говоришь со мной раз за разом, если я тебе так уж противен? Для чего крутишь передо мной задом? Отвечай!» Тяжелое дыхание, ярость в хриплом голосе и пальцы, сжавшие локоть: «Последний раз говорю – даю слово, что не обижу, что буду заботиться. Я хочу тебя, Данет, и получу!» Собственный шалый ответ: «Лучше я с шелудивым ослом разделю ложе, чем с тобой!» – и резкая боль от удара в лицо. Данет отбивался с яростью куницы, он кусался и норовил вцепиться ногтями имперцу в глаза, потому что слишком хорошо понимал, что последует вскоре. О да, он сам пришел к Феликсу в дом, сам загнал себя в ловушку – и тут же расплатился за глупые игры. Доно, потеряв терпение, ударил его еще раз, кровь текла по подбородку и пачкала белую тунику, но Данету удалось вырваться. Он прыгнул к окну, Доно кинулся следом и едва не сломал ему руку, не дав распахнуть решетку. Следующий удар на секунду лишил сознания, а очнулся Данет на широкой лежанке под громкий разъяренный шепот: «Маленькая тупая дрянь! Так хочешь, да?! Чтоб тебя, как сучку, поимели? Сейчас я тебе устрою, раз по-хорошему не понимаешь!..» Умолять о пощаде не давала гордость, и он продолжал молча рваться из хватки, но куда мальчишке, не умеющему держать оружие, справиться с ветераном? Донателл задрал ему остатки разорванной одежды едва не на голову, сдернул набедренную повязку и придавил к ложу своим весом. Обе руки оставались свободны, но что толку?.. Данет уперся ладонями в резное изголовье и попытался приподняться, но получил удар по затылку. «Ну, так что? Хочешь член в задницу вот так?! Говори, дрянь такая! Забыл, с кем дело имеешь? Дурак, ох какой же ты дурак, Данет, я же хотел по-другому...» От боли и унижения Данет не мог ответить, но будь иначе, стал бы он просить прощения? Может, и стал бы, он боялся изнасилования до смерти, но имперец лапал его за задницу – вот чего стоили все заверения в любви!

Из полуобморока вывела резкая боль вторжения, бессильные слезы потекли по лицу, смешиваясь с кровью, а Везунчик драл его, захлебываясь ругательствами. Поняв, что жертва не в состоянии сопротивляться, Доно приподнялся, вздернул вверх его бедра и так вколачивал свой член раз за разом. Через долгие минуты, наполненные болью и позором, Данет все-таки закричал – бесполезно. Насилие длилось бесконечно, а потом имперец спустил семя в развороченный зад и рывком перевернул Данета на спину: «Очухался? Сейчас помогу!» – оплеуха отозвалась звоном в ушах.  «Пошел вон, да задницу не забудь подтереть, не то ковры мне перепачкаешь». Как удалось подняться, шатаясь, чувствуя горячее семя на сведенных судорогой бедрах? Донателл отошел к окну и отчего-то прижался лбом к деревянной решетке. Ножны с кинжалом аристократа лежали на низком столе, можно дотянуться... один удар в спину и... и Данета казнят завтра, скорее всего, вместе с отцом – для империи остеры немногим лучше варваров и имеют немногим больше прав. Но стоило повернуться к двери, как Доно догнал его в два прыжка, обхватил лицо ладонями, пытаясь стереть кровь и слезы: «Ну куда ты? Отец тебя убьет, ведь не скроешь!.. Дурачок мой, что же ты натворил... но теперь поздно, Данет, я овладел тобой, ты мой любовник, я заплачу виру, как говорят Белые законы, и мы уедем! Данет, посмотри на меня, пожалуйста!»

Неизвестно, что Феликс увидел в его глазах, но руки аристократа опустились еще прежде, чем Данет плюнул тому в лицо. А потом была пыльная, залитая светом улица, свист прохожих, свинцовая тяжесть в затылке и глухие рыдания, от которых рвалось горло. Крики отца, требования назвать имя насильника, какая-то нелепая ложь – и обморок. Блаженство небытия. Вот прямо как сейчас.

Если отрезать еще кусочек нара, то небытие придет – желанное, невозможное... Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу! Ублюдка папашу, что строил из себя собрание всех добродетелей, но не удосужился рассказать единственному сыну о долгах, ублюдка Корина, что уехал в тот же день. А через два месяца, когда магистрат потребовал с отца погасить долг, родитель – трусливая собака! – выпил яд. «Я люблю тебя». Да! Лежа на вонючей подстилке в тюрьме для рабов, Данет навсегда понял цену этим словам. Единственный, кто мог выкупить у магистрата сына должника, изнасиловал его и бросил подыхать в рабстве, ну и кого за это винить? Правильно, некого, он и не винил. Просто все вы сдохнете рано или поздно, а я плюну на ваши трупы. Вот сейчас он встанет – вначале на колени, а после на ноги... комната плывет, так хорошо! Если б еще не раздирающий тело неведомый водоворот...

– Сенар! Ты велел сказать, когда сменится вторая стража.

– Амалу? – Парень сегодня спас ему жизнь, верно? А теперь топтался в дверях, не решаясь подойти к господину, обожравшемуся нара, да еще едва прикрытому шелковой тканью. Награда должна быть выдана по справедливости. – Что ты так смотришь? Подойди!

Без доспеха, без тяжелых наручней и поножей и плаща военного покроя парень казался совсем юным. Темный пушок над верхней губой, и так сильно заметна выступившая испарина... А глаза, будто угли в очаге, где начали раздувать огонь, – теплые, но жар еще не полыхнул. Захотелось раздуть эти угли, согреться ими и ни о чем не помнить. Кадмиец отчего-то вцепился в пояс обеими руками, сделав заметнее бугры мускулов под легкой туникой, полные яркие губы сложились, будто для поцелуя.

– Сенар... – стон Амалу был лучше музыки.

– Ты спас мне жизнь, – медленно сказал Данет, – я тебе благодарен и хочу наградить… Нет!.. – он предостерегающе поднял руку, увидев, как нахмурился кадмиец. Данету были прекрасно известны правила чести горных племен: господину служат не за деньги, а по желанию. Ни один кадмиец не станет подчиняться тому, кого считает недостойным, оттого-то империя и не может закрепиться в Кадмии.

– Я не имел в виду риры, Амалу. Считаю себя обязанным давать вам все, в чем вы нуждаетесь, – говорить было трудно. Язык заплетался, а комната все кружилась, но присутствие большого, сильного человека рядом успокаивало. – Что я могу сделать для тебя?

Он увидел, как по горлу парня прокатился комочек, и тут Амалу неожиданно рухнул на колени. Тааак... вот уж не подумал бы, но все становится проще, он действительно хотел сделать своего комма счастливым. Лицо парня будто светилось, в нем не было мерзкой похоти, только... любовь? Желание сделать подарок, отдать самое важное – себя самого? Свою суть? Данет тряхнул головой и подошел ближе. Положил руку на жесткий ежик волос на макушке кадмийца:

– Ты хочешь меня?

– Я не смею...

– Так как же? – пальцы перебирали волосы, потом дотронулись до горячей скулы. Данет едва не упал, когда Амалу обнял его колени, и вынужден был уцепиться за плечи комма.

– Больше жизни хочу, – парень опустил голову, но хватку не разжал.

– Поклянись именем Лейри,[24] что не возьмешь меня. Остальное я тебе дарю, – ну что же ты так смотришь, мальчик? Разве твой хозяин не человек, разве не знает цену спасенной жизни и не наслаждается юной страстью? Сейчас было не жаль подставить Амалу задницу, но когда-то Данет пообещал себе, что кем бы ни был Кладий, настоящая измена недопустима... как глупо, в самом деле... Кадмиец протянул руку и, не отпуская Данета, схватил тонкий острый нож, которым так легко отрезать одурманивающие кубики.

– Именами Владыки семени и Безжалостных убийц[25] клянусь... Убить за тебя, обойти всю землю, чтобы быть рядом, у ног твоих... Клянусь! – лезвие вспороло кожу на ладони парня, показалась кровь, и Амалу глухо закончил: – Клянусь повиноваться тебе во всем.

В горле скребли коготки, и резало глаза. Амалу принес ему такую клятву, какую на родине комма дают лишь вождям. Данет немного наклонился и поднес ладонь коленопреклоненного кадмийца к губам, затем медленно, не отрывая глаз от пунцового лица, слизнул кровь и улыбнулся:

– Да будет так. Лейри и Инсаар тебя слышали, Амалу, сын Руиса, – и, не дожидаясь ответа, сам приподнял полы шелковой накидки. Ладони парня тут же вновь сжались на его коленях, и Амалу со стоном прильнул губами к бедру – там, где искусные цирюльники через каждые два дня уничтожали любой намек на растительность. Тугая спираль в животе распрямилась, словно бы потянулась туда, где касались его тела по велению страсти... А Амалу продолжал целовать, Данет видел лишь склоненную стриженую голову и вздрагивал от прикосновений голодного ласкового рта к коже. Потом кадмиец обхватил его за талию, и широкие ладони почти сошлись...

– Сенар, ты... будто тебе шестнадцать!..

Голова шла кругом, это было чистое, звонкое опьянение, будто в те самые шестнадцать... Бери, Амалу, бери – все, что я могу дать, а большего не выбьешь и под пытками... Он сам прижал руки парня к своим ягодицам, и тот застонал сквозь зубы, сжимая полушария снизу. Не иначе, бог Наслаждения и Быстроразящие не только слышали их, но и видели, потому что от нежности, вложенной в каждое движение, будто бы тысячи игл впились в тело, и Данет вскрикнул – свободно, громко. Он был почти счастлив, впервые за долгое время, и даже не думал о том, как сможет после ублажить Кладия... Мерзкой куколке нет места там, где горит подлинное пламя... Размечтался, дурак, а тебе ведь не шестнадцать! Но ласки Амалу – неумелые, простые и безыскусные – стирали горечь. Еще немного, совсем чуть-чуть, и все закончится, но как же хорошо... Он сам скользящим движением опустился на ковры, развел колени в стороны и протянул руки:

– Иди сюда, Мали, иди...

Тяжелое тело – будто выложенное литыми плитками мышц – придавило его к мягкому ворсу. Стоило плоти Амалу оказаться между его бедер, как Данет сжал ноги и подался навстречу. Он двигался ритмично, широко распахнутыми глазами следя, каким прекрасным стало склоненное над ним лицо кадмийца – таким Амалу никогда не был. Данет собрал в горсти короткие волосы на затылке парня, а потом глубоко запустил ногти в гладкую кожу на плечах и после, дотянувшись до ягодиц, со стоном сжал ладони, продолжая двигаться. Амалу чуть приподнялся:

– Позволишь?! – ладонь обхватила плоть – ласково и так пронзительно нежно, что, кажется, щеки вмиг стали мокрыми. Данет только кивнул и еще приподнял бедра. Жгут внутри тела, никогда не засыпавший, неведомо откуда взявшийся, натянулся до звона и будто бы лопнул... Мгновенное чувство падения в бездну, рывки собственных бедер навстречу паху кадмийца и его руке, кольцом сжатой на члене, огненная разноцветная вспышка перед глазами. Семя выплеснулось в ладонь мучительными толчками, будто бы он не кончал годы...

– Мали... геисит лия масмирах...[26] спасибо...

Данет едва узнавал собственный голос – сорванный, благодарный. Вот так тебе, Юний! Ни ты, ни твоя поганая куколка ничего не отнимете у меня, раньше уличные псы сожрут ваши кишки. Амалу подхватил его под ягодицы и, втиснувшись в Данета всем телом, замер на миг, а потом толкнулся между сжатых ног последний раз. Будто судорога скрутила парня, плечи его окаменели... вязкая влага на коже была как дар. Чуть подождав, Данет просунул руку между их тел и растер семя, точно драгоценное целебное масло, что собирают в кадмийских горах. Лежать вот так, чувствуя на себе расслабленную тяжесть, было приятно, и даже в голове прояснилось. Он погладил комма по плечу:

– Амалу, нас Шараф потеряет и потом будет ворчать весь день. 

Парень поднял голову, улыбнулся подрагивающими губами. И приподнялся на коленях, помогая сесть Данету. Хозяин и его ручной убийца сидели рядом на ковре, и будто теплая река текла между ними. Амалу тихо хмыкнул:

– Я скажу Шарафу, что ты сделал мне выговор, сенар. За неосторожность. – Данет, не выдержав, рассмеялся, с удовольствием разглядывая пятна смущения на щеках парня.

– Верно. Ловить ножи нужно щитом, Мали, а не собственным телом. Помоги мне встать и вели готовить ванну. Я опаздываю к императору. 

Летний императорский дворец. Львиная дорога

Предутренний холодок заставлял кутаться в плащ. Камила все не было, но Данет решил дать ему полчаса и терпеливо ждал, а подле носилок так же терпеливо замер хмурый Шараф. Нужно было позволить командиру коммов отдохнуть после полного волнений дня и последовавшей затем ночи, но Шараф заявил, что не устал. Что ж, пусть тогда мерзнет. Голова была тяжелой, как всегда после нара, но обычно, перебирая вот так дурманящего снадобья, он долго не мог прийти в себя, а сегодня... Амалу помог. Данет улыбнулся заледеневшими губами. Если Вестариан не явится в условленное место до того, как придет очередная смена преторианцев, нужно будет срочно решать, кого Кладий назначит военным префектом. Юний пока сидел на своей вилле, в последний год он что-то туда зачастил, хотя раньше носа не казал. Данету донесли, что Домециан затеял в своих владениях большое строительство – как оказалось, строил крытый водоем. Будет очень кстати, если выяснится, что прожитые годы все же сказываются на враге, и ныне тот стремится к покою и невинным удовольствиям, но остер в это не верил. Домециан хитрее всех живущих на земле, о сей простой истине никогда не стоит забывать. От кандидатуры военного префекта сейчас зависит многое, так что Друз с Юнием наверняка кого-то приготовили. Мысль предложить Кладию Луциана вольноотпущенник отбросил сразу –   император не доверял слишком знатным подданным, он предостаточно натерпелся от их выкрутасов и презрения к худородному повелителю, да и сам Валер может заартачиться. Префектура – это весьма хлопотно, а у Циа при множестве достоинств был существенный недостаток: очень часто его приходилось буквально расталкивать, чтобы на что-то подвигнуть. Истинно аристократическая черта, ничего не поделаешь…

Тяжелые шаги преторианцев гремели по каменным плитам, будто по больной голове молотками. Третья стража, середина ночи, Вестариан не явился, а император уже продрал зенки и ждет «дорогого мальчика» – попробуй опоздай.

Чтобы Кладий был благосклонен к предложениям любовника, нужно самого себя переплюнуть в угодливости. Луна застыла в вышине плоской лепешкой... В старину в Остерике[27] верили, будто Лоер-Луна всегда холоден и жесток оттого, что ему никогда не встретиться со своим любимым. А Возлюбленный Луны танцует в полдень с небесными львами, он забыл об избраннике, и лишь иногда память просыпается в нем, и горе застилает поля и леса тьмой, забирая у людей светило. Ривы украли эту легенду, как крали все, что могли, а у Данета в детстве сжималось сердце, когда он слушал о том, как Луна и Солнце потеряли друг друга навеки, как солнечный Возлюбленный ночного бога утратил память о самом себе и своей любви. Жалел сын купца отнюдь не олицетворение надменности – Луну, но юное Солнце, заплутавшее в огненном безумии. А Квинт Иварийский своей гениальностью сделал утраченное счастье возможным.

Поэт ездил в Гестию, об этом Данету донесли тотчас же, как Квинт Легий покинул подаренную Кастом виллу в Перунии, но если не солгали, встретился он лишь с протектором Лонги и младшим Астигатом. Квинт, должно быть, со свойственной поэтам склонностью к идиллиям и преувеличениям увидел в союзе нечто большее, чем просто невероятно выгодный политический договор, а в отношениях карвиров – великую Любовь. Во всяком случае, сейчас Квинт, как доносили остеру, писал новую поэму «Луна и Солнце». Данет был далек от мысли, что автор, создавший бессмертную «Риер Амориет» и поклоняющийся Любви как единственному богу, восхвалял в своих строках военные и политические успехи союзников. Квинт из Иварии ничего не смыслил ни в политике, ни в войне, может быть, именно поэтому ему и удавалось владеть сердцами и мыслями людей. Он из хорошего плебейского рода, это более чем достаточно для должности военного префекта... Данет невесело хмыкнул. Весьма мало людей, о которых можешь знать почти наверняка: они не забудут оказанную в тяжелый час услугу. Квинта Иварийского Данет вытащил из тюрьмы, вытащил именно он, потому что, получив письмо племянника с просьбой прекратить преследования друга-поэта, император взбесился, словно его боднули под зад. Понадобились долгие и старательные уверения в том, что вольноотпущенник лично прочел «Риер Амориет» от начала до конца и ничего особо страшного там не увидел, и вообще: «Разве не правит миром Любовь, повелитель, ведь мы сегодня вместе? И не стоит давать волю жреческим куриям, что видят святотатство везде и вечно норовят влезть не в свое дело, пусть занимаются Ка-Инсаар и не пристают к тебе, повелитель!» Кладий, замученный воплями жрецов об оскорблении величия его и Инсаар, предоставил Данету разбираться самому. Легия освободили, но остер не потребовал платы за помощь – он держал Квинта Иварийского про запас, как тайное оружие, ведь слова величайшего поэта Риер-Де достигнут сознания толп гораздо быстрее, чем все призывы сенаторов.

– Сенар! – предостерегающий возглас Шарафа заставил поднять голову. Четко печатая шаг и по-военному прижав руку к бедру, к носилкам вольноотпущенника шел высокий человек в доспехе. Преторианцы стремительно сдвинули копья, и человек остановился. Сквозь скрещенные древки Данет смотрел на стратега Донателла Корина, Доно Феликса, клятого Везунчика. Оживленная выдалась ночка на аллее императорского дворца! Остер махнул Шарафу рукой, тот отошел к страже, и преторианцы, повинуясь приказу, раздвинули копья и пропустили Корина. Данет дернул за шнурок, плотные занавеси съехали в сторону.

– Буду рад проводить тебя к императору, Данет, – полное бесстрастие, как будто Луна из легенды одарил стратега частью своей холодности.

– И что я должен буду сказать носящему венец? Кого и для чего я привел к нему в середине ночи? – от язвительного тона невозможно было удержаться, слишком уж неожиданно объявился Доно.

– Скажешь, что привел к нему нового военного префекта Риер-Де, – небрежно ответил имперец и протянул руку сквозь занавеси. Лунный свет серебрил черные короткие волосы, и черты Доно застыли, словно на барельефе.  Далекая, чужая красота.

– Вот как? – только и нашелся сказать Данет. Новая игра… такова твоя затея, Везунчик? Какое странное ощущение, будто ступаешь в ледяную воду, прикрытую тонкой коркой льда... Ты не знаешь глубины, не ведаешь подводных течений, но стремительный поток куда-то да вынесет.

– Вторым моим приказом станет проверка всех поставок и счетов на армию Кадмии. О, я буду торопиться, ведь моему старому товарищу и командиру Онлию Друзу его десять легионов нужны немедленно. Но дела армии так запутаны, что проверка займет как минимум год, а то и больше, – голос все так же небрежен, но горячая рука Корина нашла его ладонь и слегка погладила. – Не в моих правилах вмешиваться в личные дела, но я б на твоем месте написал Брендону Астигату – так, между прочим, вы ведь в переписке обсуждаете новые поэмы и постановки? – чтобы Илларий Каст не ложился спать без кинжала под подушкой и тщательно проверил своих приближенных.

Данет молчал. Любое слово сейчас могло стать фатальной ошибкой. Непростительной! Феликс открыто сказал, что станет вредить планам Друза по усмирению Кадмии и захвату Лонги, и так же открыто предупредил о вероятном покушении на Каста. Как Данет сможет влиять на Донателла, если тот вздумает обмануть? Никак. У него не было на Доно ничего, никаких темных делишек или проступков. Не только преторианцы, но даже Шараф взирали на стратега с восхищением – как и полагается смотреть на победителя «тигров». Ну а если Данет пойдет к Друзу с известием, что старый друг предает его, то брат императрицы лишь высмеет остерийскую подстилку.

– А что же станет первым твоим приказом, благородный Феликс? – наконец  вымолвил остер. Страшно? Скорее весело! Дважды тебя не убьет даже самый лютый враг, вспомнилось еще одно меткое замечание союзника протектора Лонги.

– Сущие пустяки, – Корин, так и не дождавшись ответного пожатия, отпустил его руку, – придется задним числом написать приказ о задержании для беседы Камила Вестариана. Ну и объяснение, отчего благородный сенатор, едва увидев стражу, предпочел бежать, хотя его статус не позволяет применять силу при допросе. Попытка к бегству была очень неудачной – головой в окно, да с третьего ценкула...[28] сенатор скончался на месте. Так жаль, молодой еще… понятия не имею, что его подтолкнуло.

Восхищенная злость – весьма новое чувство. Данет откинулся на подушки, чтобы тень закрыла от света факелов его лицо, и прикусил губу. Определенно, Феликс после их дневной беседы времени даром не терял. Но как Везунчик посмел вмешиваться в его жизнь и ломать планы?! Кто его вообще просил? Паскуда… Данет заставил себя успокоиться. Злиться он будет после, а решать нужно сейчас. Новая сила растревожила их устоявшийся мирок мелочных схваток и кровавых драк, новая сила… нового времени?

– Так что же, Данет, ты представишь меня императору? И лучше бы поскорее, если не хочешь, чтобы Домециан вновь тебя опередил, – сталь в голосе имперца требовала ответа, и Данет кивнул, давая лектиариям знак поднять носилки. Перед процессом он не стал слушать советы Феликса, а тот не только оказался прав, но и вопреки подозрениям поддержал остера – первым среди всех сенаторов, и после присоединились Кассий и другие. Просто тогда оказалось слишком жутко и противно вновь столкнуться с Доно – на алых коврах Сената, через столько лет... но больше он так не ошибется. Донателл пошел рядом с носилками, и под их мерное колыхание остер принял решение: он доверится Корину. Ну а если потребуется, то у коммов, несмотря на восхищение знаменитым воином, рука не дрогнет.

****

Врать лучше всего правду – остер в который раз убедился в верности сего мудрого постулата. Правду, ну или некоторую ее часть, он и рассказал Кладию: на площади Великих Побед на вольноотпущенника напали трое неизвестных, и если б не бдительность комма Амалу, «мои глаза больше б не увидели тебя, повелитель». В этом моменте повествования Данет счел уместным провести кончиком пальца по левому веку. Император прямо в присутствии Феликса и командира преторианцев повис на «своем дорогом мальчике», чем Данет не преминул воспользоваться: «Повелитель знает, как дороги его верному слуге интересы империи и ее владыки, но это знают и враги. Чем занимался ныне покойный военный префект, в то время как по аристократическим кварталам Отца городов разгуливают толпы убийц? Не распущенностью ли и леностью префекта, а может быть, его сговором с кем-то из тайных супостатов самого носящего венец объясняется нападение? Недаром префект предпочел позору или даже казни петлю… да, повелитель, сия утрата постигла нас еще вчера, а сегодня твой родственник Камил Вестариан также свел счеты с жизнью при весьма загадочных обстоятельствах…»

После сообщения о двух самоубийствах – Данет гадал, выкинул ли Феликс Камила из окна сам или приказал кому-то? – вольноотпущенник битый час уговаривал императора успокоиться, принять сонное зелье и соблаговолить выбраться к подданным из-за подушечного ограждения.

Наконец Кладий бросил кричать, что его вот-вот убьют, а дворец полон врагов и заговорщиков, и довольно благосклонно принял предложение Данета назначить новым военным префектом стратега Донателла Корина. Император уже был осведомлен о приезде Феликса в столицу, но остер знал, что по доброй воле Кладий не станет выслушивать доклады о событиях, творящихся на рубежах его государства. Он ничего не понимал в «тигриных» делах – равно как в кадмийских, лонгианских и прочих – и понимать не стремился, и все же, перестав кричать, задал несколько вопросов Феликсу: «В добром ли здравии претор Сфелы и его супруга, благородная Стефания?» Выслушав, что претору и его супруге, а также всем подданным императора, проживающим в Сфеле, крайне мешает здравствовать задолженность жалованья легионерам, Кладий притворился глухим. «Что ж, сие есть превратности войны и дурного управления провинциями, мой дорогой Донателл», – простонал император из-за подушек. Впрочем, судя по тому, как небрежно говорил Феликс, он и не рассчитывал на внимание носящего венец к нуждам легионов Сфелы.

Император же, громогласно объявив, что стратег обязан доложить обо всех затруднениях Сенату, а он сам так устал от трудов праведных, что никакая ночь, сколь бы длинной она ни была, не способна восстановить его силы, желает отойти ко сну, уткнулся в покрывала. Но едва Данет, предусмотрительно опираясь на руку командира преторианцев, двинулся к двери, как сон с императора как рукой сняло – проклятье! Хотя ничего нового не было в отсутствии малейшего сочувствия к жалобам любовника на больное плечо и бессонную ночь, проведенную в трудах по розыску убийц. Как-то раз – кажется, это случилось сразу после того, как Кладий дал своему рабу вольную, – носящий венец отправил за остером отряд стражи, и те притащили его во дворец, несмотря на жар и лихорадку… То была кошмарная ночь, и после нее Данет не сомневался: даже забейся он на глазах императора в судорогах, от необходимости исполнять долг на ложе это его не избавит. Еще полчаса уговоров, и Данету удалось выпросить разрешение хотя бы показаться дворцовому лекарю. В пропахшую ложью и притираниями опочивальню все равно придется возвращаться, а остеру не терпелось еще хотя бы десять минут поговорить с тем, кому он только что своими руками вручил мешок с армейской казной. Поздно бояться истинных замыслов Донателла Корина – дело сделано. Глядя на лицо Доно, вновь окаменевшее при виде ласк, коими пришлось награждать императора, Данет решил прибавить Шарафу забот: пусть приставит людей следить за новым военным префектом Риер-Де.

Выйдя из дворца, они остановились под портиком, рядом с неизбежными львами. Ночи положено быть темной, лунной или томной – как еще говорят поэты? – но ночи в Летнем императорском дворце всегда были просто невыносимо длинными. Донателл закинул голову к небу, прищурился от света факелов:

– Такая ночь создана для постижения тех уголков души, кои созданы Любовью, верно? – голос стратега был полон равнодушного презрения, и Данет пожал плечами. Еще одна оплеуха: подстилка ублажает старую уродливую куколку в венце… Ну да не ты первый, не ты последний, Доно Везунчик, смени набор издевок. В горле плеснулась горечь… нар не дает забыть себя, и сердце до сих пор колотится. Но какая разница?

– О да, – остерийская подстилка весьма счастлив оказанной ей честью лизать императорский зад и прочие части тела, разве может быть иначе? – любовью мы и займемся.

Феликс отступил на шаг. Кажется, он хотел что-то сказать, но отчего-то продолжал молча созерцать Данета – руки на широком поясе, широко расставлены ноги в высоких сапогах.

– Есть способы, позволяющие одному из любящих не слишком утруждать поврежденные суставы, – м-да, стратег намерен прочесть «подстилке» лекцию о том, как мужчины постигают тела друг друга? Забавно. Весьма неизящный способ показать тому, кого в свое время отымел, после трусливо сбежав, какое омерзение вызывает у тебя его нынешнее положение. Впрочем, аристократы все одинаковы.

Если Доно рассчитывал вывести его из себя, то ошибся – разве можно было надеяться на иное отношение после тех слов, какими Феликс возобновил их «приятное» знакомство после стольких лет? Перед процессом Везунчик нежданно возник в одной из галерей Сената, подошел к остеру вплотную и спросил, не разжимая губ, понимает ли Данет Ристан, за что его судят. И сам ответил: «За глупость, Данет,  увы!»

– Ты прав, благородный, – легкий поклон и шаг назад, – вот только едва ль кто-то решится заставить императора скакать на себе, как на лошади.

– Плечо очень болит? – По правде говоря, у Данета болело все тело, но странные прыжки мыслей Везунчика утомили донельзя. – Если будет ныть, вели лекарю изготовить настой темьянки. Очень помогает от ушибов…

Феликс смотрел на него как-то странно, будто жалел. О чем? Что не удалось высказать все гадости, какие собирался?

– Через три дня приезжай ко мне в дом, нам есть что обсудить, – тон аристократа сменился дважды за какие-то полминуты, но сил гадать о причинах уже не было. Доно – Везунчик, и сейчас уедет в свою чистую, хорошую жизнь, наполненную победами… а ты вернешься в императорскую спальню. Но деревянная шкатулка с наром будет ждать тебя в удобной нише, и все станет неважно… – Я живу на улице Серебряного ручья. Приезжай к вечеру.

Глупо, но у Данета едва не вырвалось: я помню, где ты живешь! Доно рассказывал – тогда, в Архии. И не раз, и не два юный раб представлял себе эту улицу с таким красивым названием. Серебряный ручей... На что это может быть похоже?

– Данет? Ты приедешь?

– Разумеется. Разве я могу отказать благородному Корину? – Доно еще миг смотрел на него прищуренными в полумраке глазами, а потом, не сказав ни слова, шагнул в темноту.

– Сенар, письмо из Лонги, – шепот Шарафа заставил очнуться. После нара застывать вот так, будто время потеряло смысл, – обычная вещь, но Данет поежился от отвращения к самому себе. Кладий ждет и будет недоволен, нельзя так распускаться! – Ты приказал отдать тебе потом.

– И ты решил, что этого «потом» можно дожидаться вечность? Мог бы и раньше напомнить, – комм не принял шутки, он был непривычно хмур, точно разгневанный Лейри. Говорят, бог Наслаждения в час немилости лишает людей вначале естества, а потом и жизни. Данет собрался было спросить, что заставляет кадмийца вот так хмурить брови, но комм опередил его:

– Кому ты поручишь убить Амалу, сенар? – голос Шарафа, точно наждаком, прошелся по гудящему затылку.

– Что? – Определенно, рядом с Кладием все сходят с ума! – Убить Амалу? За что же?

Шараф зло оскалился:

– Ты не такой, как все они, сенар. Я думал так, но ты сделал ошибку, и заплатит за нее Амалу. Кто убьет его? – ого, да командир коммов не на шутку взбешен, вон как глаза горят!

– Амалу в чем-то провинился? Когда ж успел только? – Секунду казалось, комм не намерен отвечать, но потом кадмиец тряхнул прямыми черными волосами и выпалил:

– Он провинился в том, что позволил тебе играть собой. Хорошо потешился, сенар? Мальчишка давно по тебе сох, глаз не сводил, а теперь он просто ошалеет. Амалу стал опасен, он повалит тебя в любой момент, это уж мне поверь…

Нестерпимо хотелось послать Шарафа в задницу шелудивого осла на всех семи известных Данету языках, но остер удержался. Даже смешно, о духи песка! Но если кадмийцу все не разжевать и не сложить в рот, тот, чего доброго, и впрямь убьет Мали.

– Я не тешился, – медленно и вкрадчиво произнес Данет, – если ты не видишь разницы между забавами на ложе и благодарностью, вон отсюда, Шараф. Ты больше у меня не служишь. Так как же?

Гигант оторопело глядел на него из-под прямой челки, и Данет не позволил себе смягчиться.

– Я доверяю вам, всем вам. Тебе больше других, но Мали спас мне жизнь и дал клятву верности, он не нарушит ее, даже если разрезать его на куски, – только произнеся вслух то, что он чувствовал в себе каждый раз, когда видел своих коммов, Данет понял, насколько это верно. Пожалеет он или нет, но кадмийцы – единственные достойные доверия в этом гадючнике! – Мали не сделает мне ничего дурного. Он имел такую возможность и все равно подчинился. Мали…

Отчего с языка так легко слетает ложь, но так трудно говорить правду, простую человеческую правду? Данет устало вздохнул и поднял руку к лицу. Мать-Природа, даже глаза не потрешь – под нижними веками краска, что скрывает синеву бессонницы.

– Мали – хороший мальчик, умный. И он все понял. А ты понял ли, Шараф?

– Сенар! – кадмиец вдруг по-военному приложил сжатый кулак к груди, а потом к бедру. – Я дурак. Прости, и вот письмо.

– Письмо подождет, – остер взял запечатанный свиток и сунул его за пояс, – мне нужно, чтобы ты проследил за Донателлом Корином, этот человек и его дела меня беспокоят. Но прежде мне хочется знать, все ли ты понял верно. Ты восхищаешься Феликсом, я знаю отчего: он не хочет войны с твоей родиной, и он храбрый воин. Если я прикажу, ты сможешь убить его? Не посчитаешь, – Данет усмехнулся намеренно жестко, – что императорский процед не стоит смерти такого человека, как Везунчик?

Знакомая хитринка, без которой, оказывается, трудно начать и закончить день, мелькнула в темных глазах кадмийца:

– Помнишь, как ты пришел ко мне в тюрьму, сенар? Помнишь, что ты сказал? – кажется, Шараф намекал, что дурак здесь отнюдь не один. Данет покачал головой, он действительно не помнил, в памяти остались лишь каменные галереи тюрьмы Трех Бдящих и смрад немытых тел.

– Ты сказал: «Между нами никакой разницы, горец. Я такой же раб, как и ты». Я не поверил тебе – как было поверить? Ведь на тебя не надевали цепи, не пороли кнутом и не заставляли глядеть, как заживо горит твоя жена, – кадмиец сплюнул на мраморные плиты. – Риер-Де… мужчина не тратит проклятья зря… но они сгорят! И ты тоже хочешь этого, сенар, ты тоже их ненавидишь. Я не смогу добраться до вонючей жабы – вон там! – комм мотнул головой в сторону императорской опочивальни, – а ты доберешься. Идем, сенар, здесь прохладно, а ты плащ забыл. 

****

Данет сидел на верхней ступени, ведущей к спальне Кладия, и улыбался.

Ближайший преторианец осторожно скосил глаза на императорского любовника, но сделал вид, что не замечает свитка у него в руке. Письмо Брендона он вернет Шарафу, но прежде, как всегда, прочтет два-три раза, особенно начало и конец. И вот эти строки: «если тебе не будет трудно, пожалуйста, вели пересчитать объем закупок пихтового масла за месяц воды и месяц сева». Брендон, Брендон… знал ли брат керла Заречной, что живущий за две тысячи риеров от Трефолы остер наслаждается каждым его письмом, будто кубком родниковой, хрустально чистой воды? Данет вновь тихонько засмеялся, ему никогда не надоедало вспоминать то потрясение четырехлетней давности, когда он узнал, что год вел переписку с семнадцатилетним мальчиком. Только такие безумцы, как Астигат и Каст, могли переложить на плечи юнца торговые сделки на огромные суммы, но остер был им за это благодарен. Получив первое письмо на родном языке, подписанное малознакомым именем, Данет не слишком поразился. Вероятно, брат Севера увечен или нечто в этом роде, раз вместо старшего лонгами правит младший… да к тому же именно старшего Астигата брали в заложники нелюди, так, по крайней мере, доносили разведчики. Возраст Севера ему был известен, следовательно, Брендону должно быть не меньше тридцати. Ха! После он узнал, что Брендон как раз младший из братьев, и мысленно поздравил отца Астигатов с плодовитостью – за один год народить двух сыновей! Ведь Брендон не может быть много моложе двадцатитрехлетнего карвира Каста... Не может?! О, духи песка! Узнав правду, Данет долго смеялся над собой и с жадностью перечитывал прежние послания из Лонги, стараясь уловить в четких строках – всегда отменно вежливых, грамотных и умных – малейший след юношеского, да что там, почти детского легкомыслия. Искал – и не находил. И тем приятней делалась переписка, даже коммы поняли, что хозяин ждет каждого письма…

«Я непременно уточню, насколько расходятся наши подсчеты. Здоровья тебе и радости, роммелет Данет».

Радости… И тебе радости, роммелет Брендон, такой, чтобы никто не мог отнять…

– Господин, носящий венец велит тебе поторопиться, – дворцовый раб склонился ниже некуда, и радость погасла.

Виера

Ты станешь танцевать со мной, хмельным.

Ну же, мальчик мой!

И будешь упоенно целовать соски и горло.

Ну же, мальчик мой!

Еще вина вели подать.

Ну же, мальчик мой![29]

Хоть и чудной мужик великий Квинт из Иварии, а знает толк в радостях! Чего еще человеку надо, как не золото в кармане, сытое брюхо, вина хорошего и дружка под бок? Мариан думал было пойти к Лаисе с Кривого моста, средней дочке лавочника, что торговал скобяным товаром рядом с дядькой Дементом, но представил, как папаша девчонки на него коситься станет, и расхотелось. Лаисе он обещал украшение на шейку, ну да разве ж ему дадут поговорить с ней больше десяти минут? «Пустой» все едино не жених, и баста! Да к тому ж – ну что Лаиса понимает? Только и думает, что о тряпках да как замуж поскорей выйти, ну и... Постумий от него уж точно ребенка не понесет! А Лаису если в чулане повалить, хлопот не оберешься. Еще и потому хотелось ночку провести с Постумием, что рыжий в жизни понимал больше, чем Лаиса – она за порог-то не выходит, да и всего тринадцать девчонке. Может, лавочник и отпустил бы дочь жить наложницей с «пустым» племянником соседа, но Мариану хотелось вначале решить, что он сам делать станет. Триста пятьдесят семь риров! Это ж такое... такое богатство, славьтесь, Инсаар Быстроразящие! Нет, теперь уже триста пятьдесят четыре: он поел как следует в таверне, сто лет так не наедался, и вина купил бутыль. Но все равно – какие деньги! И принадлежат они ему, Мариану Раэлу.

Что б такое с богатством эдаким сделать, да чтоб по-умному? Это ж только говорят: были б деньги, а куда их девать, мы найдем, – а на самом деле, пойди найди! Самое простое – купить лавку. Или военное снаряжение да завербоваться в легион. С лошадью – а на такие сокровища коня, пусть не породистого, но все равно хорошего, купить можно, и еще останется! – его сразу в десятники конницы возьмут или в конную стражу. Или вот снять закуток на нижних ценкулах да прикупить товар, а как дело наладится – и Лаису в дом привести. Комнатенка у дяди маленькая, но в углу, где он спал, место еще осталось, мать пристроит занавесь какую поплотней, и будут Мариан с Лаисой там жить... А к Постумию в гости ходить, благо, далеко идти не надо. Но с бабой свяжешься – дети пойдут, не видать тогда удачи, нищету станешь плодить. Мариан поморщился. Такие мысли отчего-то гасили радость, а ее было жаль! Счастье золотом сияло под веками, ну будто он все время на солнце смотрит. Так и есть, солнце словно бы внутрь забралось, и даже вечная воронка куда-то сгинула, притихла... или солнце из нее родилось? Чудно, но здорово-то как! Вот он ночью, после ласк, расскажет Постумию – ну хоть немного ж можно! – как обдурил и казну, и хозяев незаконного товара, и даже жреца храма Трех Бдящих. Хитер Мариан Раэл и ловок, пусть Постумий так и скажет... От дури своей мальчишеской смеяться хотелось. Он и засмеялся, да еще и засвистел – просто так, от счастья.

Эх, вот еще б решить, что с деньгами делать. Лавка и легион – все не то. Если б в Тринолите жил, мог бы еще попробовать торговлей заняться или войной, но в Отце городов в успех не верилось. Здесь все было гадко, все, что могло пойти скверно, шло еще хуже, и все хорошее становилось плохим. Откуда он это взял? Да ниоткуда! Сам понял, так всегда было. Риер-Де – мерзкий город, и люди здесь поганые, ну разве некоторые ничего... и точно все время по тонкому мостику бегаешь с завязанными глазами и удавкой на горле – ступил в сторону и провалился в... страшное. Несколько раз Мариан во сне эту жуть видел... фу! Ни к чему о таком думать, иначе, как говорят жрецы, сам беду притянешь. И верно, Мариан много слыхал историй, как людей, переживших лиходейство, или просто пьяных, или злых поутру мертвыми находили. Лежит человек – белый, как мелом Санцийской дороги измазанный, и дохлый, а от чего помер, не дознаться. Ни ран, ни яда. Цицелла считала, что это император Туллий Курносый Нос свои жертвы ищет, за смерть от рук супостатов мстит. Да только если б все, неправедно в Дом теней отправленные, по городу шлялись, то куда больше было бы в Риер-Де мертвых, чем живых! А жрец один, Мариан слыхал, и вовсе непонятно выразился: дескать, сам город людей убивает. «Выпивает»,  – так сказал. Чудно.

Уехать из Риер-Де... А мать куда? Да и дядька с Цицеллой и малым пропадут – Мариан же один в семье Раэлов так работать может, а дядьке уже сорок пятый годок, зубов вон почти нет. Еще слыхал Мариан, что некоторые парни пешком в Лонгу уходили, завербовывались в легионы карвиров и получали, мол, там огромное жалованье, платили-то – не так, как в империи! Но отец покойный тогда точно пред ним предстанет, чтоб проклясть, да и сын командира декады ненавидел изменников и варваров, место коим в петле. А про жалованье и дома каменные для командиров – враки все это! Богатые, будь они хоть дикарями, хоть ривами чистопородными, никогда о бедноте заботиться не станут.

Ну и баста! Не будет он сейчас себе голову ломать. Золото у него есть, и это главное, теперь надо деньги спрятать как следует и потолковать хоть с Постумием, хоть вон – с мужиком из соседнего дома, остером. Стратер – человек опытный, в Абиле одно время жил, а теперь стилосом на жизнь зарабатывал, писал прошения, жалобы... Эх, опасно со Стратером, он наверняка со стражей связан... ну сколько ж можно о плохом?

Он как раз добрался до развилки, где идол стоял. Испокон веков этого Инсаар звали Щербатым стражем Виеры и верили, что нелюдь с расколотой временем дырявой пастью бережет бедняков. Возле Щербатого и сейчас приношения какие-то лежали – яблоки, груши, ленты... Если повернуть налево, то окажешься в переулке и, обогнув задами рынки, как раз до Малого Охвостья доберешься. А вот если направо – то выйдешь прямо к Форуму, к площади Пятисотлетия, в богатые кварталы... только что ему там делать? Разве что... рассказать ему о радости? Мариан улыбнулся тихо, прислушиваясь к пению солнечных лучиков в себе. Обойти базилики и портики, продраться сквозь вечно орущую толпу форумных мужиков, найти третий постамент от входа в базилику Порция... закинуть голову и смотреть, смотреть – на него. Единственного. Он не услышит, не улыбнется в ответ – ну и пусть! Был бы живым, разве б стал улыбаться парню из Виеры, племяннику лавочника? Высокие скулы, прямой нос, губы эдак строго сжаты, но чудится в них улыбка... глаза под тяжелыми веками – лисьи, хитрые и жестокие, и точно смеются, но как-то по-доброму... А еще короткая стрижка, перекинутый через узкое плечо плащ и родовой наручень. Мариан сколько видел его, все считать принимался и никак не мог понять, сколько ж завитков на наручне? Двадцать четыре или двадцать пять? Двадцать пять быть не может! Тогда б на нем был венец императорский, жезл власти и прочие регалии. А может, и хорошо, что он – неживой? Так хоть представить можно, как дрогнут губы сжатые, раскроются под его, Мариана, губами... Пойти и поговорить с ним, лучше под вечер, когда на Форуме народу меньше станет. Ну и пусть аристократ лишь фыркнул бы с презрением, услыхав о делишках Мариана Раэла, но он не слышит – и потому не фыркнет.

Я знал тебя, любил тебя,

Мне никогда не позабыть твоих ладоней

И чистоту воды...

Слова будто б сами с губ рвались. Ух, какой же умница Квинт Иварийский, и как хорошо, что есть гимн, который не стыдно спеть во славу его. «Риер Амориет» любой дурак знает, любой бродяга! А он знает ли?.. Вот Мариан ему и споет – придет вечером завтра и споет, но вначале к Постумию, чтоб похоть его не пятнала... А прямо – к широченной лестнице, спуску в Виеру – идти точно не стоит, хоть и есть деньги, и можно раз в жизни домой как положено попасть: по ступеням, а не грязными закоулками. Но страже свои кровные отдавать? С какой стати! Мало кто по лестнице ходит, разве только купцы да приказчики, им-то опасно через рынки и быстрее нужно. Сколько помнил Мариан этот спуск, там всегда стража стояла и мзду за проход брала, вон и сейчас сверкает бляхой командир декады, морда раскормленная! Нечего туда соваться, еще обыскать решат да найдут деньги, в сапог запрятанные. Так что – к рынкам! Но только он отошел от Щербатого, как услышал:

– Мама, а погляди, стража-то уходит!.. Гляди, цепи снимают! – мальчишка лет двенадцати, тощий, недокормленный – из тех, кого потом берут в ткачи или лудильщики, – тыкал пальцем в стражников. Мать его, толстая бабенка, судя по распаренным, красным рукам – прачка, распрямила уставшую спину и хмуро цыкнула на сына:

– Не ори, горе мое, вот же горластый! Дай жертву по-человечески принести, – женщина вновь склонилась к Щербатому Инсаар, осторожно завязала ленту на бронзовой ноге нелюдя и, подумав, бухнулась на землю перед идолом. Бабам к естеству Неутомимых прикасаться запрещено, потому прачка чмокнула Щербатого в коленку и заголосила:

– Вернитесь, молим мы вас! Ненасытные, Неутомимые, Величайшие!.. Простите нас, сил наших нет больше без вас жить! Не оставьте слуг своих покорных!..

– Мама! Ну, мама же! Посмотри, они цепь сняли совсем, сматывают. Мы домой по лестнице пойдем, да? Не по грязи? – мальчонка дернул женщину за рукав, но та досадливо отмахнулась и опять ткнулась губами в древнюю бронзу. А паренек-то прав, стражники и впрямь сматывали цепь, с чего бы? Новую, что ль, привезли? Мариан осторожно, чтоб страже на глаза не попасться, подошел ближе и встал за спиной высокого мужика лет тридцати в военном плаще – охранник, верно, чей-то. Толпа уже собиралась – не каждый день увидишь, как городская стража ползает вокруг старинных столбов, утыканных шипами, и, кряхтя, с руганью, сматывает цепи, что висели здесь от сотворения Риер-Де. Мариан Раэл при сотворении не был, но не сомневался, что как только вождь ривов Роман приказал свою деревню столицей наречь и стеной обнести, как богатеи тут же цепи и навесили, чтоб от вони и нищеты Виеры себя оградить. Ну и страже заработать дать.

– Ой, и зачем мы пили столько, а, Эмилий? – худой парень, от которого тимранским и луком разило за риер, навалился на дружка – мужика с размалеванной чем-то рожей – и икнул. – Вон мерещится уже! Да никак они впрямь проход решили открыть?!

– Откроют они тебе проход, да не тот! – мужик почесал за ухом и подмигнул накрашенным глазом. Тут Мариан заметил у него подмышкой скатанные тряпки – облезлую позолоту и перья. Уличный мим, не иначе. – Так откроют, что телега проедет!

Выпивохи захохотали во все горло, а какой-то старикан в капюшоне протиснулся ближе к страже и, подвинув плечом Мариана и мужика в военном плаще, шепотом спросил:

– Они уходят, люди добрые? Ну скажите, я вижу плохо! Чего они делают-то?

– Цепь снимают, – коротко отозвался военный и переспросил громко: – Эй, служивые, куда добро городское тащите? Деньги – ваши, цепь-то наша! – все засмеялись шутке, даже прачка, что наконец отлипла от Щербатого. Подошла ближе, одной рукой удерживая сына за ворот, а другой обтряхивая подол, и степенно молвила:

– То мольба моя была услышана, люди. Быстроразящие нам помогли...

– Ну да, как же! – пьяный мим толкнул совсем осовевшего дружка и оскалился: – Разве ублюдки эти по своей воле такое хлебное место оставят? По десять ассов берут с мужчины, по пять с женщины, да еще по три – с детишек. Цепь – дно золотое, а вы – дурни...

– Пшли отсюда, – огрызнулся десятник. Ого, соизволил заметить. – Цепь – не ваша, городской казне принадлежит. Туда и несем.

– А как проход, гы-гы, стеречь станете, без цепи-то? – все не унимался размалеванный, а старик-слепец пихнул его в бок и проговорил наставительно:

– Цепь эту велел здесь повесить еще Диокт Счастливая Куница. Отец мне сказывал, будто б те, кто против Инсаар и Матерью-Природой данного нам императора выступал, в Виере тогда засели – вот и перегородили. И как же вы, сынки, покусились?..

– Да вот так и покусились, – зло ответил десятник, – по приказу нового префекта военного, мать его растак! Вот увидите, скоро в вашей Виере не продохнуть станет от ворья всякого. А нам плевать! У нас – служба и приказ. Прикажут, тут стоять будем, не прикажут – не будем. Но пожалеет еще префект, что эдак круто заворачивает...

– Так вы правда уходите? И за проход брать не будете? – в голосе мима слышалась издевка. – Бедненькие... горемычные... Слыхал, ты, рыло пьяное? – пихнул размалеванный приятеля. – Пошли-ка домой по лестнице бесплатно. Пошли, сказал!

Выпивохи, шатаясь из стороны в сторону, двинулись к ступеням, и – чудо-чудное! – стража лишь проводила их хмурыми взглядами.

– Права ты, женщина! – не сдержавшись, хмыкнул Мариан. – Вымолила у Инсаар милости. Такое лишь в сказках бывает, чтоб богатеи от Виеры не стереглись.

Мужики вокруг загоготали хором, а прачка, не ответив, потянула сына и чуть не бегом понеслась к ступеням – пропустили и ее.

– Да что ж это за префект такой, что покусился? – слепец тоже шустро двинулся вперед, нащупывая с помощью палки дорогу. – Не боится гнева почившего императора?

– Донателл Корин ничего не боится! – крикнул высокий молодой голос. Рядом с Марианом встал какой-то щеголь в дорогом плаще, ну, для Виеры дорогом. В руке щеголя были какие-то свитки, должно быть, приказчик с префектуры. Да дурной приказчик-то! Проход на лестницу-то освободили, но не бывает так, чтоб казна себе куска не урвала. В другом месте, значит, драть станут.

– Феликс его прозвище, слышали? – щеголь принялся что-то быстро чиркать в своих пергаментах. – Десять дней назад императорским указом назначен военным префектом Риер-Де. Первым делом решил порядок в городе навести...

– Порядок?! – взвился десятник. – Да чего Везунчик в городские-то дела лезет? Цепь и сборы – забота префекта города, да только аристократ, знамо дело, плебея всегда подомнет. И дурь Феликс затеял!.. Стражу снимут, так здесь такое начнется, что держись! А нам теперь по Санцийской дороге на брюхе ползать, незаконные товары ловить.

– Как прозвание твое? – спокойно спросил щеголь, а военный рядом с Марианом хмыкнул. – Я доложу префекту, как ты о его персоне отозвался.

Стражник сплюнул и замолчал, но зато какой-то мужик с седой бородой, проходя мимо к лестнице, выкрикнул:

– Дайте Инсаар благородному Феликсу здоровья! Я под его началом в Бринии воевал, он таких, как вы, живо к ногтю! – Ну да, конечно! Донателл Корин – победитель бринийских варваров и «тигров»! А теперь еще и стражу прижал. Здорово! А что мешки незаконные таскать труднее станет, так ничего, не впервой, стражу мы обойдем! Мариан махнул рукой и щеголю, и военному впереди себя и понесся вниз по лестнице. Раскинул руки – и ну летел будто, в сапоге – сокровище, на душе – птицы поют... Хорошо! И свободная лестница – как свободная, вольная жизнь. Солнце под веками точно того и ждало, разгорелось ярко-ярко и горело в нем, в самом его существе. Лети!

****

Дядька Демент храпел на лежанке, матери и Цицеллы с мальцом дома не оказалось, да и вообще в Шестерке тихо было. Мариан прошел к деревянному столу, откусил кусок сыра, что точно его и ждал, полотном прикрытый. Сейчас мать придет, он ей денег даст, пусть еды посолидней купит – всем чтоб наесться. И мальцу б чего... сластей каких-нибудь. А дядька пусть храпит. Уж ему точно Мариан не станет рассказывать, как обокрал хозяев мешков, что сами казну обворовывали, не через городские ворота таская свои товары. И как еще и жреца малость нагрел на масле для лампионов – за каждый галлон прибавил пятьдесят ассов, вот и заработал хорошо. Племянник лавочника улыбнулся довольно, рука сама потянулась к бутыли с вином, но отпить он не успел. Ветхая дверь распахнулась, и на пороге комнатенки появились... стража?! Мариан заставил себя сидеть смирно – он честный человек и всего лишь ходил в храм Трех Бдящих! – а вошедшие щурились со света.

– Пойдешь с нами. И тихо, – один из незваных гостей шагнул через порог. – Не бойся, ничего с тобой дурного не будет, дело есть... Вставай.

Стража так не разговаривает. И одеты они были не в темно-красные туники стражников префектуры, и доспехов на них не было. Высоченные все, немолодые, в длинных плащах... Трое? Нет, четвертый на лестнице стоит.

– Никуда не пойду, я ничего не сделал. Вы кто?

Дядька Демент всхрапнул, сел на лежанке и уставился на мужиков круглыми глазами.

– Эй, ребята... мы долги отдадим, не сомневайтесь! – лавочник неловко засуетился, пытаясь встать, но ноги от страха подгибались. Эти... стояли и молчали, точно им не было дело ни до чего, просто ждали, когда им подчинятся. Да это же хозяева мешков! Ну, то есть не они, а их люди, нанятые для расправ. Мариан сжал зубы. Утретесь вы сейчас! Под туникой у него хороший кинжал, отцовский еще. Лишь бы только в атриум выйти – из комнатенки не удерешь, окно одно, да и то не окно вовсе, а дырка под потолком. Кошка разве пролезет...

– Вставай, – передний подошел ближе к столу и крепко взял Мариана за локоть. Глаза у него были... точно туда песка насыпали. Мутные, белки в красных прожилках. Равнодушные.

– Ты натворил что?! – Демент встал наконец. – Ребята, племянник у меня дурной, но мы заплатим, мы все поправим!..

– Замолчи, – это второй, от двери, – твой племянник пойдет с нами. Забудь, что он у тебя был когда-то. А донесешь страже, тебе не жить. Понятно?

Слова незнакомца падали, как камни – так смерть может говорить, смерть сама. Демент поперхнулся на полуслове и, прижав руки ко рту, замолк. Мариан дядьку не винил – страх сожрал Виеру, насквозь прогрыз... тупая скотина только и может, что на лугу пастись на тощей траве... и лишь львам в этом мире править. И скотом, и овчарками. Он встал, выпрямился, попробовал стряхнуть руку, что клещами сжалась на плече. Не помогло, мужик в плаще его не отпускал. Точно, хозяева мешков все вызнали. Если не сбежать, запытают насмерть, трупа потом не найдут. Но золото в сапоге...

– Любезный, – Мариан заставил себя улыбнуться, – я сниму сапоги, а? Ноги натерли...

Должен же Демент – скотина тупая, трусливая! – догадаться в сапог заглянуть? Ну, не он, так Цицелла допрет, она шустрая... Мужик осклабился:

– Снимай. Тебе сапоги не понадобятся, – даже не скрывают, чего с ним сделают! Но на овчарок есть ошейник, а на волков – капкан. Мариан быстро разулся, аккуратно поставил сапоги под стол. И шагнул к двери.

– Рини! Куда они тебя?..

Постумий – полуголый, тоненький – выскочил из-за своей занавеси. В глубине комнатенки, где рыжий жил с сестрами и матерью, виднелось развороченное ложе и чья-то голая нога – Постумия от работы отвлекли, не иначе. Мариан ухмыльнулся рыжему:

– Может, свидимся. Попку береги! – и поймал испуганный взгляд. Сосед вдруг сдвинул брови и сказал громко:

– Вы кто такие? Сейчас заору, сюда половина Охвостья сбежится. Оставьте его! Пожалеете! – его рыжик, его храбрый шлюшка-сосед... Вот так-то, не все превратились в овец. Барра! Постумий кинулся между ним и непонятными мужиками, но тут же отлетел к стене – первый ударил его в лицо, коротко, без замаха. Мариан рванулся к перилам, ему до мениана, откуда по лестнице сбежать – плевое дело, осталось каких-то два шага, но тут на затылок будто вся Шестерка рухнула. Он еще успел увидеть склоненное над ним лицо с равнодушными глазами и даже поднял руку, защищаясь, но мир сверкнул последний раз алым и исчез.

****

Где-то рядом была вода, мелкий ручеек или озерцо. Точно так же шлепали волны о берег пруда в лагере легионеров в Тринолите, пруд тот был прямо возле кухонь, и мальчишки все время там крутились... однажды им удалось своровать свиной окорок, что готовили для командира легиона и его гостей. Да, вода и еще запах цветов и прохлада... А пить-то как хочется! Мариан попытался повернуть голову... Что-то сдавливает затылок и лоб, будто обручем, перед глазами – тьма. И руки болят, но не слишком, вот если б скрутили сзади... Он лежит на чем-то мягком, на глазах повязка, а на затылке наверняка шишка, и руки связаны в запястьях, но не слишком толстой веревкой. А вот ноги свободны, только затекли прилично. Так. Неглубокий водоем, резкий запах цветов и прохладного вечера и ни следа городской вони... Сапоги застучали по плитам, и шаги звонко отдались в гудящей голове. Идут сюда, двое… нет, трое мужчин... а с ними еще кто-то. Женщина, мальчик? Ступает легко, быстро, в отличие от тех троих. Остановились. Молчат. Эх, напиться бы... всё не так жутко.

– Очнулся? Шатун, Бо, подняли... осторожней. – Усадили в четыре руки, подсунули под спину что-то... валик? Да, мягкую длинную подушку... Странная тюрьма. – Нам совсем не надо, чтобы у него голова раскалывалась.

– Как тебя звать, парень? – Отец наставлял: если тебя схватили, но сразу не прикончили, говори – больше надежды, что уцелеешь. Но... они его имени не знают?! Зачем же тогда схватили? А просто все! Выследили, кто их мешки таскал – они ж там друг другу не назывались, Мариан только одного знал, Линуцу с Большого Хвоста, – а имен не вызнали. Рассчитывают, верно, что он им сейчас все сам выложит: и как мать с отцом звать, и каким местом император балует сильнее – задним или передним, и с кем товар воровал, и куда деньги дел... а если впрямь выпытают, и он все скажет? Тогда ведь дядьку и мать с Цицеллой тоже... вот же жизнь сучья. Нужно как-то извернуться, чтоб не болтать лишнего... Говорят, что можно себе язык откусить, но это если в рот палку не воткнут.

– Дайте ему вина, – чистый, звонкий голосок... даже не поймешь сразу, мужик или баба... и знакомый такой. Ну точно, он совсем недавно голос этот слыхал, но где? – Бо, зачем тимранское? Дорогого гостя нужно хорошо угощать.

Звон бутыли. И прямо к губам – прохладный кубок. Пахнет так хорошо... Мать-Природа Величайшая, да что они – рехнулись?! Зачем смертника гестийским поить? Может, они, чтоб время не тратить на прижигания пяток и иглы под ногти, траву какую в кубок подсыпали, чтоб он сам все выболтал?

– Пей... Ты красивый, знаешь? Очень красивый... и если будешь послушен, все будет хорошо... очень хорошо... ты ни о чем не пожалеешь. Как тебя зовут? Ответь сестричке Льют, как зовут нашего красавца?

Мариан чуть не взвыл, когда гладкая, без мозолей, теплая рука забралась в вырез туники и легко погладила по груди. От неожиданности он даже губы разомкнул, и вино потекло в рот, а потом эта самая сестричка ласково, мягко заставила его запрокинуть голову – так и напоила... Бред. Но стало легче, вот уж точно.

– Глаза развяжите. – Не развяжут, пустое, но не молчать же, как истукан, когда тебя ласкают! И как ласкают... нежные пальчики сжали сосок и принялись перекатывать.

– Пока мы не можем, но слушайся нас, и все будет... обещаю, мой хороший. Скажи сестрице, как звать тебя? – этот голосок его просто с ума сводил. Лучше бы его ругали на все корки и били, чем такое воркование слушать – еще страшнее от него становилось.

– Гаем меня кличут.

– Врешь, – спокойно, даже властно, – зачем сестрице Льют соврал?

Мужик это или девчонка?! Мужик все же, женщины так говорить не умеют, но спутать легче легкого. А когда он «сестрицу» первый раз слышал, тот по-другому разговаривал, по-человечески. Где, ну где ж он его слышал?!

– Вру, прости. Но что ж вы такие ловкие, а имени моего не знаете? – Его несильно тряхнули за плечо, а Льют зашипел:

– Бо, ну к чему грубость? Мальчик просто боится. Ты ведь боишься? Раз не хочешь имя говорить, я тебе сама придумаю. Что если Эмилий? Или – Марк? Нравится?

– Марк пойдет, – буркнул Мариан. И зачем мужик про себя как про бабу говорит – «сама»? Безумец, что ли? Он слыхал, что есть такие сумасшедшие, какие своего пола не понимают. Отец как-то рассказывал про женщину, что мечом владела не хуже воинов и сама даже вождя какого-то келлитского убила... но та женщина с мужем жила, с детьми. А когда легионеры уходили из ее деревни, просилась с ними, говорила, что будет жить как мужик, и все дела, что давно надоела ей бабская доля. А у «сестрицы» что ж? Наоборот?

– Будешь Марком... до времени. Настоящее имя твое нам без надобности, а узнать его – недолго. Хочешь барашка жареного? Сестрица хорошо готовит, пальчики оближешь.

Решив, что среди придурков вести себя лучше, как они, Мариан ощерился в улыбке:

– С завязанными глазами есть не умею. Развяжите, – ответом был заливистый смех. Либо он рехнулся, либо дело не в краденых мешках. Хозяева товара были людьми влиятельными и время зря не тратили – по крайности уже давно б кнутом вора выпороли. И не стали б они у себя держать эдакое... вроде Льюта.

– Цвели магнолии, и пахло вишней.

Гимно а лосмари ту бесимари аста!

Ше беллуми вариер, о вариер!

Любимый мой, вернись...

Льют сам перебил свои блудливые стишки. На каком это языке, а? Мариан понял про магнолии и еще «твоя навеки... бесконечные риеры»... или «многие риеры». На остерийском вроде, вот образованный безумец попался.

– Сейчас тебе придется встать, и мы спустимся вниз. Я не хочу уходить, здесь так свежо, но тебе лучше побыть вначале отдельно от остальных. – Что, здесь полно народу? А не сказал бы. Тихо, только вода плещет.

– Вставай, – это уже Бо или Шатун... Мариану даже легче стало, ибо Льют пугал до дрожи. Его вели куда-то, но недолго, вечерняя свежесть осталась позади, а потом Бо предупредил: ступеньки, дескать, не споткнись. И чего они его так берегут? Прошли еще немного, а после Мариана усадили в кресло, и он услышал тихий скрип – кто-то легкий опустился напротив.

– Барашек сейчас прибудет, – игривый смешок, – не обижай сестрицу, поешь. Бо, сними повязку.

Мужик повозился у него за спиной, нещадно дергая за волосы, и свет резанул по глазам. Он сидел в плетеном кресле за небольшим низким столом, а напротив... сестрица Льют? Тонкий, как прозрачный, светлые волосы, сетка морщин под глазами и у губ, взгляд сверху вниз и безумная улыбка – это мог быть только он. Льют поднял руку, вытянул перед собой, словно б разглядывая вены под кожей в ярком свете лампионов, и хихикнул:

– Ну вот ты нас и видишь.

Мариан оглядел стоящих за спиной безумца мужиков – нет, хозяев мешков среди них не оказалось. Все трое здоровенные, жилистые, явно раньше воевали, Льют среди них –  будто мышка на спине медведя... Что теперь делать и что говорить?

– Вижу, – буркнул Мариан и пошевелил связанными руками. – Зачем я вам понадобился?

– У тебя есть нечто очень важное. Сокровище... клад – да, можно и так сказать. Слышал о том, как в Абиле ищут клады древних царей? То, что сокрыто под землей в могильниках, надежно пряталось от рук и глаз смертных, – Льюту явно нравилось себя слушать, а еще нравилось пугать. От его голоса по спине бежал холодок. – Как увидеть сокровище, скрытое глубоко в земле, под камнями и песком? Нужно взять абиссин, камень невиданной чистоты и ценности, и ходить с ним по пустыне, держа драгоценность в протянутой ладони. Абиссин покажет, где копать... Ты позволишь вытащить твое сокровище на свет, Марк? Сестрица тебе поможет.

Льют поднялся и проворно двинулся к низкому деревянному ларю, что стоял в углу большой комнаты, и тут Мариан совершенно точно понял, где видел «сестрицу». Да чтоб злой дух вашу маму отымел!.. Льют хромал – не слишком заметно, но такую хромоту не спутаешь. И голос – патока, колючками сдобренная. И пальцы с длинными ноготками – отточенными, да розовым накрашенными.

– Ты в префектуре служишь! – выпалил Мариан в худую спину «сестрицы» и тут же пожалел, что язык не прикусил. Но или давешний щеголь у лестницы превратился в эдакое... не знаешь, как и назвать... или сам Мариан Раэл уже в Доме теней. Льют наклонился над ларем, красиво выгнув спину, и тут же выпрямился – в руке у него было расшитое яркими птицами полотно. «Сестрица» вернулся к столу, летящим жестом расстелил полотно перед Марианом и только потом ответил:

– В это доме никому нет дела до префектуры. И тебе быть не должно, мой дорогой мальчик. Сейчас будем есть, что сестрица приготовила... а ты, Бо, пойди, вели застилать гостю ложе. Сокровище мое устало...

Говорит, ну точно бредит! Все в этом мужике странно, но не мерзко, а страшно и... жалко? Вот сейчас прикажет тебе Льют пятки каленым железом прижигать, вмиг жалеть полоумного перестанешь! Но хромал «сестрица» слишком приметно, Мариан такие увечья хорошо помнил, ибо видел часто. Понятно, отчего этот белобрысый с ума сошел... ну, может, Льют был ветераном и получил рану в бедро – да только не верилось. Вояка из «сестрицы» никакой – ни мускулов, ни сноровки и двигается, ну, будто... процед, точно. Танцует.

– Не стану я ничего есть, – страх отчего-то пропал, привычная воронка тут же проснулась и зарокотала бурунами. – Кто тебя драл? Легионеры? Оно и видно – ног теперь не сдвигаешь. Или жрецы тебя добрым горожанам продавали? В каком храме служил, а, сестрица? Так понравилось зад подставлять, что бабой заделался? – говорить вот так со связанными-то руками было глупее некуда, но не сам Мариан произнес злые слова, а воронка. В глазах темнело, и поток норовил вырваться наружу... Ну, теперь можно! Когда враги рядом, все можно и все позволено – лишь бы выжить. И с бешеным торжеством племянник лавочника рявкнул:

– Развяжи меня, процед! Потом говорить станем.

Неизвестность куда хуже смерти, Мариан давно это знал. Еще с тех пор, когда они с матерью сидели и ждали, помрет отец или нет, долгими ночами менялись у ложа больного... Вот сейчас Льют взбесится и хоть что-то «сокровищу» откроет. «Сестрица» же скривился тонким личиком и... заплакал. Стоял напротив Мариана как вкопанный, а слезы по щекам текли, и Льют их не вытирал.

– Гадкий, – сквозь слезы, – гадкий мальчишка Марк. Никто не любит сестрицу Льют, а я же так стараюсь! Фу, гадкий! – светлые брови сдвинулись недоуменно, точно безумец был в двух местах одновременно: в одном плакал и жаловался, а в другом соображал что-то. – Сестрица за тобой ухаживала, а ты ее обидел. Не любишь!

– Сейчас полюблю, – воронка наслаждалась свободой. Жаль только, не узнал он ничего нового, Льют хоть и сумасшедший, а язык за зубами держать умеет. – Хочешь, прямо тут и отлюблю, тебе, чай, не впервой.

Льют подплыл к нему... при его хромоте просто чудо, что он так проворно двигается! Наклонился близко, и на Мариана дохнуло благовониями и еще чем-то сладким.

– Отлюби, – свистящим шепотом, – я к тебе на колени сяду, а им велю уйти. Говорю же, сокровище! – и худая рука с розовыми ноготками потянулась к его лицу.

– Придурок! – Болтают, что безумие заразно, вот Мариан впервые в бредни Цицеллы и поверил. Если эта мразь еще раз до него дотронется...

– У меня член на тебя не встанет! Развяжи, сука! Кто вы такие? Я свободный человек, понятно вам?! Развяжите! – страх и ярость душили его, сносили стены... Льют вдруг отпрыгнул и взвизгнул громко:

– Бо! Заткни его! – ого, по-людски стал говорить, выродок! Охранник шагнул ближе, вскинул руку, но удар плети пришелся по связанным запястьям – на скорость в драках Мариан никогда не жаловался. Сейчас Бо еще раз ударит, а потом они начнут его бить все вместе. Свалиться назад вместе с креслом – плевое дело, а от подсечки Бо не уберегся – не ожидал, видно! – и с руганью рухнул поперек Мариана. Попытался встать на четвереньки, но племянник лавочника ему не дал – обхватил за шею, притиснул к себе. Эх, руки б свободные и нож!.. Пригодились уроки папаши и товарищей его, ветеранов, да и сам Мариан учился бою... на улицах Виеры. Но барахтался охранник недолго. Привстал, попытался упереться коленом Мариану в живот... тот вывернулся, и все едино Бо его за волосы схватил, а другой рукой – за горло.

– Не бить! – опять «сестрица» визжит. Но приказ не помог, носок сапога врезался под ребра – это Шатун или второй, как там его... Пинали не сказать чтоб от души, так... для острастки больше. Мариан только голову руками прикрывал и, исхитрившись, пнул в колено безымянного охранника. Тот коротко взвыл и так ударил ногой в живот, что аж кишки к спине прилипли.

– Бо! Шатун! Тассо! – Льют наконец взял своих псов на сворку. Охранники тяжело дышали и явно мечтали добить связанного. Мариан, пользуясь передышкой, перекатился и встал на колени, сплюнул на мраморный пол. Ну вот, кое-что и выяснилось... Убивать эти придурки его не собираются, даже калечить всерьез не станут – пока. Доводилось уже в похожую передрягу попадать. В одну из первых голодовок ломились как-то в дядькину лавку, так Мариан с Дементом выставили гадов, но те потом на улице привязались и вот так же избили, не покалечили. Оказалось после – парням с Большого Хвоста было нужно, чтоб мальчишки для них в окна лазили, в дома приличные впускали для грабежа. Мариану тогда как раз четырнадцать стукнуло, вот его и заприметили, тощий юнец-то куда угодно пролезет. Он отказался, потому как понимал: глупость это – воровать и грабить, в петле кончишь; а его отлупили вполсилы и все едино заставили... вот и этим сестрицыным псам чего-то от него нужно. Вот только что? А вдруг он все ж в лапы к хозяевам товаров угодил, и они вот так вот изгаляются? Мариан сплюнул еще раз – крови все-таки немного было – и оглядел своих тюремщиков. В теле – свобода и легкость, будто наелся до отвала, но еще хочется.

– Ну и чего? Чего вам от меня надо, ублюдки? – Они молчали и смотрели на него... ну точно на кусок грязи, любопытный такой кусок. Потом Льют шагнул ближе:

– Сестрица хотела накормить Марка, а теперь пусть гадкий посидит на хлебе и воде, пока не подумает. А как подумает, скажет, – Льют наклонился, светло-голубые глаза оказались напротив... светлые-светлые, и в середине черная точка. Потом «сестрица» повернулся и, подобрав полы длинной белой туники, вышитой серебром, затанцевал к двери – хромота ему отплясывать не мешала. Из-за обитых железом створок донеслось:

– Ждала тебя с войны так долго,

Любимый мой, вернись!

Тьфу! Рехнуться можно! Бо и Шатун подхватили его подмышки, а Тассо пошел впереди. Или во двор куда-нибудь вытащат, чтобы полы не пачкать, и там прибьют, или... Его не убили. Просто проволокли через несколько галерей, где на стенах горели факелы в бронзовых подставках, и втолкнули в какую-то дверь.

****

Сразу рассмотреть конуру эту ему не удалось – темень, хоть глаз выколи, но комната по размеру только для собаки и годилась, Мариан, на полу вытянувшись, уперся ногами в одну стену, а затылком – в другую. Хорошо хоть на полу что-то мягкое постелено, лежать – если б не связанные руки и жажда – было не так уж плохо, он не заметил даже, как задремал, а проснулся от теплого прикосновения – солнце светило сквозь щель в потолке. Часы заточения тянулись бесконечно, наконец Бо принес обещанный Льютом «завтрак»:  воду и кусок черного хлеба. Так и кормили два дня, за какие Мариан на всю жизнь, наверное, выспался. Брать хлеб связанные руки не мешали, водой из кувшина его Бо сам поил, а на второй день принес широкую плоскую миску, чтобы пленник, встав на колени, мог лакать воду. Ленивый тюремщик-то... Мариан пробовал заговорить с Бо, но тот молчал и лишь пару раз нетерпеливо двинул пленнику коленом под ребра. Утром третьего дня они пришли все вместе – по правде сказать, Бо, Шатун и Тассо друг от друга мало чем отличались, но у явно старшого Бо бровь пересекал кривой шрам, Тассо был толще остальных, а Шатун – выше ростом.

– Гулять пойдешь, – хмуро сказал Бо и кивком головы приказал Мариану встать, – покажешь, что поумнел, накормим.

Пока Тассо держал его за плечи, готовый в любой момент или ключицу сломать, или кисть вывернуть, Бо и Шатун разрезали веревку и быстро обмотали руки длинной цепью – как раз дотягиваться можно до стола или до чего поближе. Мариан и опомниться не успел, как вторая цепь, чуть посвободнее, обвилась вокруг лодыжек. Ха, поднаторели, сразу видно. Скорее всего, служили раньше в страже, а может быть, он здесь не один такой на цепи сидит?

– До Санции прокатимся? А лошадь дадите или пешком придется? – ухмыльнулся Мариан, а охранники отчего-то хмуро переглянулись. За эти дни он успел прикинуть, что дом, в котором его держат, где-то недалеко от города – ну не мог же Мариан несколько суток без сознания проваляться от пустякового удара по голове? Если б ему башку в Шестерке проломить хотели, так и проломили б, а тут просто шваркнули, чтоб не дергался. Так что держат его вблизи от Отца городов, может, и в Санции...

– Мой тебе совет, чернявый, – каркнул Бо, – держи свое помело за зубами и Льюта больше не зли. Он только первый раз такой добрый, а так – видал? С головой-то у него плохо, как озлится – только держись.

Мужики захохотали, а Тассо подтолкнул его в спину – к выходу.

– До смерти залюбит, да? – спросил Мариан и тут же пожалел, потому что охранники как-то нехорошо промолчали.

Они прошли теми же коридорами, только факелы не горели – на улице был день, и в узкий атриум впереди лился свет. Вначале Мариана отвели в большую купальню, простую и удобную – хозяева этого места денег точно не считали, на совесть водопровод устроили... Все трое наблюдали молча, как пленник моется, гремя цепями, а он пытался прикинуть, кем его тюремщики могут быть. Всяческих «держи-хватай» он повидал за девятнадцать лет немало и, поразмыслив, решил, что платят парням отменно, оттого они и усердствуют. На казну никто так стараться не станет, значит, работают для богатеев, да и выглядят охранники вполне довольными, только... напуганными? Чудно. Им-то чего бояться? Но страх мужиков он чуял так же явственно, как свое вечное проклятье и спасенье – воронку. И страх тот был приятен.

После мытья его вывели во двор, легкий летний ветерок тут же разворошил мокрые волосы. Так, высоченный забор и сверху будто сетка... нет, не сетка, деревянные и железные перекладины, прикрытые ползучими растениями. Большой двор, кругом крытые галереи, водоем посередине, а возле воды – люди. Ну точно, эту водицу он и слышал, когда очнулся. Воздух пах свежестью, а куча молодых парней как ни в чем не бывало нежились возле бассейна... и все голые. Вон как задницы оттопырили, а один на спине валяется, член вперед торчит...

– Иди. Загорай, – Бо подтолкнул его в спину, но когда Мариан ступил на верхнюю ступеньку лестницы, ведущей от дома к бассейну, придержал вдруг за плечо: – Погоди.

Танцующие шаги – он их теперь всю жизнь в кошмарах слышать будет! – «сестрица» не шел, прямо-таки летел. На этот раз на Льюте была солнечно-золотая туника, по-женски схваченная под грудью, которой, вестимо, и быть не могло. Остановился рядом, светлые глаза смеялись:

– Тебя зовут Мариан Раэл, – торжествующе сообщил Льют, – ты живешь с дядей и матерью. А дядя твой держит скобяную лавку на Кривом мосту, но закрыл он ее давно, потому что товар не идет. Ну, скажи же, сестрица Льют умница?

От его голоса уже привычно холодели ладони. Сейчас, наконец, скажет, чего им надобно, а не согласишься – родных живыми больше не увидишь... Потому Мариан процедил небрежно:

– Умница... но здесь лучше, чем у дядьки. Он мне плешь проел упреками, а на жратву и асса не давал, все пропивал. Ну и мамаша... век бы ее не видеть.

– Есть хочешь? – Льют сочувственно качнул головой. – Скоро покормлю, а пока... иди-ка купайся и отдыхай. В своем Охвостье ты такого не увидишь, а будешь послушным, все тебе будет: и еда, и питье, а может, еще чего... иди! Ты мне нравишься, красавец, но не упрямься. Бо, огонь в кухне развели?

Не успел Бо кивнуть, как «сестрица» понесся дальше, бормоча что-то про майоран, сельдерей и еще какую-то диковинную приправу. Мариан пожал плечами и, придерживая цепи, двинулся к голым парням.

Через час он успел умаяться от безделья и напряжения хуже, чем от любой работы. Если б не цепи, сбежать отсюда можно – кинуться к стене, пока охрана не разобралась, и по этой решетке влезть наверх. Но охранников оказалось куда больше, чем он за эти дни видел, во дворе набралось бы человек пятнадцать: часть неподвижно стояла по углам двора, остальные приходили и уходили. Еще через час Мариан с тоскливой злостью подумал, что кроме него самого, ну и разве что облезлой кошки на крыше, стеречь здесь некого. Голые парни – все как на подбор молодые, здоровые – лениво нежились на солнце, изредка влезая в чистую воду, между собой почти не разговаривали, новенького не замечали совсем и никаких попыток к бегству или даже малой толики недовольства не обнаруживали. Мать-Природа Величайшая, да сколько ж здесь сумасшедших?! Наконец племянник лавочника не выдержал и громко окликнул ближайшего к нему парня – темноволосого, с крепкой, спелой задницей, которую тот то одной стороной, то другой подставлял солнцу:

– И скоро ль кормить будут? – Голозадый молчал, и Мариан обозлился: – Эй, ты!

– Ну чего орешь? – парень разнеженно повернулся на бок. Морда у него оказалась самая что ни на есть простецкая, сонная. – Скоро Льют всех жрать позовет...

– А ты давно тут? – быстро спросил Мариан, чем парня явно озадачил. Голозадый почесал в затылке и ответил нехотя:

– Не знаю... с весны, кажись. Слышь... ты это... чего цепи-то? Сопротивлялся? А зачем? – парень глупо хлопал ресницами. Ну чисто баран!

– А как ты сюда попал? – не унимался Мариан. Может, все остальные сюда добровольно попали, одного его приволокли силком? Вдруг Льют его с кем-то перепутал?!

– Да как... обыкновенно. В поле работал с братьями... отлить отошел, ну и...

Парень замолчал, все так же сонно глядя куда-то на воду, и Мариан его поторопил:

– И?..

– Очухался здесь. Сюда все так попали, можешь даже не спрашивать. И чего ты дергаешься?.. Хорошо же тут. Или тебя где еще кормили так? Не похоже. А сестрица готовит, ммм!.. Руки по локоть слопаешь – не заметишь.

– Хорошая у тебя задница, – зло ответил Мариан, а темноволосый уставился на него, как животное на пастуший рожок, – и голова такая же.

Он ждал оплеухи – скованного-то ударить легко! – ругани хотя бы! А дождался лишь равнодушного:

– Задница что надо. Потому и кормят, и вообще... не бьют. Не то что придурков всяких, добра не понимающих.

Больше ничего путного из парня вытянуть не удалось, да только знал Мариан такую породу баранью – его резать будут, а тот и заблеять толком не сможет! Вскоре Бо хлопнул трижды в ладоши, и парни лениво принялись натягивать туники, а темноволосый оживился и поскакал прямо к крыльцу – видно, время обеда настало. Задастый крестьянин запросто мог потягаться с охранником силой, но вилял хвостом, точно щенок, и выпросил милости – Бо похлопал парня по заду, сказал что-то и осклабился. Мариан мрачно решил, что если кто к нему лапы потянет, то... и что тогда? С эдаким громыхающим «украшением» много ль сделаешь? За обедом говорили мало, один Льют порхал от стола к столу и нахваливал кушанья. Едва ль «сестрица» сам наготовил жратвы на всю ораву, что сидела за общим столом под открытым небом, – Мариан насчитал восемнадцать «баранов» и двенадцать охранников, – но от усердия хромой безумец аж взмок. Мариан, кое-как орудуя ложкой, доел свою наваристую мясную похлебку и, дождавшись, когда «сестрица» подойдет ближе, тихо сказал:

– Льют, ты меня прости, ну, за процеда. Ты хороший мужик... спасибо, вкусно, – задабривать сумасшедшего надо, может, цепи снять прикажет. «Сестрица» смотрел на него своими странными глазами, где горели черные зрачки... безумием и неутоленной жаждой горели. Потом сказал как-то жалобно:

– Льют не хочет быть... как вы все. Льют – не мужчина, в нем нет ничего, он пуст. В мужчинах есть... а во мне нет. Нет! Ничего нет.

Мариан торопливо закивал. «Сестрица» очень убедительно корчил сумасшедшего, но он был опасен – опасней всех остальных здесь. И совсем не глуп.

– Ну, прости... просто ты ж выглядишь, как мужик, потому я... ты очень хорошо нас накормил… ла, – вот и выдавил! Если «сестрице» нравится считать себя бабой, так пусть и считает, жалко разве? Вот бы потолковать с ним по душам... – Красивых парней вы сюда собрали, зачем только?

– Узнаешь скоро, – пропел Льют и заулыбался, – но не все они хороши и полезны. Во многих мало... а вот в тебе много, очень много – ты сокровище. Только ты прячешь себя, да? Скажи, как ты это делаешь?

Ну да! Только обрадовался, что общий язык нашел с полоумным, как тот еще загадок назагадывал!

– Что прячу, Льют? Если тебе что нужно, так ты скажи – я отдам. – «Сестрица» наклонился к нему, подвинул миску с похлебкой ближе, ласково провел по волосам:

– Жаль, нельзя нам с тобой попробовать, запретили мне. Скажи, ну скажи сестрице, ты б стал со мной? Только не как с... гадкими! Как с женщиной – стал бы?

– Стал бы, стал, – быстро сказал Мариан, – ты красивая женщина.

Льют не вызывал желания – ну вот ни капельки! Но если удастся ему башку задурить, то и сбежать легче. «Сестрица» блаженно хихикнул:

– Мне нравится, когда так говорят... Бо, Шатун, запереть его.

– Льют, за что?! – парни за столом отупело пялились на то, как двое охранников подняли Мариана за шиворот и поволокли к двери. Сонными зельями их тут опаивают, что ль?

– Гадкий, обмануть хочешь сестричку, добра не понимаешь, – ворковал Льют в спину, и Мариан поклялся себе, что рано или поздно свернет тонкую цыплячью шею, только б замолчал поганый рот.

Его вновь заперли в прежнюю конуру и на этот раз забыли надолго. Приносили только воду, Мариан пить боялся, а пришлось. Отчего все тут превратились в баранов? А может, и не превратились вовсе, а прикидываются? Хорошо бы, а то больно страшно! Три дня ничего не происходило, и он начал слабеть от голода и неподвижности, но на четвертые сутки Бо разбудил его и потащил в купальню. Что-то случилось – большой дом гудел как улей, но недоедание давало себя знать, и Мариан не помнил, когда еще он соображал так плохо. Охранник сунул ему в руку кусок хлеба и, дождавшись, пока пленник сжует сухую корку, велел мыться. Потом выдал чистую льняную тунику и сказал строго:

– Без глупостей, если жить хочешь.

Не успел Мариан и рта раскрыть, как Бо подцепил его под локоть и вновь поволок в галерею. Племянник лавочника старался шататься сильнее, чем голова кружилась, хотя, правду сказать, у него перед глазами темнело, а цепи натирали кожу и казались тяжеленными. Они миновали несколько галерей, спустились еще ниже – теперь Мариан понял, что в доме на самом деле не один ценкул, а три или даже четыре, только они под землей – и выбрались в большой зал. Здесь не было окон, но откуда-то стало понятно – на улице вечер, свежий и прохладный. Ярко горели лампионы, масло почти не чадило – дорогое, хорошее! – посреди зала стоял Льют в короткой синей с голубой отделкой тунике, а рядом с ним... этого человека Мариан здесь еще не видел. Высокий, широкоплечий, одет в темный плащ с капюшоном. «Сестрица» что-то сказал незнакомцу, поклонился низко, и когда тот повернулся... вначале Мариан едва не заорал, а потом выругался громко – у человека не было лица, вот не было и все! Вместо глаз – черные дырки, а выше и ниже все золотое и блестит.

Хорошо, успел присмотреться и полным дураком себя не выставил! Хотя какая разница, кем он перед этими скотами себя выставит, если они, пока своих неведомых целей не добьются, его не выпустят. А может, и вообще не выпустят... На неизвестном была такая штука... маска, точно!.. Их мимы на представлениях носят, а еще благородные матроны да хорошенькие юные аристократы, когда по любовникам бегают. Раз Мариан видел, как один главарь ворья с Большого Хвоста привел на пирушку мальчика, и у того лицо было вот так же закрыто – плотная ткань, только не золотая, как у незнакомца, а черная, и вставки из мелких драгоценностей, чтобы плотней лежала. А на затылке маска цепочками крепится, но у того, кому Льют кланялся, цепочек не видать – под капюшоном скрыты. А для глаз – прорези. Человек это, человек, славься, Милосердная Заступница![30] Мариан тайком потер запястье, пытаясь сотворить охранный знак Натуры, цепи загремели, и Льют с незнакомцем повернули головы ко входу. Башка просто лопалась от боли, ноги подкашивались, но Мариан старался держаться прямо. Неизвестный в маске махнул рукой, и Бо, повинуясь, толкнул Мариана к одной из лежанок у стен. В комнате, кроме лежанок и светильников, и не было-то ничего, ну, подушки еще, по полу раскиданные, да столбы витые, что крышу для красоты подпирают. Племянник лавочника сел, сжался... неведомо почему захотелось втиснуться в стену или по крайности прижать колени к животу – туда, где собрался холодный комок, не страха, нет... будто ледяная пропасть, и болит, а туда еще кто-то руки тянет. Он приказал себе не смотреть на неизвестного с закрытым лицом, но не помогало, хоть убей!

Льют подошел быстро, но без привычной уже подтанцовки процеда, да и вообще держался «сестричка» сегодня совсем иначе. Подошел, зашептал на ухо, почти касаясь губами волос:

– Слушайся, сокровище, и все будет хорошо. Ты будешь просто смотреть и все поймешь, мы не хотим пугать наш клад... то, что скрыто в тебе, нужно отдавать только добровольно.  – Глаза и скулы Льюта были подкрашены слегка, точки в светлых глазах стали шире, но он... словом, вполне сошел бы он за приличного мужика сейчас без этой своей сумасшедшинки. Мариан пробормотал в ответ:

– Хозяин пришел, верно? Шутки кончены?

Льют только улыбнулся:

– Отчего же? Наш хозяин шутки любит, но не всякие и не ото всех. Постарайся его не разочаровать, сокровище. Ну, я пошел, а ты сиди, сиди смирно и смотри, – «сестричка» перестал о себе как о бабе говорить, ишь ты! Суровый человек, видно, хозяин этого... «скотного двора»! Точно же: бараны, пастушьи псы и мелкий подленький козлик... козочка... А теперь, выходит, царь зверей пожаловал, мясцом полакомиться? Весело-то как! Весело, весело... а зубы стучать начали.

Человек в маске сел в одинокое кресло у дальней стенки, и теперь Мариан его хуже видел. Бо отошел куда-то, а за спиной встал незнакомый охранник – встал, как прилип, и тут же конец цепи на руку себе намотал. В широкую дверь один за другим входили давешние парни, что голыми нежились у водоема, а потом жрали «сестричкино» варево. Охраны тоже набилось тьма – видно, все, ну, или почти все, кто жил в имении. На парнях были короткие светло-желтые туники, ни зада, ни чресел почти не скрывающие, на сторожевых псах такие же, только темнее. Мариан было попробовал их всех сосчитать, но от слабости так в висках стучало, что он быстро запутался и сбился. «Баранов», кажется, двенадцать, охранников – точно больше десятка, но меньше полутора. Остальных куда дели?

Когда один из «псов» вдруг начал песню, Мариан аж на лежанке подпрыгнул. Он чего угодно ждал, но не того, что безумцы вместе собрались для гимнов! Высоченный, с огромными кулаками страж пел низким голосом на незнакомом языке, и напев звучал, точно боевой клич... а потом кто-то ударил в нечто вроде маленьких бубнов... и под этот дикарский ритм в середину зала вышел тот темноволосый, что с Марианом у воды говорил.

Крестьянин быстро скинул с себя тунику, повернулся задом к строю «псов» и вцепился руками в ближайший столб. Процеды от зависти татуировки зубами б отскребли при виде такого представления! Мариан все старался посмеиваться – пусть его и не слышит никто, но сам-то для себя он знает, что не боится! – но когда темноволосый смочил пальцы слюной и принялся собственную промежность ласкать... дрожь родилась где-то под кадыком, и все тело заломило. Мариан только ругался пересохшими губами, а полные, налитые ягодицы парня сжимались так призывно, что можно было свои ладони на мягкой коже представить. Боевая песня гремела все выше, несколько «псов» подхватили напев, бубны били не переставая. Все они – и охранники, и юнцы – глаз от задастого оторвать не могли, дышали тяжело, вон ближний «баран» облизнул яркие губы... и повис у одного из охранников на плечах. Тот обнял парня и поволок его к лежанке рядом с той, на которой скорчился Мариан. Что они там дальше делали, можно было и не смотреть, но племянник Демента Раэла все равно глядел. Парень – по сравнению с крестьянином не красавец, и не больше пятнадцати ему, но «псу», видно, нравился! – встал на лежанку на колени и ну тереться задом о пах охранника, а тот задрал ему тунику и свою стащил. Масло «пес» все ж взять позаботился, размазал по заднице парня весьма щедро, а потом вставил – да так, что мальчишка ткнулся головой в скрещенные на спинке ложа руки и взвыл. Эхом отозвался громкий стон в середине зала – темноволосого за спелую попку лапало аж трое... Мать-Природа, ну этот и троих выдержит, и пятерых... Безумные, иметь их маму!.. А невидимый за спинами певец все старался, и били бубны – будто по ушам.

Мариан увидел Льюта и даже ахнул. «Сестрица» отлепился от кресла человека в маске и скользнул к распаленным мужикам, вот – дернул какого-то парнишку в светлой тунике за руку и поволок за собой. Но взгляд сумасшедшего Мариан поймать успел, глаза Льюта были совершенно черными... и сытыми, да. Захотелось зажмуриться и сбежать, но он нарочно проследил за «сестрицей», вывернув шею так, что кости хрустнули. Льют толкнул выбранного им парня на колени к человеку в маске, тот быстро перехватил «барана» поперек живота... Да какой там «баран» – «барашек»! Совсем еще юнец, но послушный, ласковый... тут же попытался свернуться у мужика на коленях и полез ему в вырез туники под плащом. Или давно знает хозяина всей этой кутерьмы, или... уж скорее «или». Мальчишка смеялся неестественно громко, даже песню заглушал – сильно пьян, видать, да в вино что-то подмешано. Что? Нар, сурж, тьяк, еще трава какая? Или знаменитый напиток Любви, о коем все говорят, но никто, кроме жрецов Инсаар, не пробовал?

Наконец Льют с силой треснул юнца по затылку, и тот затих на коленях незнакомого, распахнутыми глазами глядя на толпу. Мариан тоже смотрел, сил же нет отвернуться! Запах пота, разгоряченных тел и похоти лез в ноздри. «Баранов» уже драли вовсю – по углам и по центру зала – и певец начал хрипеть. Парочка рядом пошла по второму разу: под натиском «пса» мальчишка лишь подмахивал и послушно поднял голову, когда к его рту пристроился другой охранник. Вот потянулся к толстой плоти языком...

– Рамес, поменяться не хочешь? – но товарищ того, кто имел юнца, лишь закрыл глаза, толкаясь в податливый рот. Он быстро спустил, а когда кончал, то губы прошептали... Что, что он сказал?! Что сказал этот «пес»?! Мариан вновь дернулся, но карауливший его внимания на общую свалку как будто не обращал и цепь держал на совесть. А слово было таким знакомым... Жаль, не услышал!

Темноволосого крестьянина в широкую дырку драли сразу двое – нижний лежал прямо на ковре, дергая задастого за бедра, а верхний почти стоял и долбил яростно. Темноволосая шлюшка только охал и просил еще, а когда верхний ему засадил совсем уж глубоко, выкрикнул что-то... Мариан впился в губы парня глазами и разобрал. Да, он понял. Понял – и голова пошла кругом. Понял – и не поверил. Только прижал скованные руки к животу, потом обхватил себя за плечи – воронка рвала тело на куски, и он ничего не мог поделать... страх и ярость, ярость и страх. Жизнь, она такая, верно, будь все проклято... Ты имеешь, тебя имеют – и все. И все?! Я не хочу так, не желаю! Хотелось заорать, приказать им всем остановиться, но воронка точно рот ему запечатала и лишь гремела бурунами.

Некоторых «барашков» так никто и не выбрал, как знакомо... вон трое жмутся у стен. Льют говорил: «сокровище» есть не у всех или этого самого «сокровища» мало. А у Мариана много, сдохнуть бы на месте!.. Значит, быть ему «бараном»? Так, выходит? Член вам в глотку, хрен дубовый, чтоб подавились! Человек в маске неторопливо ласкал мальчишку на коленях – гладил ему плоть под туникой, обхватывая широкой ладонью, а потом заставил парня задрать ноги на подлокотники кресла и чуть тронул раскрытую дырочку пальцем, будто пробуя. Мальчишка вскрикнул тоненько, призывно... но незнакомец тут же прекратил ласки, лениво откинувшись на спинку. Пресыщенная сволочь! Скот поганый, что тут устроил! И еще ржет – вон двигаются губы под золотой тканью. Нет, это он говорит что-то Льюту, а тот внимает послушно, и вот – громко, в толпу:

– Бо! Бо, слушай меня! Приведи сюда нашу радость. Нашу радость Эвника. – Только какого-то еще Эвника тут не хватало! Добро никогда нигде не побеждает,[31] разве что в далеких сказочных странах, а мы – в империи Риер-Де.

Бо не отозвался. Какое там, если пухлый задок темноволосого в его лапищах ходуном ходил! Старшой над «псами» и нижний охранник спустили семя почти одновременно, но Бо задастому лечь не позволил – раскрыл ему вход пальцами и загоготал:

– А ну-ка, потужься для меня, Кос! Эх, нравится тебя доить! – Темноволосый, радостно улыбаясь, задвигал ягодицами, сжимая и раскрывая дырку, и белая жидкость потекла в подставленную ладонь Бо. Льют терпеливо стоял у старшого над душой, наконец Бо поднялся и, не одеваясь, двинулся куда-то в галерею. А темноволосый рухнул на ковер, ноги его уже не держали, но похотливый «баран» на животе пополз прямо к тому «псу», который в бубен бил,  и, привстав, прижался ртом к выпуклости на его тунике. Музыкант едва свои стукалки не выронил, но Льют крикнул что-то, и задастого подхватили сразу двое. Отвели в темный уголок напротив Мариана, и скоро Кос вновь заохал в такт толчкам в ненасытной заднице. Да уж, такую шлюху еще поискать! Остальные здесь... немногим лучше. Мариан только раз во время этой свистопляски видал, как один из «барашков» стал сопротивляться. Его уже отымели в рот, и он, видно, устал, отказывался губки раскрывать, но «псы» – будто в отместку – заставили челюсть разжать и еще долго драли...

– А вот и радость наша! – Льют опять ворковал, пальцы безостановочно теребили синий пояс туники. – Эвник, иди сюда, иди...

Мариан обернулся резко. В дверях стоял Бо, впереди него – рыжий парень... даже сердце екнуло, показалось на миг – Постумий, его храбрый сосед, что был шлюхой с пеленок, но никогда, никогда до такой низости, как «бараны», не доходил! Шевелюра у «Победы добра» была темно-рыжая, красивая... но с Постумием его только в таком кошмаре да с голодовки спутать можно! Высокий, с сильным холеным телом... раньше был холеным, а теперь осунулся, вон как скулы заострились... Голодом морят, сволочи, и за что же? Вопросы неудобные задавал? Эвник оглядывал темными глазами зал, и лицо его было белым – не от страха, нет! От омерзения. Вот задрожали полные, крупные губы... но новенький справился с собой, стоял и смотрел на очумелых. На руках и ногах цепи, но подбородок вздернут высоко... надолго ль его хватит? Эти скоты умели ломать, Мариан уже понял.

На помощь Бо подоспели Шатун и еще кто-то – «псы» вчетвером проволокли рыжего мальчишку по залу и усадили на лежанку, поближе к середине. Эвник отбивался – все так же молча, отчаянно, да куда там! Вот заломили скованные руки над головой, привязали цепь к столбу – все в зале продумано, не первая, далеко не первая здесь кутерьма... Большинство уже начали выдыхаться и, подобно Мариану, пялились на представление, но Льют прикрикнул на охранников, и те вернулись к своим «баранам». Задастого крестьянина драла очередная смена, просто-таки на голову поставили и вколачивали, а тому все мало было. «Сестрица» подплыл к рыжему, наклонился, и Мариан вновь вытянул шею, прислушиваясь.

– Радость моя, не соскучился? Все ж месяц тебя никто не трогал. Я скучал по тебе, Эвник, сокровище ты наше... Ну улыбнись Льюту! – дурацкие уговоры на парня не действовали, он смотрел на «сестрицу», как на жабу. Рыжему на вид казалось едва ль больше лет, чем самому Мариану, и рос он явно не в Виере – руки, вцепившиеся в тонкий столб, тяжелой работы не знали, кожу солнце и ветра не дубили. Человек в маске небрежно скинул с колен мальчишку, коего поиметь не пожелал, и поднялся. Двигался хозяин «баранов» и «псов» легко – не молод, но и не стар еще. Подошел к растянутому на лежанке Эвнику, смотрел долго, а потом вдруг скинул плащ. Под тканью оказалась темная же туника, а голову человека закрывала золотая накидка, и ее он снимать не собирался... внешность такая приметная? Даже волосы? Ладонь потянулась к рыжему, погладить, но тот отпрянул – дернулся всем телом и опять сжался. Кадык ходуном ходил, в ввалившихся темных глазах уже не было надежды... Эвник знал, что его сейчас без пощады изнасилуют, но все равно боролся. Хозяин качнул укутанной головой и все же положил ладонь на плечо пленника, сжал слегка, принялся ласкать – медленно, осторожно – но парень лишь дрожал и старался отодвинуться, цепь не позволяла. Человек в маске поднес руку к лицу, отстегнул нижнюю цепочку, приподнял ткань так, что стало губы видно – твердые, властные, на бритом подбородке небольшая ямочка, – наклонился быстро и стал целовать Эвника. Шею, плечи, закинутые вверх руки... так любовника целуют. Мариану хотелось, очень сильно хотелось, чтобы рыжий сдался, ведь тогда единственному, не превратившемуся здесь в покорную скотину на лугу, не сделают больно. Просто отлюбят хорошенько – вон как хозяин его хочет, видно же! Но если б Эвник сдался, Мариан, наверное, кинулся б на охранников и дрался бы до тех пор, пока не прибьют. Нельзя, нельзя так жить... неужели не понимают?!

Неизвестный в маске все целовал и целовал, и казалось, что своего он добился – парень под прикосновениями вроде б перестал дрожать, но... Мариан даже не понял, что сделал Эвник, но хозяин вдруг отпрянул. Укусил?! Похоже! Короткий жест, и Бо хлопнулся на ноги рыжего парня, а хозяин медленно, точно так же, как ласкал, отвесил Эвнику оплеуху, потом вторую. Голова пленника мотнулась беспомощно, но он тут же вновь уставился на мучителя и шевельнул губами. Проклял? Еще один безмолвный приказ, и рядом с рыжиком оказался Льют – «сестрица» хлопотал возле молодого тела, будто возле своих ненаглядных кушаний, к пиршеству приготовленных. О, Льют был искусен! Никто перед такими ласками не устоит, так уж мужчины устроены, а не то род человеческий вымер бы... Бо держал пленника за ноги, за талию удерживал Шатун, а руки скованы – куда деваться? Льют же начал с горла, потом принялся за соски – Мариан глаз не отводил, и каждое прикосновение опытных губ отдавалось в собственном теле, будто его самого терзали нежеланными, ненавистными ласками. И вот Льют сжал ладонь на плоти рыжего, тот закусил губу... а «сестрица», откинув светлые волосы с лица, приник ртом... проворный язык касался уздечки, порхал над головкой и наконец проник в самое сладкое местечко, раздвинув узкие края плоти... вот же сука!.. никто не выдержит, никто... Рыжий еще сопротивлялся, лоб был весь в испарине, но, когда Льют задвигал рукой, в такт обнимая губами, стало видно – стоит у Эвника, еще как стоит, хозяин может быть доволен! Но только Льют прервался на миг, как рыжий вновь дернулся – он не мог ни закрыться, ни защититься, только проклинать их, вот Эвник и проклял срывающимся голосом:

– Чтоб вам света белого не видеть!.. Тля поганая!..

Он почти рыдал. Пытался отвернуться хотя бы, но распаленный Льют встал на колени перед ложем и резким жестом сорвал с себя одежду – видно, сам взмок... впрочем, возбужден «сестрица» не был. Яркая синяя туника полетела на испачканный семенем ковер, прямо к ногам хозяина, и Мариан чуть не зарычал вслух – его догадка оказалась верна! Под левым соском Льюта чернело клеймо, несмываемое клеймо храмового процеда. То-то Льют так взбесился! Треугольник Великой Триады, трех владык народа Неутомимых, коим поклоняются от Теплого моря до Холодного и даже дальше – до самого края Земли Тигра. Как же может слуга Инсаар, посвященный им с колыбели, участвовать в таком?! Мариан заставил себя не думать – не сейчас. Иначе он кинется на помощь Эвнику и подохнет, а нужно все понять и выжить, выжить!

Льют усмехнулся покрасневшим ртом, на миг задрал голову к потолку, глянул на чадящие факелы – и торжество было в чертах лица, застыло не хуже золотой маски его хозяина. Нравится ломать других, так же как когда-то неведомые суки-жрецы сломали самого процеда, свели с ума? Что делали с этим несчастным? Неважно! Льют потерял право на жалость, когда стал творить с беспомощными то, что превращает человека в раба, в скота, проклятье!.. «Сестричка» извернулся змеей и подлез под низ лежанки, а Бо и Шатун рывком подняли ноги Эвника вверх, но едва язык процеда коснулся ягодиц пленника, как рыжий принялся рваться так, что «псы» быстро сдались. Но ненадолго, парня просто заставили перевернуться, вздернули на колени, и Льют принялся за дело – проворная рука двигалась на плоти, перебирая, оттягивая кожу, сжимая и отпуская, когда нужно, а язык проникал глубоко, мучительно бесстыдно и сильно. Хозяин стоял рядом и не отрывая глаз смотрел, как под гладкой кожей Эвника вздуваются мускулы от усилий освободиться. Потом человек в маске отстранил процеда, крепко взял Эвника за бедра, и вот тогда рыжий впервые вскрикнул сдавленно... Плоть вошла в подготовленный вход, как нож в масло. Пожалуй, Мариан такого здоровенного орудия еще не видал, и мальчишке должно было быть больно... но Эвник теперь молчал – ни крика, ни стона. Жесткий захват на бедрах – вот хозяин был знаком с тяжкой долей бедняков, ладони широкие, а мизинец явно когда-то сломан – не давал парню пощады, плоть двигалась в нем неумолимо. Льют быстро вытер губы и вновь нырнул между Эвником и лежанкой, только теперь безумная шлюшка ласкал рыжего спереди, взял в рот полностью и сосал, прикрыв веки. Эвник выгнул спину, ребра ходуном ходили, мокрые плечи вздрагивали то ль от рыданий, то ль от глубоких толчков между ягодиц... сволочи! Это было в сто раз хуже просто насилия, каким забавляется толпа! Они заставляли пленника испытывать удовольствие, превращали его в «барана», в истекающий бессмысленным вожделением кусок плоти. Какие же твари!

Хозяин желал Эвника, о да! Размеренные удары большой головки быстро сменили ритм, теперь он засаживал от души и сам застонал коротко, когда Эвник, видно, сжал мышцы – Льют старался вовсю! Рыжий кончил все так же беззвучно, а безвольное тело еще несколько мгновений удовлетворяло похоть хозяина... и вот человека в маске скрутило наслаждение. Плечи напряглись, он запрокинул голову и выдохнул:

– Ка... – дальше неизвестный будто б подавился, но Мариану Раэлу хватило. Пока Эвника терзали, он держался изо всех сил, а сейчас воронка рванулась на волю – ее, дурную, непокорную, столько часов кормили, насильно запихивали весь этот бред! И вот она дождалась своего времени и подмяла человека под себя. Хозяин обернулся вдруг, отступил от рыжего, черные провалы уставились на Мариана.

– Вообразил себя здесь царем зверей, а, сука шелудивая? Святотатец! Ублюдок! Что ж ты творишь?! – Мариан даже не знал, орет он или шепчет в золотой лик свои жуткие проклятья: – «Ка...» – а дальше?! Кому принесли здесь жертвы?! Кому?! Тебе, златомордая мразь? – Древние слова обряда принесения Жертвы точно кипели у Мариана в крови, застряли в кишках и костях – а может быть, то пела и радовалась жрачке неведомая мощь, живущая в его существе. Все завывания дядьки Демента, байки Цицеллы, надежды и мольбы той прачки у Щербатого стража Виеры, крики и кровь на Обрядовом поле – все голоса вопили хором, и Мариан задохнулся, закрыл уши ладонями.

– Ты всех нас... предаешь, сука... они никогда не вернутся, – слова точно кто-то у него из глотки выдирал. В горле пересохло, и голос упал до шепота: – Понимаешь?! Они не вернутся!

Человек в маске вытер руки, испачканные семенем, о собственную тунику, и опустил ткань на лицо. Золотой идол, проклятье... Постоял над Марианом еще минуту, и страшнее этого мига ничего в жизни племянника Демента Раэла не было – из него будто душу вынимали. Но Эвник лежал тут рядом, теплым истерзанным комочком... и гордость, так и не сломленная гордость рыжего давала силы жить, дышать, драться! Сдохнете вы, твари, сдохнете! Когда тьма перед глазами немного отступила и перестало так тошнить, Мариан понял – хозяин ушел. Рядом только Эвник – валяется лицом вниз – и Бо с Льютом, да охранник все еще цепь держит. Вышколенные тут все же «псы», нелегко удрать будет...

– А зачем тебе нужно, чтобы ОНИ вернулись, Мариан Раэл? – голос процеда был свистящим, сиплым. – Что хорошего ты от них видел? Я – слуга их, но не видел ничего. Ничего! Меньше, чем ничего...

Льют подобрал свою одежку с пола и заковылял к двери – он хромал сильнее обычного. Придурки они тут все! А рыжий так и лежит, как его хозяин бросил. Мариан дернул цепь, хотелось подойти к Эвнику, прикоснуться... зачем-то. Охранник за спиной не позволил, но Льют устало махнул рукой, и Мариан, пользуясь свободой, встал, но оказалось – идти не может. Пришлось плюхнуться на четвереньки, так он и пополз к рыжику. Сел рядом, осторожно погладил спутанные волосы:

– Ты слышь, это... ты – не «баран», – он не знал, как и что сказать мальчишке, такому же мальчишке, как сам, – ты – человек, понимаешь? А они...

Пришлось замолчать. Эвник тяжело дышал сквозь зубы, не в состоянии даже семя с бедер вытереть, эх...

– Ты слышь... все это ерунда! Меня однажды четверо отодрали – на краже поймали, – зачем он это рыжему рассказывает? – У, как больно было! И стыдно, да, точно... ну что ты, все пройдет, пройдет... слышь, «Победа добра»? Мы победим.

Эвник вдруг обернулся через плечо – глаза его были страшными. Ну будто вся горечь, какая в мире есть, в них и была. Рыжий не мог столкнуть его руку, цепи мешали, но смотрел так, что Мариан понял – не верит, презирает, считает таким же, как прочие. Ладно, время есть. Рука Бо легла на локоть, заставляя встать. Мариан поплелся к выходу, мечтая о глотке воды и свежего, не воняющего потом и семенем воздуха. И когда они проходили по одной из галерей, он увидел: в узком окне мелькнул огонек, еще один, еще, высокой пирамидкой прямо в небе... Ночь дала ему разгадку, ведь огни храма Инсаар на Горе не соврут. Совсем близко храм и Гора – значит, имение хозяина между Санцией и городишком под Горой, Лединиумом. Уже хоть что-то! Подчиняясь приказу Бо, Мариан отвернулся от огоньков и низко склонил голову, влезая в свою конуру.

Летний императорский дворец

По милости Кладия собравшиеся во дворце мерзли, будто бродяги в чистом поле. Глядя на ежащихся сенаторов и префектов, на кутающихся в плащи матрон, чья тщательно наведенная красота пропадала втуне из-за необходимости прятать ее от холода, Луциан лишь пожимал плечами. Худородство не становится пороком, только когда его возмещают другие качества. Древний церемониал недаром предполагал переезд в зимний императорский дворец «Сад Луны» не позднее месяца урожая – в месяце дождей в Летнем дворце уже становилось невыносимо холодно, но Кладий всегда все делал с несуразностью и глупостью плебеев. Все, что остается тем ривам, в коих еще осталось понимание если уж не величия, то по крайней мере красоты и достоинства власти, – постараться не замечать это ничтожество в венце. Император, как всегда, опаздывал явить свой пресветлый лик подданным, и половина собравшихся после определенно начнет чихать и кашлять... но только не стратеги. Партия военных придерживалась традиций предков, что не велели кутаться в меха раньше, чем осень перейдет в зиму. Доспехи и оружие раздражали своим блеском… по правде говоря, Луциана раздражало все. Он понятия не имел, для чего остер просил его явиться во дворец. Чтобы разглядывать Друза, у коего даже спина вопила о недовольстве, или чтобы наблюдать не менее сумрачного Феликса? Раньше партия военных держалась вместе, но теперь между великим стратегом и его учеником пробежала кошка, и звали ее Данет Ристан.

На взгляд Луциана, вольноотпущенник чрезмерно рисковал, связавшись с Донателлом Корином, но Данет не желал обсуждать свои последние действия. Впрочем, Луциан не настаивал на пояснениях, его гораздо сильнее интересовали находки ученого Сколписа, уже сумевшего получить из украденных личинок какую-то препротивную массу, весьма отдаленно напоминающую ткань. Было очень занимательно ездить в домик ученого, купленный Данетом, и рассматривать серо-желтый состав в странных плоских чашах... возня с шелком отвлекала от гулкой пустоты, но вечерами приходилось вновь возвращаться к себе в особняк, где не было ничего, кроме рабов, теней по углам и бесконечного молчания... Тишину внутри себя не перебьешь самой сладостной музыкой, бездну души не наполнишь ни гусеницами, ни интригами. Однажды Луциан проснулся среди ночи едва не с рыданиями, показалось... показалось, будто он умер, но смерть мало чем отличалась от жизни – все та же ноющая, гулкая пропасть. Луциан до рассвета сидел на постели, кончиками пальцев потирая запястья – он не чувствовал себя... не чувствовал себя живым. Неужели смерть не положит конец медленному скольжению в объятия этой мерзости? Неужели напрасны надежды на то, что еще десять, двадцать или тридцать лет – и все закончится, естественное старение тела приведет его на погребальный костер, спасет от пустоты? Неужели за порогом Дома теней ждет то же самое? Сердце билось размеренно, ровно – он жив, жив, но не живет!..

Дворцовый мальчик-раб в алой с золотом коротенькой тунике выскочил из толпы и склонился низко. Мальчишка утирал пот со лба – ему единственному было жарко, набегался с поручениями...

– Благородный Валер! Господин Данет ждет тебя в Жемчужном зале. – Луциан кивнул молча и жестом приказал мальчику не провожать его – он знал дорогу. Пусть Ристан, наконец, скажет, зачем позвал, и можно будет уехать. Куда? Зачем? Неважно. Среди людей еще хуже...

Ристан сидел перед огромным зеркалом, вокруг него хлопотали рабы – один торопливыми стежками серебряной иглы пришивал на тунику фибулу, второй возился с волосами вольноотпущенника, третий, присев на корточки, застегивал ремешки сандалий. Четвертый и пятый держали тяжеленное зеркало, а шестой смазывал какой-то светлой мазью колени Данета. За креслом Ристана замер командир коммов – Шараф следил за движениями рабов так, будто подозревал их в заговоре... таким же цепким взглядом кадмиец окинул и Луциана. Что ж, Данет затеял опасную игру, следовало быть настороже. Когда стратег Друз понял, что старый друг, спевшись с вольноотпущенником, обвел его вокруг пальца и честно выгрызенных у Сената десяти легионов не будет самое раннее до весны, он впал в неистовство. Донателл и Данет сорвали ему летне-осеннюю кампанию, ну а союз Лонги не зевал – Каст успел перекрыть свою границу. Как знакомо: при настоящей угрозе Илларий всегда будто обретал второе дыхание, точно именно враги и драка давали ему смысл жизни – а ведь соглядатаи доносили, что весной протектор Предречной едва не отправился на погребальный костер. Ну а теперь пошли дожди, и на границе с Лонгой и вовсе все раскисло, так что войну придется отложить до следующего года. Данет как-то обмолвился, что таков и был начальный план Друза: притворившись, что хочет всего лишь восстановить порядок в мятежной Кадмии, напасть на незащищенную Предречную. Кроме того, Друз слишком уж всерьез воспринял донесения о разрыве между карвирами и понадеялся, что Заречная не придет на помощь союзникам. Но еще в середине лета, после первого же предупреждения Данета, два варварских легиона выступили к Гестии.

– Хватит, – Ристан отвел руку раба от своих обнаженных колен. – Луциан, в зале приемов еще сосульки с потолка не свисают?

– Нет, но не заставят ждать себя. Не стоит беспокоиться, на твои колени будут глазеть все равно, тут холод не помеха, – удивительно все же: в Жемчужном зале, чьи сияющие перламутром стены помнили императоров и императриц трех династий, бывший раб смотрелся абсолютно уместно. Красота везде у себя дома.

– Луциан, мне нужно...

Короткий жест, и рабы попятились прочь. Остался только комм, видно, Данет не имел от него секретов.

– Ты покажешь Друзу письмо Брендона Астигата. Оно наполовину подлинное, – дождавшись, пока рабы скроются за дверью, сказал вольноотпущенник и еще раз посмотрел на себя в зеркало, заботливо положенное перед ним на пол. Луциана забавляло, как Данет перед важными встречами осматривал себя, точно стратег перед боем – ряды воинов: не для пустого тщеславного любования, но для дела.

– Только наполовину? 

Интересно, отчего Данет думает, что Друз станет его слушать?

– Да. В той части, что написана рукой Брендона, речь идет о любопытном случае... месяца три назад я послал в Лонгу описание отчета префектуры Риер-Де. Может быть, ты помнишь – о том, сколько мужчин в столице никогда не смогут жениться и плодить потомство?

Еще бы Луциану не помнить! Обсуждения отчета утомили его до крайности, о сведениях префектуры болтали все – от сенаторов до уличных шлюх. Было бы что обсуждать, Мать-Природа... служки префекта больше двух лет обходили все дома от Виеры до площади Пятисотлетия и выяснили: на каждую женщину в столице приходится двое или трое мужчин, а были кварталы, где девочки не рождались уже годами. Занятно, конечно, но Луциан всегда знал эту закономерность. Тем паче: меньше женщин – меньше бессмысленного размножения.

– Так вот, Брендон заинтересовался и написал мне недавно, что один из членов Совета хоноров Лонги привез своего сына-подростка в Трефолу исключительно с намерением женить его хоть на ком-нибудь. Даже на последней крестьянке, клялся хонор, возмущенный тем, что в его родном городишке все девушки просватаны с колыбели, а других взять неоткуда. Не правда ли, удивительно, что и в Лонге так мало женщин...

Остер встал, повернулся к Луциану – в ярко-зеленых сегодня глазах была решимость:

– Благо, почерк и манеру Брендона опытному писцу ничего не стоит подделать, брат керла пишет каллиграфически. Далее в письме следуют жалобы на серьезные трения между союзниками – Друз должен клюнуть, понимаешь?

Это ведь не ты придумал, усмехнулся про себя Луциан, но кивнул. Данет неважно разбирался в стратегии и тактике, его стихией была торговля и дипломатия, поэтому вольноотпущенник редко делал ставки на военные победы или поражения. Либо идея морочить Друза принадлежала самим карвирам, либо – стратегу Феликсу.

– Поверит ли мне Друз? – Поверит, если проделать все умно. Скажем, пусть Друз подловит его на ошибке...

Данет передернул плечами:

– Должен поверить. Скажи, что я жаден безмерно и тебе надоело иметь дело с бывшим рабом, который не ценит общество столь знатного аристократа, как ты, мой благородный Валер.

Что ж, именно так рассуждал бы Луциан, не будь ему давно все безразлично. Когда-то он бы счел оскорблением даже мысль служить вольноотпущеннику, вместе с ним плести интриги, но теперь не видел разницы. И... в Данете было столько силы, что ее крохи перепадали и Луциану – после встреч с остером пустота ненадолго отступала.

– Ну что, я достаточно похож сегодня на статую? – Ристан улыбался. Кажется или Данет в самом деле чем-то обеспокоен до крайности? Впрочем, спокойствие в наши дни – удел глупцов. – Простоять рядом с императором и Домецианом больше трех часов – испытание для изваяния... из мрамора, например.

– Ты крепче мрамора.

Остер повернулся к двери тайного хода, скрытого под изысканной, пусть и слишком большой гроздью перламутрового винограда, и бросил, уже нажав на рычаг:

– Кстати, ты и сам напоминаешь какую-то скульптуру. Только я не могу вспомнить, какую именно... нечто такое... героическое.

****

– Божественный контраст! – грудной голос за спиной начинал раздражать. Супруг восторженной матроны ответил со злостью, свидетельствующей о том, что ему также надоели ее восклицания:

– Скорее чудовишный.  Дорогая, не могла б ты говорить потише? – но матрона сделала вид, будто не услышала, и продолжала тараторить, обращаясь уже к соседке:

– Благородная Доната, не правда ль, никогда не надоест смотреть? Каждый раз я думаю об одном и том же: если так странно они трое выглядят на приемах, то, как же на ложе?– голос матроны упал до шепота, и «благородная Доната» зашептала в ответ:

– Должно быть, они закрывают глаза, чтобы не видеть...

Женщины продолжали обсуждать великолепное и пугающее зрелище – императора Кладия и двух его любовников, а Луциан подумал, что ничего ни божественного, ни чудовищного в таком соседстве нет и быть не может. Все просто и мерзко: в империи Риер-Де красота покупается всего охотней. Юний Домециан и Данет Ристан, самые красивые, самые желанные и привлекательные мужчины во всей империи, стояли за высоким, выложенным черными и алыми камнями креслом императора... для впечатлительных натур выглядит действительно жутковато. Юний – златовласый, будто сама Природа увенчала его венцом, статный, сильный. Данет – легкий, изящный, волосы темной бронзы с почти гранатовыми искрами. И между ними жалкий высохший сморчок. Болезненная дрожь костлявых пальцев, визгливый голос. Отвратительно. Было утомительно до крайности слушать, как Кладий принимает префектов и сенаторов. Нелепая комедия, грязная, гнусная... все решения императора давно куплены и оплачены – золотом или кровью. Луциан видел, как то один, то другой вольноотпущенник склонялся к высочайшему уху, а Кладий каждый раз дергал головой, точно на него мухи садились. Илларий – в ту пору он еще допускал откровенность – говорил: «Мой дядюшка стал править, когда мне не было и шести, и вот увидишь, Циа, он всех нас переживет». Лар прав – должно быть, посредственность живуча.

– Смотрите, на Ристане абильская «серебряная вязь»! – к матронам прибился какой-то юнец. – Локоть – две тысячи риров! Маменька, мы можем заказать для меня такую? – мальчишка вертелся и только что пальцем не тыкал в тунику и плащ Данета, но это уже было бы верхом неприличия.

– Закажем, когда у тебя ноги станут такими же стройными и, хм, соблазнительными, как у Ристана, – протянула «благородная Доната», – не мешай мне слушать.

– Благородный сенатор и стратег Донателл Корин! – ликтор выкрикнул имя Феликса так, будто знал какую-то великую тайну. На самом деле, никаких секретов за очередными реформами Везунчика не было – до отъезда в армию новый военный префект торопился сделать как можно больше. Меры, предложенные Феликсом, уже создали лагери поддерживающих и недовольных, а Данет с каждым днем выглядел все более странно: его точно радовали дела префекта, радовали... и пугали? Донателл выбрался из толпы придворных, четким шагом подошел к трону и склонил голову. Со своего места Луциану все было отлично видно... о, только б никто, кроме него, не заметил!.. И как, точно кинжал под ребра врага, вонзились в Феликса темно-карие глаза Юния, и как Данет отвернулся от света, пряча улыбку, и как сморщился Кладий. А еще Луциан увидел сжавшуюся в кулак руку Феликса – военное приветствие вышло у Везунчика каким-то чрезмерно резким. Ристан быстро склонился к императору, тот слушал молча, но с таким выражением, точно слова любовника до него не доходили. Данет заметил невнимание и тихо кашлянул, но все тщетно... Кладий вдруг всплеснул руками, зачем-то попытался встать, рухнул обратно в кресло, а потом, нелепо перебирая ногами, сполз по гладкому сидению прямо на пол. Император был без сознания. Несколько секунд оба вольноотпущенника и стратег оторопело взирали на лежащего повелителя, а через миг Юний, отпихнув Донателла в сторону, рухнул перед Кладием на колени. Толпа ахнула, замолчала, захлебнувшись изумлением, а после крик взмыл ввысь – до самых сводов.

Зимний императорский дворец «Сад Луны»

Кладий терпеть не мог церемониальных переездов, завещанных предками. Именно в «Саду Луны» пятьдесят лет назад случилась Ночь Наказания, и двадцать пять раз собрали урожай с тех пор, как ошалевшие от убийства Туллия и устроенной резни преторианцы надели на нового императора наручень верховного властителя – где-то здесь, в бесконечных галереях, и была та самая занавесь, за которой прятался Кладий. Так что Данет вполне мог понять нежелание повелителя покидать летнее жилище. К тому же холод Львиного дворца держал императора в личных покоях. Данет едва ль не месяц уговаривал носящего венец устроить большой прием и публично выслушать сенаторов и префектов – дела накапливались, что еще оставалось? – но теперь злился на себя. Что если Кладий заболел надолго? Необходимо, чтобы император одобрил все меры Феликса... самое главное – набор нового корпуса городской стражи. Он уже шел, и жители столицы даже дали стражникам забавное прозвище «летусы»[32] – очевидно, потому что видели за щеголявшими в новых доспехах здоровяками твердую руку военного префекта, да и набирали в корпус в основном молодых парней. «Ты только подумай, Данет, скольких возможностей мы лишаемся, перекрывая доступ к должностям и наградам мужчинам из простонародья и приезжим», – говорил вчера Феликс за вечерним кубком вина. «Кубок вина» растянулся часа на три, и Данет опоздал к императору – они говорили с Доно до тех пор, пока в кабинет не ворвался озабоченный Шараф и не объявил: «Трубили первую стражу, сенар! Если не хочешь бежать бегом...»  Доно перебил кадмийца вопросом, после которого ноги комма приросли к полу, а сердце, кажется, навеки оказалось в плену у стратега. «Шараф, да ты влюбился в него, – смеялся Данет по дороге в Летний дворец, – а всегда врал, будто лишь женщины заставляют твою кровь кипеть». Кадмиец, не смутившись, ответил: «Такие предложения, сенар, лишают человека сна и привычек!»

Доно предложил Шарафу пойти служить в новый корпус... а если кадмиец хочет повидать дальние страны – в один из легионов, стоящих на границе Земли Тигра. «Бляха командира когорты – для начала! – тебе отлично подойдет», – говорил, улыбаясь, Доно, а Данет подозревал, что выражение его собственного лица мало чем отличалось от пораженной физиономии комма.

«Но, благородный Феликс, я бывший раб, беглый раб, – упрямо уточнил Шараф, – сенар спас меня от казни, и я, – тут Шараф даже захрипел: – я не рив по рождению! Разве ты не знаешь, благородный?» – «Мне кажется опасной нелепостью не допускать инородцев в армию, – возразил Доно. – Да, будь ты рабом сейчас, ты не смог бы пойти служить, но ведь ты свободен. Если сенар Данет отпустит тебя...» Шараф быстро поклонился: «Я не покину господина моего, но... это хорошее дело, благородный Феликс».

Еще б не хорошее! Если удастся набрать легионы из бедноты и инородцев, дать им хорошее жалованье, помочь молодым и способным, но нищим и незнатным парням пробить себе дорогу к почету и званиям,  у Везунчика окажется собственная, преданная только ему армия. Лишь круговерть последних месяцев и то восхитительное чувство новизны, что вместе с Доно вошло в его жизнь, мешали Данету толком поразмыслить над истинными намерениями Феликса. Доно предлагал и делал столько полезного, интересного – и славьтесь, духи песка! – что все это с трудом укладывалось в голове... но захватывало полностью, ибо имперец умел убеждать. Когда Шараф вышел, еще раз напомнив о времени, Данет сам налил гостю полный кубок, не забыв и себя... ехать в Летний дворец нынче, впрочем, как и всегда, не хотелось мучительно. «Не забыл ли ты об указе императора Анея Лорки от тринадцатого дня месяца цветов шестисотого года, благородный Корин? В указе недвусмысленно говорится, что не входящие в Списки Свободных не могут командовать легионерами, а варварам даже бляха рядового не светит. Что говорить, я сам не могу пойти в легион, хотя остеров гордые ривы варварами не считают. А после указ Лорки был подтвержден императорами Диоктом Счастливой Куницей и Туллием Курносым».

«Времена меняются, Данет, – просто ответил Доно и протянул чашу. – Мне нравится смотреть, как ты наполняешь кубки... если ты согласен с моей идеей, помоги сделать так, чтобы император отменил прежние законы или хотя бы смягчил их. Данет?» После этих слов они просидели еще час, с жаром обсуждая, в каком виде можно представить Кладию свои проекты... и сегодня император должен был подписать их, несмотря на все усилия Юния. Впрочем, Домециан редко бывал во дворце последнее время и теперь, конечно, не преминет обвинить Данета в болезни носящего венец.

Огромное ложе, тщедушное тело на нем. По краям они с Юнием, ночной лекарь в углу и неизбежные преторианцы за дверью. Костлявая рука шевельнулась на белом покрывале, Кладий закашлялся... раздражение заставило вздрогнуть. Император даже болеть не может без своей постельной игрушки! Носящий венец истолковал его движение по-своему и, едва двигая странно провалившимися губами, промямлил:

– Переоденься, радость моя. Ты мерзнешь.

– Повелитель, я не смею оставить тебя... я просто не могу уйти, когда тебе так плохо. 

Главный императорский лекарь заявил им с Юнием, что не ручается за жизнь носящего венец, если того не перевезут в тепло – в «Сад Луны» то есть. Домециан, для приличия пробормотав, что в отсутствие императрицы Мелины и прочей императорской родни возьмет на себя смелость решить, отдал приказ о переезде, благо, Кладий пришел в себя буквально через минуту после странного припадка. Лекари утверждали, что причиной болезни послужили холод и переутомление, но Данету это казалось сомнительным: в императорской спальне Дворца Львов было тепло, даже жарко, да и Кладий последние дни почти не вставал с постели. Впрочем, размышлять о болезни любовника Данету было лень. Нужно постараться как-то выдворить Юния из опочивальни и заставить императора приложить печать к подготовленным свиткам...

– Где у тебя болит, Кладий? – вдруг отрывисто спросил Юний. С тех пор как императора с носилок переложили на постель, имперец не выпускал его руки из своих. Домециан не уйдет сам, что же делать? Разыграть ссору?

– Нигде, дорогой мой. – Вот странно-то! У императора всегда что-нибудь болело. – Помнишь, как мы ездили в Иварию, ну тогда, на мое двадцативосьмилетние? Хороший был праздник, правда, Юний?

– Конечно, помню, – крупные губы сложились в улыбку, мягкую, даже нежную... проклятье! Единственное слабое место врага – император, но можно ли использовать эту слабость? – Ты тогда отменно плавал и меня научил.

Данет весьма сомневался в истинности последнего утверждения Юния, но Кладий принял его за чистую монету и хихикнул:

– Вот сейчас я себя чувствую так же. Будто б день не вылезал из воды... устал очень...

– А ты вспомни, чем закончился тот день, Кло. Какой была ночь... помнишь ту дурацкую фигурку в изголовье ложа? Ты говорил: «Это дух похоти, и он нас любит», – ласка в голосе Юния, неприкрытая забота в прикосновении сильной ладони к худым пальцам больного... Данет встал рывком.

– Я переоденусь. Холодно.

Он выскочил за дверь, не дожидаясь оклика. Глупая сентиментальность! Непростительная, ненужная... едва Юний останется с Кладием наедине, сразу же начнет свистеть в уши... но как бы ни кипела ненависть в крови, а есть чувства, за коими лучше не подглядывать, слова, каких лучше не слышать – ибо они принадлежат лишь тем двоим, а остерийская пустышка сейчас лишний... Ничего, он свое наверстает! Велев Амалу и Белору не ходить за ним, Данет почти бегом кинулся по галерее – росписи на стенах сливались в пятна серебряного цвета, «Сад Луны» – весь точно из серебра, и в ночи дворец видно за три риера. А вот и та спальня... сколько он здесь не был? Два года, три? Давно. Данет намеренно рассказал Кладию, что в этой комнате ему снятся кошмары: Лоер сходит со стены и пронзает небесным копьем и императора, и его любовника. «Повелитель, мне страшно, давай найдем другие покои!» Суеверный Кладий согласился, но дело было вовсе не в разгневанном Лоере и глупых снах. В этой спальне Данету Ристану однажды так надоело жить, что он едва не шагнул с мениана – вниз на мраморные плиты, светившиеся ночью. Войти, посмотреть – умерла ли постыдная слабость? Ручка в виде лошадиной головы, сумрак спальни, отблески факелов... Запах благовоний и пыли... Холодная, гладкая стена. Прижаться к ней спиной, раскинуть руки, закрыть глаза... что, стал жалеть их? Юния и Кладия? Из-за того, что «Кло» чуть не сдох, как ему давно и положено, а Юний боится этой смерти?.. Не только потому, что потеряет со смертью императора все и вся, а потому, что потеряет самого Кладия. Тебе не нужно смотреть, чтобы увидеть себя прежним, но посмотри, посмотри!..

Ему было девятнадцать лет. Три раза ха-ха, как сказал бы Шараф, – юному перунийцу, смертью коего велел любоваться Юний, стукнуло лишь шестнадцать. Мальчик посмел блевануть в постели императора, от отвращения или потому, что Домециан перебрал с зельем – но так или иначе, а мальчишку вывели на задний двор, и там была яма, а еще широкая, удобная скамья. Зрелище предстояло долгое, потому Кладий устроился основательно, велев принести вино и сласти. Вначале они трое – сам Юний, Данет и еще один раб, остер забыл его имя, впрочем, какая разница?.. парню быстро и без затей проломили голову через пару дней – стояли за спиной носящего венец. Потом император разрешил им сесть, и как раз вовремя – Данету казалось, что еще немного, и он сам свалится в яму, где озверелые рабы и не менее свирепые собаки терзали перунийца. Мальчик жил еще почти три часа... После него в яме оказался раб из Бринии – высокий, сильный варвар. Он просто не смог отыметь императора... ничего удивительного, просто чудо, что кто-то вообще оказался способен на сей подвиг.

Перунийца казнили на второй день пребывания остера в счастливой близости к императорскому телу. В первую встречу Кладий и Юний просто рассматривали его, вторую ночь давним любовникам испортила выходка перунийца, на третью они вознамерились наверстать упущенное. Тот раб, который тоже смотрел представление в яме, рыдал и бился головой об пол, крича: «Я не могу, не могу!» Не то чтобы Кладий был тогда столь отвратителен, после оказалось куда хуже, ведь годы никого не красят... Данет же, от ужаса словно окаменев, молча смотрел на костлявое тело в постели и думал: первым мужчиной, коим ему доведется обладать, будет император. Какая честь. Да-да-да! Великая честь! Скульпторы, что ваяли с остера статуи, художники, прославлявшие его красоту во фресках, поэты, писавшие стихи, мимы, разыгрывающие трагедии, просто молодые и не очень бездельники, красившие волосы в рыжий цвет, покупавшие рыжих процедов – все они понятия не имели... Говорили, будто император раз зашел в одну из лавок на мостах через Тай, где трудился юный остер из Архии – не покладая рук чинил перья или нечто в этом роде... Болтали, будто Данет кинулся под ноги императорским лектиариям, дабы узреть божественного правителя, а император заметил красоту раба... Самая глупая версия их знакомства с Кладием принадлежала некоему содержателю театра. Тот устроил восьмичасовую драму, получившую огромный успех: в ней император, приехавший в гости к одному из верных подданных, выпил напиток Любви, преподнесенный ему Данетом. В ту же ночь ослепленный страстью Кладий лично выкрал юношу у хозяев, чтобы овладеть им в тиши Дворца Львов. Когда Данету донесли о трагедии, он долго не мог понять – неужели кто-то способен представить добивающегося любви императора? Кладий Мартиас привык покупать ласки, а любовный пыл и верность обеспечивали палачи. Тем не менее остер поддерживал именно театральную версию, при все своей глупости она была куда лучше действительности.

На третью ночь во Дворце Львов Юний велел Данету проглотить несколько кубиков нара, потом раба долго наряжали и умащивали благовониями. Императорская спальня сияла огнями, лампионы были повсюду, один даже стоял прямо на ложе на деревянной резной подставке. «Давай получше разглядим мальчика, Кло», – мурлыкнул Домециан и подтолкнул Данета на кровать. Кладий осматривал и трогал его неторопливо – о, куда денется новая покупка? Вещь, просто вещь. Больше всего «вещь» боялся не справиться, ведь тогда – яма и собаки, и острые крючья, и... По взмаху руки Юния Данет осторожно опустился на императора сверху, закрыл глаза, Домециан помогал ему – ласкал бедра повелителя, иначе Кладий едва ль кончил бы так быстро, избавив покупку от пытки. После Кладий смеялся довольно: «Юний, мой дорогой, наш мальчик горяч и юн, он сможет зачать дитя...»  В голове мешалось, шумело, одна за другой накатывали волны опьянения, какое дает лишь нар – вязкое, тяжкое забвение. Данет молчал, улыбался и кивал, когда к нему обращались. Потом Юний взял его самого – носящий венец хотел посмотреть. Это было вполовину не так страшно, просто ужасно больно... Кровь между ног – уже в небольшой спальне, какую новому рабу отвели во дворце, – дикий беззвучный вой попавшего в ловушку животного. Его не трогали дня два, только осмотрел и наложил какую-то мазь лекарь, и за это время Данет даже не шевельнулся на узком ложе – стоило поднять голову от подушки, как начинало тошнить. Есть он тоже не мог, только пил из высокого кувшина... Потом пришел Юний: «Ты хорошо справился, мой мальчик, если так пойдет и дальше – значит, я нашел, что искал. Но мне кажется, ты не понимаешь сути Любви. Скажи-ка мне, сколько у тебя было мужчин и было ли тебе хорошо с ними?» Что Данет мог ответить? Рассказать об обряде, совершенном деревянной палкой? Или поведать о Феликсе? Об оценщике в Архии? Об одном из приказчиков, что однажды прижал раба к стенке и отымел?.. он боялся рассказать, но Мирина Децим как-то узнала сама, и приказчика выгнали...

У него дрожали губы, и Юний, должно быть, понял. Он вновь напичкал Данета наром, заставил немного поесть и повел к Кладию, а на пороге спальни обнял и шепнул в ухо: «Будешь все делать правильно, не пожалеешь... ступай, я помогу». Юний действительно помог, и уже через десять дней Данет убедился – во дворце он и шагу не ступит без своего покровителя! Он буквально молился на Домециана, и помилуйте Инсаар, разве могло было иначе?! Рядом с жалким сморчком, мечтающим о противоестественном зачатии, забавляющимся казнями мальчишек, красивый, спокойный, всегда улыбающийся Юний казался божеством. Ну и нар, конечно... стоило наесться кубиков, и мир становился другим... почти другим. Домециан пришел к нему на ложе, когда Данет, наконец, смог садиться, не морщась – вероятно, справился у лекаря. Поняв, что его сейчас вновь поимеют, остер вытянулся на постели, но Юния не устраивала просто покорность. Он долго готовил раба к соитию, о таких ласках – смелых, бесстыдных! – Данет раньше даже не слышал. И когда Юний попросил его лечь на живот и чуть приподняться, одурманенный разум нашел выход всего лишь в очередной ловушке слабости, на которую и рассчитывал имперец. О, Домециан слишком хорошо знал, как ломать юнцов! Данет подумал тогда: ласки даже приятны, еще бы плоть вольноотпущенника не была такой крупной... Вскоре «приятно» превратилось в почти болезненную потребность – редкие часы с Юнием давали какую-то иллюзию устойчивости бытия, в конце концов, тысячи его ровесников проводят ночи с любовниками. Когда Юний, вдоволь наигравшись, брал Данета – чаще всего сзади, так ему нравилось, – император с его «Великим чудом» и приторным запахом духов и гниения почти забывался.

«Никогда не трогай член, когда только входишь в мужчину, дай привыкнуть, – шепот за спиной, и крупная головка медленно, осторожно растягивает вход. – Носящий венец должен всегда быть доволен в постели, помни об этом, Данет! Наша жизнь зависит от настроения императора. Никогда не забывай, кого ты ласкаешь... мы оба – его рабы, призванные доставлять наслаждение, нести утешение. Помни о том, что ты раб, тогда получишь свободу, я же получил... вот так, мой милый, приподними-ка ягодицы, в тебе так хорошо... чувствуешь? Вот я чуть двинулся... да, так и должно быть, ты должен уметь находить в теле мужчины струны, игра на коих вызывает музыку страсти. Я двигаюсь, а тебе не больно... не больно, милый мой? Сделаем вот что – ложись на спину и обними меня за талию ногами. Но эта поза приносит меньше удовольствия, ты потом поймешь... нужно сильнее сгибать колени, всегда следи, чтобы носящий венец так и делал... что? Да, конечно, если ты просишь... хорошо? Данет, Данет... двигайся мне навстречу, двигайся... кричи, мальчик, кричи. Вижу – на этот раз ты понял. Наслаждение, Данет, запомни его...»

Впервые кончив под любовником, Данет сам себе не поверил. Инсаар Быстроразящие, так вот что зовут Любовью!.. не боль, не ужас, не покорность – радость, телесную радость соития! И такое бывает, и с ним бывает тоже, а ведь юный раб думал, что боль разорванной задницы, затрещины и позор – все, чего он достоин. Имеет ли значение удел постельной игрушки, если временами так хорошо? Юний иногда подолгу говорил с ним, поясняя, как вести себя – в императорской опочивальне, на приемах, на частных разговорах императора с подданными, – рассказывал всякие забавные случаи, а потом они вновь любили друг друга. Обнимая Юния, Данет уже не отделял видения, порожденные наром, от действительности. По утрам он не чувствовал своего тела, а бледное с расширенными зрачками лицо в зеркале вызывало лишь удивление.

Вышколив игрушку, Домециан стал оставлять его наедине с Кладием и приходил куда реже. Император сердился, а Данет... однажды Юния не было дней шесть, и все это время остер прождал любовника, терпеливо снося капризы носящего венец. Юний же не бросит его?! Не бросит на растерзание безумцу, требовавшему кончать непременно в него, забивающемуся в подушки при любом шорохе, несущему несусветную чушь? Он ждал – и дождался. Зима вынудила императора соблюсти церемониал переезда, что злило Кладия безмерно, и Юний приехал в «Сад Луны» под вечер. Выслушав раздраженные упреки, Домециан позвал Данета помочь ему умыться и в тишине купальни прошептал: «Скажи повелителю, что аристократ Гай Симий оскорбил императора сегодня – в твоем присутствии, ты слышал дерзкие слова собственными ушами... а еще Симий назвал императора «бабой», понял? Скажешь это через минут десять, как вернемся в спальню, запомни. И еще лучше б тебе залиться слезами, сможешь?» –  «Но я даже не помню этого Симия», – растерянно пролепетал Данет. «Неважно, помнишь или нет, ты скажешь... а после мы останемся вдвоем, мой милый...»

Данет сказал то, что от него требовалось, Юний посетовал: аристократы совсем распустились. Гая Симия убили на следующую ночь, и лишь через полгода остер узнал, в каком серьезном деле тот перешел Юнию дорогу. Тогда же Данету было наплевать – предутренние часы Домециан провел с ним, взял дважды – властно и сладко... дни неслись золотым вихрем, накрывали кисеей, сотканной из животной похоти, не имеющей ничего общего с любовью, из безумия и всяческих зелий. Все кончилось внезапно, однажды на рассвете. За плотные занавеси не проникал свет, а Данет лежал рядом с носящим венец и слушал разглагольствования Кладия о неприятностях в торговых делах с Абилой – префекты сопредельных провинций донимали императора жалобами, сам же император донимал любовников. Кладию попросту требовалась живая вещь рядом, чтобы не жаловаться голым стенам, и он старался вовсю: «Представь себе, абильцы дошли до крайней наглости – они требуют за провоз вина тридцать ассов с галлона!» – «Тридцать с галлона, повелитель? Какой ужас!» – уже поддакнув, Данет вдруг сообразил... Немыслимо! Как, как он – лучший ученик храма Возлюбленного Лоера, тот, кого с малолетства готовили стать торговцем, управлявший большим имением в восемнадцать лет, мог настолько поглупеть?! «Тридцать ассов с галлона – да это ж неслыханно мало для винных пошлин на том направлении. Либо абильцы дурят имперцев, либо наоборот, а что всего вероятней – обе стороны дурят казну», – он не заметил, как сказал это вслух, а Кладий... в водянистых глазах появилось такое выражение, будто б с ним заговорила клепсидра или обитое белой тканью кресло. Вот так.

Никакого значения не имели его познания в счетных науках, гордым ривам это было неинтересно. Глядя, как Кладий, пропустивший мимо ушей его замечание, вновь принялся за жалобы, Данет усмехнулся. Губа болела – Юний накануне отвесил ему затрещину за неловкий вопрос, впрочем, поцеловал тут же ушибленное место, заверив, что позже сполна загладит свою вспышку: «Ты умница, все делаешь правильно...» Еще б не так! Выполняешь любой приказ Домециана, а ночами послушно ложишься на живот. И стонешь, как шлюха... почему «как»? Он подстилка, императорская подстилка – именно так сказал недавно Илларий Каст, гордый племянник императора, беседуя с кем-то из придворных... заявил, что его не интересуют дядины подстилки. Данет Ристан знал пять языков, а Илларий Каст на единственном родном писал с ошибками! Как бы запел Илларий, если б его папаша разорился, а самого квестора продали на рынке – голым, на глазах у толпы?! Но такого не случится никогда, им не поменяться местами, и потому Илларий будет воевать, высоко держа спесивую дурную башку, Юний будет драть свою игрушку, распоряжаясь им, точно собакой, а Кладий требовать ребенка и ныть-ныть каждую ночь!

Яма. Его все еще колотило, но это была первая трезвая мысль. Кладий не замечал ровно ничего, жалобы все лились, лились бесконечно... а рядом с императором лежала его смерть. Даже оружие не потребуется, хотя оно и есть в опочивальне – вон нож для фруктов на столе; можно просто садануть императора в висок тяжелым бронзовым Инсаар-калье, что стоит прямо перед кроватью. Хрюкнет ли носящий венец перед смертью, как всхрюкивает, кончая? Интересно будет послушать!

Яма. Убьешь императора – и тебя бросят собакам, на острые крючья... Данет не хотел умирать в яме и потому решил, что не возьмет с собой в Дом теней Кладия Мартиаса, хоть и было жаль. Нытье постепенно смолкло, император заснул, крепко прижимая подстилку к себе, но вот рука разжалась... Данет встал, не одеваясь, вышел на широкий мениан, даже скорее балюстраду, – и шагнул к низкому ограждению. «Сад Луны» высок... до мраморных плит внизу как раз такое расстояние, что его мозги убирать будут долго.

Несостоявшегося самоубийцу сбил с ног преторианец. Повалил на мрамор, прижал своим телом:

– Придурок! Куда ж ты... А!.. Рыжий красавчик остер... ну, можешь прыгать, извини.

Он был мерзок и ненавистен даже преторианцам, этим продажным ленивым скотам!

Миг над пропастью дал Данету такую силу, о какой и мечтать не смел сопляк из Архии, рыдавший оттого, что его отодрал и бросил подыхать в рабстве некий аристократ. Как будто не все они одинаковы, эти гордые ривы, как будто не заслуживают лишь одного – чтобы их доили и обманывали, убивали и гноили в тюрьмах. Да будет так! Вы привезли меня сюда – и вы поплатитесь. Убить себя легко, это путь для труса и слабака... а Данет Ристан выживет, вот так вот! Выживет – и спляшет на ваших погребальных кострах.

Почти пять лет прошло, пока Юний Домециан заметил ненависть игрушки – из-за той истории с Лонгой, а вот Кладий не замечал и по сей день. Кладий... что если сморчок умрет? Умрет именно сейчас, когда положение так неясно и кругом враги? Юний и Друз постараются убрать Данета, как только почувствуют себя по-настоящему прижатыми к стене. Два дня назад Шараф велел нести его носилки другой дорогой, потому что впереди неожиданно перегородили улицу, а комм не желал гадать, засада это или нет... Пора возвращаться. Сидеть у ложа и держать за руку, уверяя в своей любви... о, он будет прикидываться до конца, хотя так отрадно представлять себе эту костлявую куколку мертвой! Но чтобы император не утянул за собой, следует принять меры. Доно, должно быть, вообразил, что вольноотпущенник станет стараться ради его затей задаром? Мои услуги стоят дорого, Везунчик, со времен Архии остерийская подстилка кое-чему научился... И ты заплатишь сполна.

Близ Лединиума

Три дня лил дождь, да так разошелся, что даже в щель под потолком конуры капли попадали. Но сырые дни – хорошая передышка, Мариан, как мог, ее использовал. Сволочные тюремщики, распроклятые святотатцы, были людьми опытными, сомневаться не приходилось, чтобы их обмануть и сбежать, следовало притворяться на совесть – и Мариан старался изо всех сил. Когда утром после свистопляски Бо заглянул в конуру с очередной порцией воды и хлеба, племянник лавочника даже головы от тюфяка не поднял. Ведь так должен вести себя насмерть перепуганный сопляк, понявший, что его будут тут драть до смерти или пока хозяину не надоест? Рыдать и трястись! Он и принялся размазывать по лицу несуществующие слезы, нарочно отворачиваясь к стене. Бо молча поставил миску, положил хлеб и вышел. Не разжалобил, выходит? Следующие два дня Мариан лишь тупо пялился в стену, изображая баранью покорность. Должно быть, все «бараны» так начинали. Вначале им показывали эту мерзость – называть кутерьму в зале обрядом он не мог и не желал! – потом давали понять, что если они будут послушны, то задницу придется подставлять не всем сразу, а по очереди, будет хорошее обращение, отменная еда и теплая лужа во дворе имения. И парни ломались тем быстрее, что на воле им жилось куда хуже или уж точно не лучше. Не сломался только Эвник. Зло брало от одной мысли о скотской покорности здоровенных парней «псам» и хозяину, но чего уж тут... «Победа добра» – из богачей, сразу видно. Ему было что терять и потому хотелось домой, а вот прочих «баранов» за стенами имения не ждало ничего, кроме тяжелой работы от рассвета до заката и родичей – ничем не лучше дядьки Демента, которому лишь бы пить да стенать о несправедливой доле. Да, а еще налоги, стражники, поротая спина и все те же охотники за твоей задницей. Мариан считал: ему в Виере повезло. Поимели насильно его только раз, притом те четверо повторить не захотели, да и пялились на него как-то странно. Ну и вышибли пинком под зад, а после он двоих из них нашел – один просто пьяным у сточной канавы валялся, Мариан его растолкал и всадил нож в живот. Второй... вот там сложнее вышло. Намеренно он насильника не искал, да только напоролся на него случайно в одном притоне, и сцепились они на мениане... до сих пор противно вспоминать, какого цвета мозги у того гада оказались – бело-желтое месиво на грязной мостовой, и кровища везде... Зачем он их убил? Дураком был сопливым, потому, наверное. Соседу его, Постумию, тоже повезло – продавать его начала мать, сразу после первого обряда, и следила вместе со своим очередным любовничком, чтобы мальчишку бесплатно не имели. А случалось такое, как с еще одним соседом – его, тринадцатилетнего, в переулке отодрали сразу с десяток взрослых мужиков, заразили дурной болезнью, и помер малец, месяца не прошло. Не удивишь бедняка тем, что его задницей кто-то попользовался, согласия не спросив. За изнасилование женщин частенько толпа на месте убивала, не дожидаясь стражи, а мальчишка – что такого? Переживет! И Инсаар польза, только б вернулись...

Ну и сволота ж этот, в золотой маске. Вспомнишь, как стоял идол рядом и будто клещами что-то выдирал, так сразу трясет.... Трясти-то трясет, и в глазах темнеет, но понял Мариан одну штуку и очень проверить ее хотел. Сам племянник лавочника хозяина испугался, хоть и злился страсть, а вот воронка в его теле – нет. Никуда не делась и будто б защищала... и сама чего-то тянула. Потому он и справился, не рухнул с воплем на колени перед идолом и сознания не потерял... Тьфу, так и рехнуться недолго! Не будет, вот не будет он думать, как человек может принимать Жертвы, будто нелюдь! Не его ума это дело! Пусть хозяин сам с Неутомимыми такое решает. А дело Мариана – бежать.

На четвертый день, когда дождь лить перестал, вместе с Бо пожаловал Льют и как ни в чем не бывало принялся трещать: «Ах, сокровище мое плачет? Кто обидел сокровище? Сестрица сейчас всех накажет! А пока пойдем-ка, Льют тебя покормит, вон несчастный какой, голодный...»

Приняв убитый вид, Мариан поплелся за бывшим процедом, тот и впрямь его напичкал разной снедью до отвала. Кормил в большой, просторной кухне – даже Бо подальше велел встать, чтоб есть Мариану не мешал. Тушенный в вине кролик, перепелиные яйца, в сметане запеченные, сласти всякие и полный кубок валора – «сестрица» клялся, что все сам наготовил. Ну и чудно! Мариан лопал да нахваливал – так ведь себя «баран» должен вести? Он все понял, оценил, где жить лучше, и теперь намерен слушаться. Льюта в покорности убедить нужно прежде всего, а то, хоть и щебетал процед о всяких пустяках, точно птаха весенняя, но светлые глаза как-то нехорошо Мариана оглядывали. После обеда Бо – цепи Льют снять не приказал, скотина! – вывел пленника к водоему и уже привычно подтолкнул к другим «баранам». Отлично! Будем пастись.

Еще через несколько дней Мариан стал бояться, что и сам вот-вот заблеет. Ничего не происходило, ну ровным счетом ничего! Молодняк, приготовленный на жертвенное заклание, исправно грел задницы на солнышке, уплетал разносолы Льюта, охрана неусыпно несла службу, а «сестрица» снова начал говорить о себе, как о бабе. И даже однажды соорудил из своих не особо длинных волос нечто вроде женской высокой прически, перевив локоны серебряными цепочками. Ну, в общем-то, процеду шло. Мариан похвалил придумку и удостоился внимания «сестрицы»: тот с полчаса пичкал пленника пирожками с капустой и нес всякую чушь. А потом всучил корзинку со снедью, велев раздать всем нежащимся у бассейна «барашкам», что Мариан и сделал. Парни накинулись на пирожки, кто кивал с улыбкой, благодаря, а кто брал молча...

Перекусив, они вновь растянулись на лежанках и покрывалах, а Мариан исподволь разглядывал крепкие тела. Мать-Природа, они же все похожи! И не только животной покорностью «псам» и хозяину, рядом с «барашками» было... хорошо и спокойно, верно! Они никогда не задирались, не слышно было ни перепалок, ни распрей, не говоря уж о драках, а ведь еще отец говорил: «Попробуй собери вместе с десяток молодых парней, увидишь, что будет!» Легионеры, да и уличная голытьба, десяти минут не жили в мире, так что Мариан привык всегда быть настороже: то словцом припечатают, то и кулаком в морду заедут, а уж ножи в ход пустят – только держись. Здесь же собрался на удивление мирный народ, словно родились они и выросли не в столице Риер-Де, провонявшей злобой, и не в округе, где тоже не розы уста жителей извергали, а в каком-то ином месте. «Барашки» по большей части сонно улыбались, соглашались со всем, что им говорят товарищи или Льют с охранниками, вешались на шею своим любовникам из «псов», а если те по занятости или из вредности их отталкивали – не обижались. От молодняка шло тепло, хотелось их тискать, обнимать... потому, верно, охрана и была к ним по большей части добра. Через недолгое время он понял, что и стражи между собой схожи – это были все сплошь не молодые, но и не старые мужики, спокойные, но не добрые, нет... Равнодушные. В серых, карих, черных, голубых глазах «псов» точно стоячая вода налита... и не растрясешь ее никак! Да, на таких, как Бо, Шатун и прочие, можно все громы небесные наслать – они в лице не поменяются. Льют же отличался от всех, а вот чем? Ну, кроме безумия своего... Мариан размышлял над этим долго и решил: в «сестрице» был лютый голод, его-то Льют и старался утолить – теми же кушаньями своими или страшным, безумным сюсюканьем с «барашками». О хозяине Мариан старался голову не ломать – а не то сделаешь со страху какую-нибудь глупость, вроде побега среди бела дня на глазах у охраны.

Эвника он увидел через декаду, не меньше. Около полудня его вывели на крытую галерею, и Мариан аж в доски лежанки вцепился, чтобы даже глаз на рыжего не поднять! Решил быть «бараном» – вот и будь! Никто из парней у воды и головы не повернул в сторону новенького. Двое «псов» подтащили Эвника к бассейну – пленник едва переставлял босые ноги, и цепь гремела по земле... Он остановился у лежанки, а Бо усадил его силой и отошел под навес. Нужно как-то попытаться завести разговор, но как?! Как, если рыжий сидит с опущенной головой, а от «баранов» помощи не дождешься – они мало между собой разговаривали. Наконец, Мариан придумал, стоило лишь посмотреть на плохо видимую при свете дня пирамидку храма на Горе – высокий холм уже окрасился желтым. Осень скоро.

– А что, Кос, уже урожай, небось, снимают? – он намеренно обратился к задастому крестьянину, тот был разговорчивей и приветливей остальных. Видно, потому что Бо или кто другой из охраны частенько его по утрам в уголках шпарили – Мариан сам видел. А Косу только того и надо было, в своей деревне, наверное, под каждым побывал!

– Ну да, – буркнул Кос и перевернулся задом кверху. Мариан заметил, как дернулись опущенные плечи Эвника, и тот еще ниже склонил густоволосую голову, – молотьба идет вовсю... яблоки, груши опять же...

– Не хочешь – мотыгу на плечо или цеп в руки и!.. «Соберем мы урожай, и сами сыты будем, и армии консула Гая пошлем...»[33] А, Кос? – поддразнить парня стоило, может, разговорится. Задастый задумался и молчал, верно, с минуту, потом поскреб в затылке и выдал со вздохом:

– Неплохо было б размяться. – Кос – здоровенный парень, вон какие мускулы на загорелых бедрах! Неужели не тоскливо только жрать да на четвереньках перед «псами» стоять? Но Кос подумал еще и вновь плюхнулся на лежанку:

– Квид верпе опортет? Жара, работа... папаша, опять же, с дубинкой... тут лучше, – и застонал блаженно, должно быть, член Бо вспомнил, «баран» бестолковый!

– А я сейчас с удовольствием хотя б и мотыгой помахал! – не сдавался Мариан, но было ясно: Эвника в беседу не втянуть. И вообще... плохо рыжий выглядел. Бледный, руки на коленях сжаты, и все равно видно, как дрожат.

– Да что ты в полевой работенке понимаешь, горожанин? – добродушно поддел Кос. – Видать, на воле ты господином жил, как этот вот, – кивок в сторону Эвника, – да только не похоже...

Не успел Мариан ответить, как рыжий вскочил, метнулся яростно и едва не упал, запутавшись в цепях. Темные глаза – распахнутые, лихорадочные – перебегали с одного лица на другое.

– Бо! – позвал задастый крестьянин, – иди сюда, наш опять чудит. Ты б видал, Рини, что он тут с месяц назад устроил! Потому и запирают.

Кос говорил так, точно Эвника здесь не было, а у Мариана даже сердце защемило – так хотелось врезать по роже «барану». Но ведь этого и добивался – вывести рыжего из отупелого отчаянья.

– И что же ты устроил, а, Эвник? Отказался зад хозяину подставить или Льюту на голову варево его вылил? – говорить так опасно, рыжик дышал, точно загнанная лошадь, вот-вот сорвется... но что ж делать?

– Не, он об пол башкой бился, – хихикнул Кос, – вот чудной же... ну, господа они завсегда...

Эвник неловко шагнул в сторону – ему хотелось бежать, но цепи не пускали. Мариан вскочил и, прежде чем к ним подошел Бо, схватил Эвника за руку и шепнул прямо в ухо, прикрытое рыжей прядью:

– Дасса нае шеллумие! Перест![34] – это было почти все, чего Мариан знал по-остерийски. Еще при жизни отца в легионах нахватался, возле армии всегда много торговцев из Остериума вертится, а потом сосед-писец кое-что добавил. Эвник – из образованных, должен же он понять!

Рыжий молча, остервенело вырвал руку, а потом вытер ладонь о мятую тунику. Проклятье! Бо подхватил Эвника под локоть и потащил к дому. Кос недоуменно буркнул:

– И чего ты ему сказал-то? С ним нельзя говорить, он припадочный...

– Сказал, что, может, мой член ему больше хозяйского понравится, – засмеялся Мариан, хотя ему не до смеху было. Крестьянин постучал костяшками пальцев себе по макушке:

– Дурак... Хозяин ух как глубоко пропахивает! День потом не встанешь, но хорошо... он поди приедет сегодня, ну или завтра. Бо что-то злой с утра, и Льют куда-то смылся.

– Кто приедет? – тупо переспросил Мариан, хотя уже понял, и стало нехорошо.

– Так хозяин же, – задастый опять перевернулся. Член у него стоял, точно одна мысль о золотом идоле вызывала возбуждение. Клятые «бараны»! Нельзя позволить себе бояться, нельзя позволить себя раздавить – и Мариан Раэл не позволит.

Глава третья

Близ Лединиума

К ночи Шатун и Тассо под присмотром Бо вывели Мариана из конуры и запихали в купальню. Он мылся под их угрюмыми взглядами, прикидывая, что из утвари сможет пустить в ход, когда его полезут драть. Выходило: ничего. В купальне не нашлось ничего острого, ничего, похожего на оружие, да и скованные руки толком отбиваться не дадут. Ну, значит, ничего не поделаешь – «псы» нагнут его и отымеют. Не младенец и не девка на выданье, не растаешь! Он уговаривал себя не сопротивляться, ведь будет только хуже, но при одной мысли, что эти «пастухи», драть их маму, волосатыми своими ручищами станут его лапать, даже губы холодели от ненависти. А еще было страшно. Да, страшно, и все тут! В этом доме не просто имели молодых парней, совсем не просто – хозяин в золотой маске отбирал их силу, высасывал жизнь. И владыка здешней свистопляски уже здесь, приехал. Злость была единственным лекарством от страха, она всегда спасала, ну же, воронка, не подкачай!

Легкие шаги Льюта взбесили так, что прохладная вода кипятком показалась. Цокает, коза придурковатая! Цок-цок, цок-цок... Ну хоть согрелся. Вот так, правильно. Лучше злиться, чем трястись.

– Сокровище мое!.. Хорош! Очень хорош. – Еще слово, и Льюту не жить. Вот как есть – не жить! Два-три шага, и цепь закрутится вокруг шеи «сестрицы», а пока «псы» подоспеют, он эту мразь придушит.

Лютый голод стыл в глазах бывшего процеда. А еще «сестрица» радовался – ждал предстоящего, будто праздника. Тоже жрет то, что отбирает хозяин и дает обряд святотатцев? Но как? Как?!.. Льют внимательно оглядел его, а потом коротко махнул рукой «псам», чтоб вышли. Умная мелкая коза! Они остались в купальне наедине, но «сестрица» ближе не подошел, лишь смотрел голодными несчастными глазами, будто упрашивал: накорми меня, накорми!

– Вот возьми, – Льют положил на пол какой-то сверток и поверх почти белой ткани поставил деревянную коробочку с кожаной крышкой, – не будет напрасных страданий, если я могу их сокровищу нашему облегчить...  Минар лиа гойсери валесиет... Я потеряла любимого своего... он не вернулся... о вариер, о вариер... ишилумие...

Туника... обычная светлая туника «баранов». Думаете, поставили уже новую скотину в стойло, да? А вот выкусите, суки шелудивые! В деревянной коробочке оказалось масло.

Засветить бы этим приношением от доброго сердца процеду в глаз!

– Ложись на пол... вот сюда – на коврик, я тебе помогу, – Льют осторожно обошел его кругом, – руки вверх подними и ложись. Я хорошо умею...

– Я сам, – буркнул Мариан и принялся смазывать себя. Какой смысл противиться, тем более сейчас? В памяти живо встал первый обряд, туда племянника отвел дядька Демент – с тех пор, видно, Мариан снизу быть и ненавидел. Первым любовником оказался приятель дядьки, правда, чуть помоложе Демента, но все едино – лавочник вонючий. Под утро Мариан уговорил его самому дать бывшему девственнику, но и сверху особого удовольствия не получил... что говорить – так хорошо, как Великий Квинт в своей «Риер Амориет» пишет, ему никогда не было... и не будет. Статуя не сойдет с пьедестала. Не улыбнется. Не кивнет...

– Ты отдашь сокровище? – глаза Льюта были совершенно черными, безумными. – Не противься, иначе хозяин силой возьмет, и будет плохо. Послушай меня, не противься... разве жаль тебе?

– Меня что, сам хозяин драть станет? – в горле мигом пересохло. Златомордый и впрямь может ой как плохо сделать! До смерти плохо. Мариан натянул тунику. Эдакая тряпка – нарочно создана для того, чтоб ее задирать удобней было.

– Может, и станет. Отдай сокровище, у тебя его много. Ты должен поделиться, понимаешь? – Льют словно бы бредил в обычной своей манере, но близко не подходил – соображает. Да все он соображает, мразь эдакая!

– Льют! – не выдержал Мариан, – тебе-то оно зачем? Я слыхал, как вас в храмах школят и как потом продают, навидался. И ты с другими парнями... такое делаешь? Святотатство вы тут устроили... не Инсаар, так люди вас за это накажут. Никакая награда хозяйская не спасет. И зачем тебе награда? Она тебе рассудок вернет? Клеймо смоет? За...

Льют ударил его по лицу – хлестко, сильно. И отступил быстро. Глаза закатились, остренькое личико запрокинулось:

– Такое делаю? Какое делаю? – бывший процед сипел, как закрытый котелок над очагом. – Вы живете тут, будто цари! Я стараюсь, а ты... за что ты?! Какими карами грозишь?! – он вдруг прыгнул ближе, схватил Мариана за руку: – А меня... меня подвесили за ногу... хотели на спине вырезать... а потом вставили деревяшку в рот... две декады доблестных воинов претора Марка Гиппия! Они ехали на отдых к наложницам, женам, к детям... один говорил: у него сын, как я... и потому ему меня жаль! Они меня пожалели. Не убили, видишь? Видишь?! Я живой! Они отняли у меня сокровище, только и всего. Мое сокровище!

Вот дерьмо поганое! Льют опять ревел – трясся весь под тонкой одежонкой и ревел. «Сокровище» отняли у него, ну надо же! И потому он такие дела творит, за которые на площади казнить мало будет! Дорог ли идолу его процед? Должен быть дорог! Думать было некогда, и Мариан осторожно придвинулся к рыдающему:

– Прости, Льют, ну прости! – сейчас он схватит выродка за локоть, а потом – за горло, обмотает тощую шею цепью и так отсюда выберется. Ну-ка, давай же...

– Долго ждать еще? – Бо стоял в дверях купальни и пялился своими рачьими зенками. Ну, твари поганые, дождетесь!..

– Не получите вы мою задницу, суки, – сообщил Мариан «псу» тем голосом, каким Дитто Толстобрюхий с важными покупателям разговаривал. Во рту стоял вкус масла – мерзость-то какая! – и ярости. Мариан вздернул подбородок и пошел вперед, стараясь, чтобы цепь поменьше по полу волочилась. Он решил, что будет драться до конца – пусть бесчувственного имеют, не зря ж зад смазывал, ха!

В зале кутерьма уже началась, то-то завывания да оханье Коса аж из галереи слышно было – уже шпарят вовсю скотину послушную... Зубы опять начали клацать друг о друга, но теперь от злости. Он не станет «бараном», пусть сразу режут!.. Вот так...

Идол сидел в своем кресле, а на коленях у него... Эвник был не просто белым – зеленым. Мариан заметил, что одна кисть парня прикручена к плетеной ручке кресла, а другую зажал в своих ручищах хозяин. Идол неторопливо поглаживал бедра рыжего, а тот трясся крупной дрожью. Мариан поймал темный, загнанный взгляд и улыбнулся – ничего, рыжий, повоюем!.. Его вытолкнули на середину к одному из столбов, позади стояли «псы», впереди – хозяин, а кругом «барашки» плоть охранников тешили. Несколько жалось по углам, опять не выбрали... Ка-Инсаар, как есть он! Только тут свое «сокровище» нужно отдавать не нелюдям, которые никогда не вернутся, а вот этой золотой морде, живому богу. Богу ли? Идол должен был хотя бы «псам» назвать свое имя, чтобы они могли приносить жертвы должным образом... или дело не в имени, не в посвящении? Тьфу! Чего он себе разум терзает? Под силу такое понять лишь самым мудрым жрецам, а его, Мариана Раэла, вот-вот толпа мужиков драть кинется.

– Если хочешь, можешь выбрать себе любимого, – ненавистный придурковатый голосок ворковал за спиной. Быстро Льют от слез оправился! – Кто тебе приглянулся?

– Ты! – выпалил Мариан и осклабился, а процед отступил и головой замотал:

– Не сегодня, Рини, не сегодня. У меня нет ничего, меня выпили, все отняли, все забрали, – «сестрица» отчего-то шептал, а потом прибавил громче: – Сокровище должно быть обильным и общим. Выбирай любого из них!

Глаза Эвника не отрывались от него, рыжий даже рот приоткрыл, и, глядя в искаженное страхом и болью лицо, Мариан внятно выговорил:

– Пошли вы!.. Драл я вас, суки! Даже если вы меня сейчас отымеете, знайте – это я вас имел!..

Он не боялся больше. Воронка смела страх – клокотала бурунами, несла вперед, точно раскручивала вокруг огромный вихрь, никому не подвластный, даже ему самому... Кто-то в углу вдруг пискнул тоненько, высоко... должно, какому-то «барану» слишком уж глубоко вставили... Идол вдруг хлопнул по подлокотнику свободной рукой, а вторую еще крепче сжал на колене Эвника. Рыжий рванулся, забился, но цепь не пускала, и он бессильно сполз на пол – к ногам хозяина. Тот не стал его поднимать, подался вперед, черные провалы уставились на Мариана. Отчего он даже глаз этой мрази не видит? Будто сетка какая-то веки закрывает... Хриплый приказ, и «псы» обступили Мариана, но, прежде чем первый успел схватить его, племянник лавочника хлопнулся на пол и от души заехал скованными ногами в живот кривому «псу» по кличке Мирто. Когда его приковывали к столбу, Мариан едва понимал, что происходит, только знал наверняка: минут пять скрутить его не могли, и то ладно. Туника висела клочьями, кровь текла из разбитых губ и носа, да еще и по голове приложили. Эвника он больше не видел – глаза застилала пелена, да и швырнули его на высокую лежанку лицом вниз, не углядишь... но чувствовал жаркое, сильное нечто... Что?.. Неважно! Воронка жрала все, что ей подвернется! Горстями! Кусками! Хватала и крушила, а он лишь наслаждался.

– Держи его! – Если он сбежит отсюда, Бо сдохнет первым... нет, первым будет Льют, сука ласковая! Старшой над «псами» закончил наматывать цепь вокруг столба, а на ноги навалились сразу трое – стащили цепь с лодыжек, и кто-то придавил его плечи к лежанке. Боитесь, да?! Что-то неведомое, огромное лилось в него потоком, и сквозь грохот крови в ушах он услышал:

– Льют! Назад! – это хозяин сказал? Не пустил процеда ласкать строптивого пленника? Отчего? Не хочет, чтоб упрямец покорился так, как Эвник на прошлой свистопляске? «Псы» вокруг него возились и пыхтели. Ну и чего тянете? Зад мой не нравится? Давай, лезь! Воронке только того и надо! Он почти хотел, чтоб его поимели, пусть даже всей толпой. Если один человек может брать «сокровища», сможет и другой!

– Чего уставился, Бо? Не встает на меня? 

«Пес» коротко ударил его по и без того разбитым губам, но Мариан даже не вздрогнул. Он не чувствовал боли, вообще ничего не чувствовал, кроме воронки – жадной, страшной. Голова кружилась нестерпимо, нарастал высокий звон... столб будто пустился в пляс, затанцевали и лампионы на стенах. Кто-то навалился на спину, рывком раздвинул бедра. Шатун? Ну давай, сука!

– Ты сдохнешь! – прохрипел Мариан. – Из Дома теней достану!

«Пес» завозился на нем, пытаясь вставить. Вот вставил, наконец... Как же хорошо не чувствовать, чего с тобой делают! Инсаар Неутомимые! Чужая плоть ворочалась в нем, раздирая тесное нутро, а Мариан захлебнулся тем, неведомым – и захохотал. Ему впервые в жизни было так хорошо, так здорово... Шатун дернулся назад. Скотина! А ну вернись!

– Бо! Не могу я... ну не могу... видишь?! Сил моих нет!..

– Мирто! Дофей! Анрос! – Они кинулись к нему втроем. Вот сейчас потеха пойдет!

– Оставьте его, пустите! – Ох, молчал бы ты лучше, Эвник! – Я сам... я буду с тобой! Только пусти! Развяжи!..

Рыжий кричал как резаный, но недолго – видно, рот заткнули. На затылок опустился чей-то кулак, боль рванула позвоночник. Один из охранников попытался вздернуть его на колени, не вышло, и пристроиться лежа Мариан ему не дал – вывернулся и ударил затылком в лицо. «Псы» били его втроем, кровь текла, кажется, даже из ушей... но воронка не сдавалась. Он знал, что она жива, что тянет силу и рвет врагов в клочки – знал, даже когда потерял сознание. 

****

Боль не уходила долго. Не то чтобы Мариана никогда так не били, но на этот раз «угостили» от души. Он очнулся в своей конуре с перевязанной головой, на ребрах тоже была повязка, болели отбитые бока – не вздохнуть! При каждом движении спину нещадно дергало, на затылок точно бронзовую плиту положили, которая еще и подпрыгивала, и темнело в глазах от тошноты. Мариан старался поменьше шевелиться, но когда Бо с несколькими «псами» распахнул узкую дверь каморки, пленник уже барахтался в разноцветном вареве из тошноты, жара и боли. Охранники поговорили между собой – он почти не слышал их низких голосов, – потом Бо долго поил его водой. Но когда его попытались поднять, расшалившаяся бронзовая плита врезала по затылку совсем уж беспощадно... Мариан еще успел услыхать высокий злой приказ Льюта и вновь провалился в темноту.

Забытье отступало медленно, нехотя. Отец сидел подле ложа, не загибающийся от слабости калека, требующий ухода и трат, а прежний – здоровый, веселый. Самый любимый человек на свете. Мариан знал, что отца давно нет, а сам он вырос и способен вынести все, но, как в детстве, прижался к знакомо пахнущей тунике, обхватил рукой сильное плечо.

– Помнишь, Рини, ты хотел стать стратегом и побить всех варваров? – отец укоризненно качал головой. Мать всегда твердила, что они с родителем похожи, ну точно два стручка фасоли, и скоро она станет их путать... Теперь серые спокойные глаза отца не отрывались от его лица, в них была жалость. Отец взлохматил пятерней кудрявую челку надо лбом и придвинулся ближе: – И как же? Разве стратег всегда побеждает? Бывают и поражения, да такие, что башкой колотиться начнешь, а без толку.

В уголке отцовских губ – Мариан навсегда запомнил эти жесткие, упрямые складки! – зажата травинка. Зеленая, свежая... они в Тринолите, и отец вечером пришел с учений, а сын расхворался. Я не стану стратегом, отец. Я никем не могу стать, потому что в четырнадцать лет меня объявили «пустым», и у меня нет денег, чтобы купить лошадь. А если и будут, мне уже ничего не захочется... квид верпе опортет? Ты говорил: варварам и изменникам место в петле, – но разве не нужно тогда перевешать прежде тех, кто сидит на площади Пятисотлетия? Один из этих благородных богатеев устроил на своей вилле «скотный двор» и доит мальчишек. Разве есть кому дело до того, что пару-тройку десятков парней из голытьбы замучают близ храма на Горе? Никому! А Инсаар меньше всех... Отец, отец... лучше б тебя тоже объявили «пустым», потому что я больше не хочу... Мариан еще крепче вцепился в обнимающую его руку, всхлипнул, как дурак, – щекотавший ноздри запах был непривычным и все-таки родным. От отца всегда пахло железом, тяжелой солдатской работой, а теперь... будто б цветами какими-то. Сын десятника хотел спросить: правда ль, в Доме теней так хорошо и все гуляют по лугам, собирая невиданной красоты букеты, – но обозлился. Довольно он насмотрелся на мирно пасущихся «баранов»! Счастье не может быть в покое, не может, иначе все напрасно... что, что напрасно? Хозяин свистопляски едва ль принадлежал к благородным по рождению... думай, Рини, думай! Отец легко потрепал его по гудящей макушке, вновь качнул головой. У золотого идола были слишком уж знакомые ухватки, точно он когда-то тоже таскал чужие мешки и жрал дешевое вино... Нужно сорвать маску – и Мариан Раэл это сделает, пусть его прикончат потом... Сделает!.. Сука златомордая еще узнает, еще пожалеет...

– Тише! Умоляю тебя, тише! – в кромешной тьме кто-то был! Живой, теплый и пахнущий цветами и страхом... это не отец. Отец ничего не боялся. Мариан привычно закинул руку за голову – в своей конуре он припрятал в щели найденную во время прогулок острую щепку, – но ладонь встретила пустоту. Стенка пропала, вот чудеса! Горячая рука легла на губы, и неизвестный вновь зашептал: – Меня вот-вот хватятся. Послушай, мы сможем бежать... только я не могу один. И еще: отдай «сокровище» Льюту, покажи ему его, иначе тебя скоро убьют. Это легко, запоминай – нужно просто его полюбить... нет! Не смейся!

У Эвника оказался хрипловатый, совсем юный и очень красивый голос. И ладонь на губах такая чуткая – сразу ощутил усмешку...

– Как ты... здесь?.. Где мы? – говорить было трудно, пошепелявь-ка разбитым ртом! Тело ныло мучительно, и жар не отступал, но рядом Эвник... а с ним все становилось легко. Пахнущая весенним ветром волна затопила с головой... что это? Почему ему кажется, будто он знает «Победу добра» тысячу лет и тысячу лет они вместе? Рыжий еще раз погладил его по голове, потом наклонился близко-близко и ткнулся носом в шею, а проворные руки тем временем ощупывали бока и грудь:

– Пожалей Льюта, он же от издевательств с ума сошел, ты знаешь? Постарайся! Покажи ему «сокровище», и тогда они тебя не убьют, а мы убежим... я придумал, Мариан... тебя же Марианом зовут?.. Ты понимаешь? Нужно им его отдать, и ты не жалей – иначе смерть.

Мариан даже застонал от облегчения. Ему было хорошо и хотелось прижаться к Эвнику покрепче. Но как рыжий сюда пробрался? Если его тут найдут – да и где это «тут»? – получит, мало не покажется!

– Ты уходи. Я справлюсь. –  Эвник засопел возле его щеки и помотал головой:

– Фуф... кажется, ребра целые. Льют велел перенести тебя в хорошие покои, когда началась лихорадка. Он верит, что у тебя много «сокровища», говорил так хозяину, и тот поверил. Приказал тебя не убивать пока, но взять... вытянуть... не знаю, как он это делает! Каждый раз после того, как он меня... так плохо! Голова кружится, все болит, и умереть хочется. Ты должен доказать Льюту... пожалей его, пожалей, и получится!

– Я не умею, Эвник. Не умею жалеть.

– Ты жалел меня, разве нет? Мы должны убежать! Я обязан вернуться, меня ждут, ищут... я не могу! – кажется, рыжий плакал. Головы не поднять, не повернуть, но теплое тело рядом бессильно вздрагивало, и Мариан все-таки прижал Эвника к себе, хотя от движения будто кол вбили в спину, и тот через затылок вышел...

– Ты давно здесь? Может, твоя родня страже пожалуется, ты ж не плебей, неужто наплевать им будет? В префектуру пойдут и это место отыщут! – Освещенный ярким светом спуск в Виеру мелькнул перед глазами. Стража сматывала цепи, освобождая путь... Победитель «тигров» Донателл Корин назначен военным префектом – уже давно назначен, сколько времени прошло, а ты дням счет потерял! Феликс слыл храбрецом и честным человеком, если у родни Эвника есть ход к префекту...

– Они меня не ищут... не ищут, – рыжий мотал головой и всхлипывал, – только Зенон ищет. Отец думает, что я уехал с Зеноном, и будет ждать, пока одумаюсь и вернусь в гимнасий... и потом, я – плебей, Мариан. Просто мой отец учит юношей в гимнасии Луция Сарвонского, и у нас есть несколько виноградников.

– А Зенон кто такой? – Все «барашки» одинаковы... думать так было несправедливо, ведь Эвник – человек такой силы, какую редко встретишь, но все едино он был этой породы: у которых «сокровища» много. Им легко всех жалеть. А дела проворачивать не умеют – только ждут, чтоб выручили. – Кто такой, говорю? Ну, чего ж молчишь?

Рыжий вдруг сел рывком, прижал ладони к глазам – Мариан теперь в темноте присмотрелся, увидел,  и стало жаль. Вот же гадство! Эвник-то будто окаменел.

– Я тут с весны, Мариан, с весны! Зенон... я каждый день молю Инсаар, чтоб Зенон меня простил... но хозяин заставляет... Неутомимые не послушают святотатца!

– Дурачок ты, рыжик, – Мариан дотянулся и погладил голую коленку. Говорить нужно было о другом, но если Эвник будет вот так трястись, и думать нечего ни о каком побеге. Но рыжий тут с весны – и если выдержал, не рехнулся, значит, и дальше выстоит. Нужно только ему помочь.

– Твой Зенон, если человек стоящий, сам златомордому глотку за тебя разорвет. Неужели не поймет, что ты не виноват? Ни в святотатстве, ни в том, что хозяин и «псы» тебя имели...

– Виноват! – придушенно выкрикнул Эвник, и в голосе его было столько боли, что Мариан испугался не на шутку. – Зенон предлагал проводить до дома, но мне было жаль отца расстраивать – они Зенона невзлюбили, вот я и отказался. Дурак! Дурак проклятый! Льют с охраной постоянно по городу рыщут и отлавливают таких, как я, у которых много «сокровища», а потом здесь разбирают, кто им пригодится, а кто – нет. Вот меня и выследили. Как я взгляну в глаза Зенону после того... после того, как они меня... они...

– Хватит! – Мариан силой заставил дрожащего, будто от лихорадки, рыжего вновь лечь рядом и для верности рот ему рукой зажал. Глаза Эвника оказались совершенно сухими, и это было страшнее всего.

– И чего тут такого «они меня»?! Подумаешь, попка шире стала! Твоему Зенону легче вставлять будет, он еще порадуется – когда на погребальном костре хозяина спляшет. Мы сбежим, и ты все объяснишь, он тебя только крепче любить станет – ты ж не сдался! Сам зад не подставлял...

– А Зенон мне поверит? – в вопросе была такая глупая, детская надежда, что Мариан аж задохнулся, но ответил твердо:

– Если любит, если нужен ты ему – поверит. А если нет... не жалей! Значит, гнилой он мужик, Зенон твой.

– Он не гнилой! – Эвник завозился под боком, пошмыгал носом еще пару секунд и справился с собой. – Мне уже скоро уходить. Бо – он меня сам всегда стережет – пошел Льюта в город провожать и вот-вот вернется. Слушай, я все расскажу, скажу, что придумал. Вчера, после погребального костра...

– А кто умер-то? – Жаль, не Льют, не Бо и не хозяин!

– Двоих сожгли. Шатун... ну, тот, что тебя... надругался над тобой... он умер через час или меньше, как тебя унесли без чувств. Ему стало плохо прямо в комнате, где обряд проводят. Бо сказал: сердце слабое. Но... Шатун был весь белый, и кровь изо рта. А Иззи Маленький – на следующее утро, в общей комнате нашли, где все спят...

– Иззи – это тот, кого хозяин на прошлой свистопляске на коленках держал?

Эвник кивнул. Сильное горячее тело рядом давало силу – столько силы, Мать-Природа Величайшая! Мариан даже позавидовал этому Зенону, коего Эвник так любит... вот он рыжего и вытащит – на радость чужому мужику, что за столько месяцев не почесался любимого отыскать и выручить. Чудно, но богатеи все чудные. Сам Мариан, если б был у него тот, кто всего дороже, стены б городские разгрыз, а отыскал! Льют ведь с «псами» не таились особо, когда его самого из Шестерки увели, знали, что беднота против них ничего не сделает, а значит, след заметный остался... Эвника наверняка схватили так же открыто – и чего этот Зенон чухается?

– Да, он тут самый младший. Был то есть... Заснул – и не проснулся. Вчера вечером их обоих сожгли: и Шатуна, и Иззи. Они тут много тел посжигали, – Эвник вздрогнул и прильнул еще ближе, – убивали тех, кто не подошел, а потом сжигали в яме за домом... Льют пришел доложить хозяину, и я все слышал... меня хозяин две ночи рядом продержал.

Мариан сочувственно погладил поясницу рыжего, а тот прижал его руку своей – быстро, сильно. От его близости утихала боль, окутывала ласковая дремота, а нужно было слушать! И думать.

– Хозяин говорил о тебе с ненавистью, и я понял – надо торопиться, а не то они тебя убьют. Он говорил: тебя нужно прикончить немедленно, как собаку. И еще что-то: будто бы он такое уже видел... такое, как у тебя. Сказал: ты – бешеная тварь, а тварей убивают, и он жалеет, что не убил кого-то... такую же тварь, так он говорил... я не все понял. Он ругал Льюта, а тот боялся. Хозяин говорил: «И кого ты приволок мне? Будешь сам теперь расхлебывать...»

– Да чего я им такого сделал-то? Подумаешь, пару носов расколотил, ну, Тассо ногу долго не согнет, только и всего. Я Шатуна не убивал. Ха! Пальцем до него не дотронулся!

– Рини, – Эвник вдруг запнулся и шепнул в ухо – сипло, страшно: – Я думаю... думаю, это... ты их убил – и Шатуна, и Иззи. То, что ты делал – жутко... мне было плохо. Мне всегда так плохо, когда хозяин во мне... или даже когда просто рядом стоит. Рини, ты такой же, как он... и за это хозяин тебя ненавидит. Но Льют его уговорил, убедил. Сказал: «Я никогда, ни разу не ошибся. Все, кого я привел к тебе, господин, владели «сокровищем». У чернявого Мариана оно есть, много, нужно только достать».

И без того больная голова кругом шла от этих слов. Лучше не думать, что Эвник рехнулся, но еще хуже – думать, что не рехнулся вовсе, а чистую правду говорит. Чтоб перебить страх, Мариан быстро спросил:

– Как думаешь, отчего хозяин именно к тебе так прицепился? Он же, как приезжает, всегда тебя берет? Верно?

Парень кивнул и поежился:

– Наверное, из-за «сокровища», и еще потому, что я рыжий. Многие предпочитают похожих на Данета Ристана. Отец говорил: «Люди перенимают привычки друг от друга, и когда предпочитающих одно и то же становится много – это называется тенденция». А еще я боюсь хозяина, я его ненавижу, и ему это приятно... – Эвник замер, прислушиваясь к чему-то, потом крепко поцеловал Мариана в висок и сел на тюфяке: – Рини, мне пора идти! Ты – в большой комнате в северном крыле. Тебя будут лечить. Покажи Льюту «сокровище», постарайся! Люби его, жалей – как меня! Ты меня любишь? Представь, что он – это я! Рини, мы убежим! – скороговорка прервалась на миг,  Эвник встал на колени, готовый сорваться с места. – Хозяин сказал Льюту, что не приедет долго, у него дела – нужно этим воспользоваться. Усыпи тревоги Льюта, он должен поверить! А потом...

Голос стал еле слышен. Эвник так тяжело дышал, будто обежал всю Виеру три раза.

– Тассо собирается уйти отсюда, и хозяин ему разрешил. Тассо меня хочет, он говорил... после того, как первый раз... и еще он хочет денег, чтобы купить домик под городом. Ни у кого здесь нет денег – у меня есть, я могу обещать. Я договорюсь с ним, и мы убежим. Только обещай мне, что будешь жить, иначе я не смогу, мне страшно... Рини?! Ты должен доказать Льюту, иначе....

– Иди! – Мариан приподнялся на локте. В темноте он видел лишь блеск глаз рыжего и растрепанные волосы, но тепло, едва уловимое и такое... невозможно ему дорогое, ощущал яснее ясного. Не хватало только, чтоб Эвника тут поймали. – Иди, кому сказал! Я все сделаю...

– Да, Рини, да! – Эвник вскочил на ноги и кинулся к двери, а Мариан Раэл, утерев холодный пот со лба, понял:  он в жизни так не боялся, как за этого обормота наивного. 

Сады императрицы Августы

– Итак, Друз клюнул?

– Он не мог не клюнуть, Данет. Желание одержать победу любой ценой застит разум даже самому умному человеку. Когда-то Онлий не был таким. Мне кажется, многие пытаются предотвратить неизбежное – просто каждый на свой лад...

Предотвратить неизбежное? Гордые ривы чуют, что земля горит у них под ногами, от беды не скрыться даже в стенах императорского дворца, а небо грозит рухнуть на голову. Для некоего остера из Архии настало время ловить рыбку в мутной водице и не позволить водовороту утянуть себя на дно. Данет зябко повел плечами и еще плотнее стянул полы мехового плаща. Ему не было холодно, напротив. Говорят, что в Лонге и на перевалах Кадмии сейчас лежит снег... разве можно сравнить с темными, совершенно бесснежными дорожками садов императрицы? На бурых листьях лежали огромные капли – просто сырость, только и всего. Данет лишь несколько раз видел снег, еще в Тринолите, но и там земля одевалась в белое всего на десяток дней в году. Хотя если б даже дорожки садов утопали в сугробах, ему не замерзнуть – внутри точно развели огромный жаркий костер, что вот-вот вспыхнет до небес... Однако Доно Везунчик должен видеть рядом беззащитного мерзнущего красавчика, который еще и рискует остаться наедине с кучей врагов. Потому стоит подуть на якобы озябшие пальцы. Получилось: Феликс остановился, взял его ладони в свои. Пламя полыхнуло, опаляя их обоих, втягивая в разноцветную круговерть... захотелось потрясти головой, но Данет лишь опустил глаза. И все равно продолжал видеть – черный вихор над бровями, сосредоточенный взгляд, лукавую морщинку в уголке губ... Доно казался моложе, чем вчера, когда ругался в Сенате с Друзом и Кассием. Правда, у сенатора был вид, словно он взирает на неразумных детишек, и тем не менее Кассий явно не знал, что ему делать и чью сторону принять.

Птица вспорхнула с куста, заставив вздрогнуть.

– Ты боишься, Данет? – Везунчик отчего-то понизил голос. Поднес сложенные ладони остера к губам... так странно смотреть на свои руки, зажатые между этими... рычагами для оружия. Как еще назвать руки воина? Сильные ловкие пальцы, заставляющие клинок петь, шершавая кожа ладоней... Доно сам показывал новобранцам-летусам приемы владения мечом, а Данету хотелось прыгать на месте, точно мальчику. Ну, впрочем, Шараф и Амалу тоже едва не прыгали. Он разрешил им пойти поупражняться вместе с легионерами, но коммы не пошли – только губы поджали осуждающе. Зачем Феликс позвал его на учения? Позвал и сегодня, а теперь стоит и согревает дыханием пальцы остерийской пустышки, позабыв важный разговор.

– Чего же мне бояться? – он собирался сказать совсем другое. Подтвердить: да, конечно же, я очень боюсь! Благородный, у меня столько врагов! И испуганный взгляд снизу вверх, что так безотказно действует на всех этих олухов в кирасах, с завитками на наручнях. Все, хватит! Надоело! Я больше не могу – врать и ломать себя в угоду знатным ублюдкам хорошо в меру, иначе сойдешь с ума. Достаточно и одного Кладия... Носящему венец стало получше декаду назад, лекарь разрешил ему выходить и принимать посетителей. Вот только Кладий никого, кроме Данета с Юнием, видеть не желал, и после ночи, проведенной в безуспешных попытках поиметь императора, остер ненавидел весь мир. Так и превращаются в безумных мучителей – выйдя из опочивальни, Данет едва не ударил подвернувшегося под руку мальчишку-раба, что неловко подал ему письмо Доно. Стало стыдно, но и стыд, и злость потонули в привычном опьянении нара, а назавтра пришлось ехать в Сад Луны вновь – и вновь пытаться совершить «Великое чудо». Кладий впал в неистовство, осыпал их обоих проклятьями, обвинял в чем угодно и грозил казнями. У императора отказывала левая рука, не закрывалось веко, одна сторона лица точно онемела – лекари ничего не могли с этим поделать. Юний покорно и ласково сносил все упреки и даже предложил носящему венец ударить его, поднял безвольную руку, но Кладий лишь залился слезами... Поглазев на рыдающего в объятиях Юния императора минут пять, Данет тихо вышел. А через несколько часов императору стало хуже. Мать-Природа Величайшая, да этой развалине больше не нужны любовники, только лекари – до тех пор, пока не понадобятся «провожатые»! Все медикусы сходились в одном: у императора род сухой горячки, причина заболевания – в мозгу страдальца, а человеческая голова, как известно, самый неизученный орган. Главный лекарь посоветовал объявить Ка-Инсаар, и в столице обряды шли один за другим, только вот Кладию это не помогало.

– Вчера мне показалось, что тебе очень хочется сбежать с императорского обряда. И не удивительно – экая мерзость...

На взгляд Данета, последний Ка-Инсаар во дворце ничем особо мерзким не отличался, раньше было куда хуже. Пока Кладий был здоров, все обряды проходили одинаково: император объявлял о священном действе в угоду Неутомимым, к нему подводили ритуального любовника, непременно девственника из высшей знати, носящий венец на глазах у подданных целовал мальчишку, а после оба удалялись за плотную занавесь. Искажение обычаев ривов, кои требовали от повелителя публичного соития, позволяло Кладию избегать неудобных положений. За занавесями мальчика укладывали на живот, и кто-то из вольноотпущенников должен был лишить его невинности, Кладий лишь смотрел, ибо не представлял себя сверху. На последнем Ка-Инсаар темноволосый юнец даже не испугался выглядевшего не лучше самой смерти императора, видно, его предупредили заранее. И все шло довольно гладко, только вот пока Юний трудился над задницей потерявшего невинность, носящий венец начал заваливаться на бок... что и позволило Данету удрать на учения летусов, когда императора унесли на носилках.

– Через несколько часов мне придется вернуться в Сад Луны, – невпопад сказал остер. Доно в ответ еще крепче сжал его ладони в своих, осторожно приложил правую к своей небритой щеке – не целовал, нет... просто согревал... приятно. Духи песка, куда вы повелите мне идти?.. Нужно решиться, раз и навсегда сделать ставку, бросить кости на алое с золотом полотно и ждать... В политике и власти ничего не бывает «раз и навсегда»! Не прошло и семи лет, как Север Астигат сжег столицу его родины, а теперь архонты и магистраты Остериума шлют послов в Трефолу и богатеют на торговле с варварами. Всего лишь без малого шесть лет назад предместья Гестии пылали огнем, а ныне «заречные» и «предречные» командиры легионов вместе разрабатывают тактику войны с Риер-Де. Девять лет назад Данет Ристан долго смеялся бы, если б ему сказали, что он будет ненавидеть Юния Домециана и едва ль не обниматься в императорских садах с Донателлом Корином. И что же? Сейчас он сделает ставку, а после... не будет поздно и передумать? Что-то говорило ему: не пройдет. Началась такая игра, где все ставки смертельно серьезны и... либо архонтом, либо пеплом![35] Тот, кто плавает мелко и все норовит надуть партнеров, рано или поздно утонет. Юний почти тридцать лет пробыл на вершине власти – и обзавелся лишь лютыми врагами, а у Данета Ристана сегодня по крайней мере три союзника в Лонге, и Феликс к нему расположен... «Ты сделал отличное дело, – говорил ему Доно не так давно, – Лонга – твой козырь против Юния и Друза, против всех, кто желает твоего падения». Станет ли таким же козырем сам Донателл? Кладий умирает – в этом уже не могло быть сомнений, – но издыхающая мокрица способна ужалить больно. Праздный вопрос: тонуть ли ему вместе с Кладием Мартиасом? Не надо размышлять долго! Но не утонет ли он с Донателлом Корином?..

– Не езди! Слышишь меня? Данет! – Феликс вдруг подхватил его под руку и повлек за собой к ближайшей беседке. Коммы, что следовали за ними в отдалении, даже шага не ускорили – нужно будет выговорить им за это. Но следовало признать: Везунчик купил его охранников с потрохами, и не золотом, а чем-то гораздо более важным. Кадмийцы стали доверять хозяина заботам Везунчика, а это неправильно. Доно ему не друг, и даже если они станут любовниками и союзниками, между ними навсегда останется пыльная улочка Архии, рынок рабов и понимание – Феликс всего лишь один из гордых ривов. А остерийской пустышке не дождаться покоя до тех пор, пока все они не сгорят.

– Не возвращайся туда, понял? – скороговорка сбивала с толку, Везунчик обычно так спокоен. – Ты можешь уехать в любой момент, например в одно из моих имений, но у тебя и свои земли есть. Уезжай, Данет! Они тебя больше не достанут, эти две твари!.. Жадная свинья, вор, казнокрад и мерзость в венце. Клянусь Быстроразящими, как же я их ненавижу! Вот за это!..

Феликс обхватил ладонями его лицо – как тогда, в Архии, – горячими губами коротко поцеловал в глаза, потом провел большими пальцами под нижними веками.

– Краска хороша, но ты спишь вообще когда-нибудь? Каждый раз мне кажется, будто они высасывают из тебя жизнь... ты делаешься чужим, а ты – не такой... Данет, Дани... пожалуйста, уезжай! – в матовой черноте взгляда, под густыми ресницами, горели огоньки – зовущие, близкие... разве раньше Феликс не говорил то же самое? Верно, «Дани» стратег его тогда не звал – что не помешало оному стратегу взорваться, когда остерийский мальчишка начал отбиваться вместо того, чтобы покорно лечь перед ним. Смешно – тогда, в Архии, Данет всего лишь хотел верить, что его не бросят, не вышвырнут за порог в чужой стране, на этой самой улице Серебряного ручья, куда звал его стратег. Теперь ставки резко поднялись – и что, Доно вновь использует его, вытрет ноги и уедет? Конечно – если снова ошибиться и наглупить! Но этого больше не будет. Он расправится с Юнием и Друзом руками Феликса, Кладий сдохнет сам... Но что же потом?

Феликс почти насильно притянул его голову к шерстяному воротнику военного плаща. Ладонь легла на затылок, замерла там... игры такого рода предполагают известную степень близости. Ну что ж, он позволит Доно укладывать его так, как хочет того стратег – в обмен на смерть врагов и защиту. Решено: Друз погорит первым, и хорошо б впутать в его ошибки и Юния, да только мало надежды на это – имперец всегда умудрялся выкрутиться.

– Когда я увидел тебя... на процессе в Сенате... решил, что так не бывает. Я слышал, как говорили о любовнике Кладия, прекрасном, будто сама Любовь... слышал твое имя, Данет, но как последний осел убеждал себя: совпадение! Простое совпадение! Императорский вольноотпущенник Данет Ристан и мальчик из Архии не могут быть одним и тем же человеком... Прости меня! Ты сможешь? – Феликс прижал его к себе и принялся укачивать, точно дитя. А крепкие пальцы все ласкали волосы...

– Ты был так красив... казался счастливым, совершенно всем довольным. Я думал: ты всегда этого хотел – денег, власти, не правда ль? Ты оказался на вершине, и тебе шло... о, как тебе шло, Данет! Ты родился для всего самого лучшего! Юний же это тоже понял, верно? Потому и вцепился в тебя так. Говорили, что они оба владеют тобой и никуда не отпустят. А ты купался в счастье, что дает твое положение... и я... Данет, прости меня! Ты делал глупость за глупостью, тебе была нужна смерть Каста, я решил – мой мальчик вырос и стал сущей дрянью... тупой дрянью к тому же. Решил:  тебе ничего другого и не нужно. Данет? Ты простишь меня?

Зачем Доно врет? Какое имеет значение теперь, что каждый из них думал? Он не мог выглядеть довольным на процессе, ведь его собирались казнить, публично содрав кожу... Тупая дрянь? О да, разумеется! Конечно же, бывший раб, покусившийся на аристократа Каста, в глазах аристократа Корина – сущая дрянь. Каст тоже делал ошибки! Он едва не загубил провинцию, такого консула нужно было сместить – с выгодой для себя, разумеется. Юний вознамерился наложить лапу на Лонгу, посадить туда своего претора и выпрашивал у Кладия назначение нужных ему людей, но дело задержалось из-за того, что для выборов в Сенате не набиралось даже двух-трех кандидатов. Еще бы! После того как варвары убили под Трефолой тридцать тысяч легионеров, включая консула Максима и претора Арминия, а нынешний консул Каст каждый день мог разделить участь предшественника, мало кто из аристократов рвался взвалить на себя подобное бремя. Данет тогда считал, что ему повезло удачно вклиниться в интригу Юния по смещению Каста, но когда Илларий заключил союз, именно Домециан извлек из этого выгоду и едва не загубил Данета. Феликс же помог ему на процессе, верно... зачем же? Тогда Данету казалось – в пику Кассию и Друзу. Но, быть может, Везунчик просто приманивал императорского любовника, чтобы потом иметь надежный источник сведений, если не помощи? Скорее всего, так и есть. Бывший раб и стратег ровно ничего не должны друг другу. Начинается новая игра – для чего же Доно ворошит прошлое, для чего старается уверить, будто... будто бы остер значит для него нечто... ну ясно! Феликс считает его прежним, тем мальчишкой, с которым позабавился, как благородному было угодно. Падким на красивые словеса и обещания, трусливым, сопливым, слабым. Так даже лучше, благо, Данет знал, как вертеть мужчиной, что пытается повертеть тобой.

– Я не держу на тебя зла. И что же мне прощать, благородный Корин? Мы знакомы сколько?.. Двенадцать лет. Я был глуп, не понимая сути твоих предложений, я благодарен тебе за урок. За оба урока, точнее, – говорить так было невыносимо. Хорошо, что Доно не видит его лица, не отпускает по-прежнему... точно ему приятно обнимать... да уж, наверное, приятно. Остеру из Архии уже не шестнадцать, задница за эти годы не стала более узкой, но ничто не мешает Доно представлять себе, как это будет – вновь поставить мальчишку на колени. Ну что ж... ты поставишь, Везунчик, получишь все сполна. Тем более что... довольно гадко, но Данет не привык к долгому воздержанию, а Кладий болел уже три месяца. Какая разница, с кем спускать семя? Воздержание играло с Данетом странные шутки – он совсем перестал спать, хотя и раньше засыпал с трудом. Но теперь он просто проваливался в кошмары, и странный жгут в теле не давал ни минуты покоя, точно предупреждая об опасности. Совершенно ясно, что это напряжение – всего лишь результат вынужденного целомудрия.

– Ты дал мне мудрый совет: и в Архии, и на процессе; и помогаешь сейчас, – ну а теперь следует надавить. Данет поднял голову, заглянул в черные глаза. Он надеялся, что выглядит достаточно несчастным и очарованным. – Я так нуждаюсь в помощи, в поддержке... в твоей поддержке. И готов помогать тебе. Мне нечего прощать, напротив, это я прошу простить меня – за глупость и недостаток уважения...

– Данет! – Везунчик перебил его. Голос был резким, но объятия оставались ласковыми. Вот Доно чуть подтолкнул его, заставив откинуться на сомкнутые за спиной руки. – Я долго наблюдал за тобой. Не нужно говорить со мной... будто с Кладием. Не нужно лгать. Скажи, ты меня ненавидишь? Если так, просто скажи мне об этом – ничего не изменится. Я люблю тебя. Ты мне нужен. Так нужен, что иногда кажется... мне без тебя не будет нужно ничего... даже того, чего я хочу больше всего на свете.

– Чего же? – ненависть глухо застучала в виски. «Я люблю тебя», вот как?! Определенно, Доно убежден, что разговаривает с шестнадцатилетним сопляком! До чего же противно... хотелось вырваться, но Данет заставил себя стоять смирно и слушать. Никто не может быть хуже Кладия и Юния, верно? Он пережил их правду, переживет и ложь Феликса. Но отчего-то казалось, что неприкрытый цинизм Домециана и эгоизм Кладия вполовину не так мучительны, как лицемерная патока Донателла.

– Хочу, чтобы имперские Львы царили над миром, – просто ответил Корин, – империя четырех морей достойна куда лучшей доли, и я знаю, как вернуть ей былой блеск. И ты хочешь того же, Данет, ведь ты – плоть от плоти нашего мира, ты не желаешь другого, так помоги мне. А я вознесу тебя над всеми остальными и...

Феликс рывком прижал его к себе, ткнулся лицом в волосы. Глубоко вздохнул:

– Верь мне и не ври... сейчас опасно лгать друг другу.

Они долго молчали, а ветер трепал бурые кроны. Середина зимы. Сколько еще протянет Кладий? И сколько протянут «тигры», прежде чем пойдут в очередное наступление, и Доно придется вернуться в Сфелу? Нужно как можно больше сделать сейчас, до весны...

– Наша затея удалась, Друз клюнул на приманку с письмом Брендона Астигата, – наконец прошептал Данет, почти касаясь губами горла стратега – они с Доно без половины ладони одного роста... Все же, как хорошо от Феликса пахнет! Запах железа и силы помнился с Архии. – Он убежден, что союз вот-вот развалится и только усилия Брендона да верховных стратегов союза Крейдона Рейгарда и Цесара Риера – а этих троих карвиры весьма ценят! – держат Лонгу на плаву. О деяниях Друза тебе известно не хуже моего, но недавно я получил донесение от одного приближенного Каста.

– Да, признаться, я не ожидал, что Онлий так попадется. Впрочем, он пока довольно осторожен, – Феликс называл осторожностью набор наемников для захвата Предречной Лонги. Хм, у них явно разные понятия о том, как стоит воевать, однако тут он Доно не советчик. На взгляд Данета, не было ничего глупее прямого нападения на союз, но Друза трудность задачи никогда не останавливала. – Что же говорится в донесении?

– Мой осведомитель – а надо сказать, что он отнюдь не предает Каста, всего лишь радеет о его интересах – пишет: протектор сейчас не в том состоянии, чтобы отбивать нападения и распутывать заговоры. Удачный момент для Друза. Я написал Илларию лично, а до Брендона, то есть до Севера, мое предупреждение, боюсь, не успеет дойти... впрочем, думаю, это и к лучшему. Совершенно не сомневаюсь, что посягнувшему на Гестию и жизнь Каста Заречная откусит руку по локоть, но пусть у Друза будет иллюзия легкой победы.  Согласен?

– Совершенно, – Феликс задумчиво потерся подбородком о его скулу... приятно, будто успокаивает, – а что думают по поводу махинаций Друза император и Юний? Мне кажется, им не удастся отмолчаться, если имперский стратег втянет их в войну. В случае действительной попытки переворота союз может и ответить нам.

– Император ничего не думает, – усмехнулся Данет, – в глубине души он желает лишь одного: никогда больше не слышать о своем племяннике. Пусть Илларий подавится Лонгой, лишь бы на Риер-Де не посягал. А вот Юний...

Остер набрал в грудь побольше воздуху, стараясь, чтобы стратег не заметил его волнения. Вот оно. Пробил час. Следующие слова станут прекращением разведки и началом войны. И войне в этой у него весьма ненадежный союзник.

– Самое важное то, благородный Феликс, что повелитель наш умирает, – за одни эти слова ему светит плаха, но Данет заставил себя дышать ровнее. Единственное, в чем можно быть хоть немного уверенным: аристократам, наподобие Каста, Валера и Корина, и в голову не придет мысль о доносах. Они слеплены из другого теста, и Феликс не побежит ни к императору, ни к Юнию рассказывать, что за кощунство сорвалось с губ Данета Ристана.

– Император умирает, – повторил Данет, смакуя свои слова – у них был вкус свободы, жизни! – Боюсь, Юний это понимает, и... он никогда не предаст Кладия. Но есть еще одна вещь, о которой тебе следует помнить: Мелина и ее сын. Аврелий Парка Мартиас – наследник Кладия. Император пока не писал завещания, я думаю, он и не напишет – трусость не даст, ведь писать последнюю волю – значит готовиться к смерти. Так что Аврелий – ближайший претендент на трон Риер-Де.

Феликс коротко вздохнул – он все понял, можно было не сомневаться. То, какие слова произнесет сейчас стратег, решат все. И навсегда.

– Юний поддержит Мелину и ее сына против любого другого кандидата? – быстро переспросил Донателл. Ловушка сработала? Аристократ раскрыл карты? Либо Феликс метит гораздо выше военного префекта или даже претора Сфелы, да и любой другой провинции, либо у Данета Ристана разыгралось воображение. Ну что ж, еще один камушек в горный обвал:

– Вполне вероятно. Но не раньше, чем Кладий испустит дух, а до этого Домециан полностью на его стороне. Только если б я был аристократом с возможностью – я не говорю о правах, ибо у Аврелия Парки их нет также! – претендовать на трон, я бы позаботился о щенке и его матери заранее. Чтобы после не было неприятных неожиданностей.

– У Аврелия права как раз есть, – весьма резонно возразил Феликс и замолчал. Не попался. Для чего же Феликс вертится как белка в колесе? Для чего ему летусы и легионы из варваров – а ведь поблажки к законам об армии удалось пробить, пусть и не полностью! Везунчик на каждом шагу обещает таким, как Шараф, жалованье и бляхи – это серьезная сила в случае, если будет нужно собственное войско, варваров в империи теперь куда как больше, чем гордых ривов. Пусть духи песка сожрут сыну земли Остерик внутренности, если Феликс не желает как минимум венца принцепса... и он может получить его, а может – и больше...

– Его права куда меньше, чем у меня, – небрежно ответил Данет, – я могу подкупить полгорода, а Аврелию неоткуда взять денег, если ему никто не поможет. Править именем юного императора и Друзу, дяде Аврелия, и Юнию вполне выгодно.

– Говоришь, если никто не поможет? Скажи-ка мне другое... – Доно последний раз крепко прижал его к себе и отстранился, – кого поддержит союз Лонги?

Вот это да! А что... идея хороша! Самому Данету такое не пришло б в голову, а Феликс продолжал:

– Не торопись отвечать, подумай. И еще: не езди к императору больше... прошу тебя. Ты давно свободен, Данет, можешь послать Кладия в задницу шелудивого осла в любой момент. Что он тебе сделает, если ты не приедешь? – Смешные все ж эти аристократы. О, разумеется, не сделает ровно ничего – просто собственного, не внесенного в Списки Свободных вольноотпущенника можно послать на плаху даже не росчерком стилоса – двумя словами. А на это у Кладия сил вполне хватит.

– Я должен, благородный Феликс, – голова от ясности догадки немного кружилась. Кроме всего прочего, Доно нужны его связи с Лонгой, и он даже прямо говорил об этом козыре остера... хорошая возможность для будущих интриг.

– Ты так ничего и не понял, – стратег пожал плечами. В наступающих вечерних сумерках выражение его лица трудно было разобрать. Так странно – пока Феликс его обнимал, Данет настолько явно видел его чувства... и даже хотел поверить. – Хорошо... если ты еще не выбрал, я подожду. Идем, я провожу тебя до носилок. 

Улица Серебряного ручья

Шараф так внимательно разглядывал особняк военного префекта Риер-Де, что Данет насмешливо фыркнул. Было самое время внушить командиру коммов некоторые принципы безопасности:

– Понимаю, какой трепет внушает тебе персона префекта – знаменитого стратега, покорителя «тигров» и все такое прочее, но, увы, тебе придется думать об охране моей персоны. – Комм обернулся и подал руку, но Данет лишь качнул головой. Ему хотелось еще несколько минут посидеть на улице, поглядеть сквозь темные занавеси лектики на людей, на жизнь вокруг... Юний выгнал его, просто выставил вон от порога спальни Кладия, немыслимо! – Запомни, Шараф: думаю, в ближайшем будущем мои отношения с благородным Феликсом изменятся, но для него будут действовать те же правила охраны, что и для повелителя нашего. А это значит, что ты или твои люди не должны оставлять меня со стратегом наедине дольше и отходить дальше, чем того требуют приличия.

– Об охране твоей персоны, сенар, я и думаю прежде всего, – шутливо огрызнулся Шараф, – думаю, как устроена спальня префекта... и что во время прогулок с Феликсом тебе самому не хочется видеть рядом посторонних.

– Ты и коммы – не посторонние. И без шуток, Шараф.

Забавно, что кадмиец догадался, зачем Данет Ристан велел нести его ночью на улицу Серебряного ручья. Сегодня вольноотпущенник наконец вытрясет из Феликса правду о его истинных намерениях, и если те совпадут с его собственными... что ж, такие договоры стоит скреплять на ложе. Везунчик хочет его, не так ли? И всегда хотел, за годы желание не утихло, просто Доно стал сдержанней. Оба они поумнели, должно быть... отчего же тогда так стучит сердце?.. Данет хорошо знал себя. Едва ль он пошел бы на столь решительный шаг, не будь Кладий на волоске от смерти, не выгони его Юний. И даже тогда не решился бы все равно, ибо переступить через себя тяжело. Что, хочешь нового хозяина – с плетью в руке, в чьей постели потом не посмеешь раскрыть рта, если господину не захочется, ни шевельнуться, пока владыка твоего тела не позволит? Не умеешь и не желаешь жить по собственной воле, остерийская подстилка? Всего лишь полгода назад Данет даже не задался бы таким вопросом – после вероятной смерти Кладия не за кого будет прятаться, они останутся с Юнием один на один. А после победы – свобода, где-нибудь в провинции, под чужим именем. И вот сегодня, на пороге высочайшей опочивальни, глядя в горящие ненавистью глаза врага, он вдруг понял: Феликс принес в его жизнь нечто более важное. Но что? Понимание: бывшему рабу не жить без власти? Не дышать вдали от пропитанного ядом императорского дворца, погрязшей в злобе столицы? Со смертью куколки-императора его подстилка останется голой на семи ветрах и станет драться по собственному разумению... к этой мысли было тяжело привыкнуть. Кем же ты можешь быть, если не императорским любовником?

Новая игра нового времени, так говорил Феликс. Новое – в корпусе летусов, в трехмесячном воздержании, в заговоре Друза, в этой улице, где он один... ночью – и один! Без мерзкого тела куколки рядом! Он сможет смотреть всю ночь на звезды – и встретить рассвет. Инсаар Быстроразящие! Данет, не дожидаясь помощи, выскочил из носилок. Холодный ветер не мог остудить разгоряченное лицо, было так странно – как если бы он вдруг почувствовал себя здоровым после долгой болезни... Он свободен?! Духи песка, ответьте – свободен? И собирается сунуть голову в новую петлю? Но именно Феликс показал ему кое-что... показал, на что можно и нужно тратить свои дни и свой разум. Доно сможет прыгнуть впереди всех, если только захочет, и забавно будет посмотреть, каким Везунчик станет императором. Такими широкими шагами, что коммы едва поспевали, Данет двинулся к дому, а жгут внутри тела пел – от радости, от ожидания, в Доно было так много силы и стремления... это опьяняло.

Рабы префекта захлопнули за ним тяжелую дверь, Данет огляделся – ничего удивительного, обыкновенный городской особняк аристократа. Но это дом Феликса, стоит внимательно рассмотреть то, о чем думал столько времени. Когда он перестал представлять, как Доно, вспомнив о своем увлечении, приедет и выкупит его из рабства? Кажется, после ночи с оценщиком. Для аристократа стоимость «страдающего анаксагоровой хворью» писца была ничтожной, но он не приехал, конечно же, просто забыл о красивом мальчике, каких всюду полно. Теперь же Доно хочет его – и хочет власти, а значит, игра продолжается. Что будет после? Захочется ль ему точно так же свернуть шею Феликсу, как хотелось – Кладию? Может быть. Например, как только Везунчик полезет его драть.

Старинное зеркало тусклого серебра висело прямо на уровне глаз. Начинаешь партию с неудачного броска костей, Данет Ристан? В серой поверхности он увидел свое лицо без грана косметики, огромные глаза – голодные, с янтарным блеском и черным маленьким вихрем в яркой зелени, – темную простую тунику и такой же плащ, подбитый мехом. Ну что ж, Доно купит не великолепную статую, о коей твердят поэты и Луциан, но человека, не скрывающего ни единого из своих двадцати девяти лет. Или – не купит, и тогда все вернется на круги своя. Юний сильно рисковал, выгоняя его из дворца. Впрочем, из дворца имперец как раз Данета не гнал, помня, как решил однажды, года три назад, не пустить остера в зал приемов. Кладий устроил тогда страшный скандал... сегодня же, сжав локоть Данета, будто клещами, Юний прошипел: «Посмеешь войти, и я сверну тебе шею раньше, чем прибегут твои коммы. Ты убиваешь его, маленькая остерийская тварь! Сиди здесь, жди, пока не позову, он хочет тебя видеть... и подумай, прежде чем плести интриги против меня, подумай о том, что мы оба зависим от жизни носящего венец. Сиди и жди!»

Что хотел Домециан сказать этим «убиваешь его»? Если б ненависть могла убивать, как яд или сталь,Кладий давно был бы мертв, но, увы, это не так. Данет послушался – потом выгодно будет пожаловаться императору, если, конечно, тот вообще очнется. Справился у лекарей, и те подтвердили – у повелителя днем был еще один приступ, подобный тому, что случился во Дворце Львов. Главный лекарь качал головой: «Сарториск описывал подобные случаи, у больного будто разжижается мозг, так показывает посмертная трепанация. Ты читал труды Сарториска, господин Данет?» Разумеется, он их читал и даже заучивал наизусть. Но главный лекарь ел у Юния из рук, и потому остер процедил, что не знает ни о каком разжижении мозга и прочем, и вообще, как медикус может быть так жесток? «Мой драгоценный возлюбленный умирает, а ты тут о трепанациях!..» Закрыв лицо полой плаща, Данет ринулся вниз по лестнице, мимо замерших преторианцев, а когда миновал сияющие лунным светом залы, остановился и засмеялся. И вот тогда решил снять с себя придворные тряпки и поехать к Феликсу. Если стратег выгонит его, не поздно будет вернуться в Сад Луны и закатить Юнию такой скандал, каких ему Мелина не устраивала.

– Данет? – а вот и Везунчик. Кости брошены. – Трубили третью стражу! Что произошло?

На Донателле была простая, выше колен, шерстяная туника, а руки чем-то испачканы, и стратег быстро вытер их о поданную рабом тряпку.

– О, ничего особенного. Я знаю, что на дворе середина ночи, благородный Феликс. – И воздух пахнет зимой, и хочется раскинуть руки и смотреть в темное небо. На улицах ни души, лишь компании гуляк в торговых кварталах да одинокие путники... ну и шлюхи, а ты – одна из них, ха! Вот только ни одна шлюха в столице Всеобщей Меры не берет за услуги такую плату. – Ничего не случилось, просто я пришел... к тебе.

Так лучше всего. Просто, по-мальчишески, коль скоро Доно видит в нем юнца. Везунчик шагнул к нему, обнял, заставил смотреть в лицо:

– Хорошо, что пришел. Будем пить наркис? Или лучше версу?[36] – Доно предложил ему не вино, что положено подавать гостю, чужому. Наркис и версу пьют в кругу семьи. Меховой воротник вокруг горла вдруг показался удавкой... Они могли бы сидеть в этом доме еще двенадцать лет назад – пить версу и целоваться под старинными сводами. Но так не было, и только ли Везунчик в этом виноват?

– Лучше версу, – вырвалось у Данета. В глотке саднило, так странно... но пить наркис он не станет. Этот напиток делают из слабого раствора нара – стоит глотнуть, захочется еще и еще. Сколько лет он глотает маленькие коричневые кубики? Так давно, что уже и не помнит. Доно помог снять плащ и бросил одежду рабу, потом провел по длинным галереям – не в зал для пиршеств, в какую-то небольшую комнату, сплошь увешанную темными коврами, на которых красовались мечи и кинжалы.

– Ты подождешь, пока я вымою руки? Возился с оружием... вчера привезли новые дротики – из Сифасты, там отменная сталь.

Отменная сталь для будущей междоусобной войны? Войны ривов против ривов? Остер кивнул:

– Куда же я денусь, раз потревожил тебя так поздно?

Доно улыбнулся ему – тепло, ласково – и вышел. Едва ль это кабинет аристократа – ни принадлежностей для письма, ни неизбежной клепсидры, но все равно комната выглядела так, словно ею часто пользовались. Может быть, Доно просто любил тут бывать? Хотелось понять, отчего; Данет сел на низкую бронзовую лежанку... ха! Если все пойдет так, как задумано, Донателл вполне может на ней его и поиметь. Или в том кресле с высокой спинкой. Снизу он не был пять лет, но это не повод настолько трястись... не повод, сказал же! Быстрые шаги громом отдались в ушах. С треклятым жгутом внутри сегодня невозможно было сладить!.. Данета колотило от напряжения, а руки были ледяными. Что ж, на кону оказалось гораздо больше, чем его задница. По правде говоря, что значат постельные игры в таких делах? Всего лишь скрепляющий раствор на кирпичах интриг и союзов.

– Вот и верса! – Доно пропустил вперед давешнего раба, тот торопливо расставил на низком столике чашки и кувшин. – Пей и расскажи мне, что произошло.

– Юний выгнал меня из Сада Луны.

Остер с наслаждением глотнул густую, сладкую жидкость. В версе нет ничего изысканного, ее пьют и бедняки, но сам вкус напоминал о доме... доме, которого у него никогда не было.

– О, все в порядке, – добавил Данет, увидев, как сдвинулись гневно черные брови стратега, – Домециан отчего-то вообразил, что я плохо влияю на здоровье повелителя. Сказал: «Ты его убиваешь». Хорошо, конечно, если б Юний спятил от потрясений, но – увы! – его рассудок самый крепкий из известных мне.

– Знаешь, а ведь он, быть может, и прав, – Везунчик усмехнулся и, подвинув ближе к гостю кувшин с версой, сел на лежанку, – с тобой иногда... тяжело. Даже страшно порой, – имперец белозубо улыбался. Вот так, без доспехов и наручня, Доно выглядит молодым командиром когорты. И еще этот черный вихор на лбу... так и хочется потрогать, намотать на палец, а потом слегка дернуть.

– Я читал в юности легенды о злых духах, спутниках Инсаар. Ученые твоего народа полагали, что злые духи – не более чем люди, только определенной породы. Они, как и их хозяева, могли отнимать жизнь и силу. Рассказывают, что подобные существа давно исчезли... а мне иногда кажется, будто ты – такой вот злой дух. У тебя в глазах черная воронка – но стоит приглядеться, и иллюзия рассеивается, обман зрения или игра света. Я боюсь тебя, Данет Ристан, – Доно шутит? Наверное, если улыбается! Но темные глаза были пугающе серьезны, и тут Везунчик прервал сам себя: – Что ты станешь делать с Юнием?

Вот она, та самая минута, верно?

– Все будет зависеть от тебя, благородный Донателл Корин, – медленно произнес Данет, – я же предаю в твои руки себя... свое тело и душу... ну и все остальное, – он заставил себя улыбнуться небрежно. Если в этой комнате Доно ведет откровенные разговоры, значит, можно не опасаться соглядатаев. – Ты хочешь видеть двадцать пять завитков на своем запястье?

Вопрос будто вспорол тишину – у Данета даже пальцы на ногах поджались. Секунду Феликс молчал, а потом ответил спокойно:

– Да, хочу. И что же дальше? – теперь и Доно буравил его взглядом. Они сидели на расстоянии вытянутой руки и пожирали друг друга глазами.

– Я уже сказал. Если таковы твои истинные намерения, можешь на меня рассчитывать. Я дам тебе сведения о том, о чем ты не имеешь понятия. Постараюсь спасти от ловушек. И я попробую сделать так, чтобы мои союзники стали твоими, – сладкая верса точно комом застряла в горле. Вот же сука сраная! Да с чего он вообще взял, что карвиры хоть на миг допустят мысль влезть в такое дело?! Но играть так играть!

– Ты уже писал кому-то из союзников? Говорил о том, о чем говоришь сейчас мне? – выражение лица Феликса ни на каплю не изменилось, но стало не по себе – с таким лицом посылают в бой легионы. Внезапно захотелось смеяться. В Архии шестнадцатилетний болван выторговывал себе надежные заверения в любви и поплатился порванным задом и разбитой мордой. Сейчас он торгуется за место у трона и чем же заплатит? Жизнью? Вполне вероятно.

– Не писал, – врать лучше всего правду, верно? – но мне кажется, карвиры задумаются над предложением обеспечить себе безопасность на время правления... дружественной им династии. Особенно если мы уберем у них из-под бока Онлия Друза. Уберем навсегда, понимаешь? Тем паче, его смерть выгодна и нам.

– Выгодна, но не сейчас. Хорошо, что ты не стал врать, Дани. Я не имею чести состоять в переписке с союзниками, но сведения о болезни Каста дошли и до меня. И едва ль бы ты взялся договариваться с одним лонгом, – Феликс откинулся на спинку лежанки. – Сейчас я скажу тебе две вещи... нет, даже три. Слушай внимательно.

Стратег поставил свою чашку и встал стремительно. Высокий, широкоплечий, такой сильный... и очень разозленный. Данет улыбнулся с вызовом. Под туникой у него кинжал, и со времен сопливой юности он научился им владеть.

– Никогда не ври мне, Данет. Это первое. Я прощу тебе все, даже измену. Тебя бессмысленно держать в узде, да и к тому же мне хорошо известно, сколько в тебе чистоты – никто и никогда не отбивался от меня так яростно. Просто каждый раз, как приспичит решать свои затруднения в постели, вспомни о том чистом, что есть в тебе. Не стоит его пачкать... ты это знаешь и без меня, знал всегда, а я дурак... Ладно. С этой минуты ты будешь наказан за вранье – наказан моим враньем и недоверием, ясно? Вижу, что ясно.

Донателл замолчал. Литые мускулы тяжело вздымались на широкой груди, губы сжались в тонкую линию. Имперец скрестил руки и произнес почти резко:

– Второе и третье вовсе просто, Данет, если ты не лжешь заодно и себе, – кажется  или в голосе стратега зазвучала едва уловимая нотка боли? Остер встал. Жгут натянулся до непереносимого звона, голова пошла кругом – это страх, страх! Ну же! Зажмурившись на миг, Данет положил руки на плечи Феликса, с неосознанным наслаждением сжал ладони... Доно привлек его к себе – без малейшего насилия, легко, ласково. И зашептал прямо в губы:

– Не будет никаких сделок между нами, Данет. Ты мой – и все. Лошадь продается целиком,[37] верно? Вместе с привычкой лягаться и способностью покрыть двадцать риеров в час. Мне ты нужен целиком и полностью, мой глупыш, мое наказание, Данет... Данет... я знаю, сколько в тебе дерьма и мерзости... но ты мне нужен. И отныне ты мой... ты сам пришел...

Разве волна бывает раскаленной? Нет, наверное. Но Данету казалось, будто его тянет в море огня – и волны вертят им, как перышком... Он вцепился в плечи Донателла и, чувствуя жар прижатого к нему тела – о, отозвавшегося точно так же, как собственное! – наконец позволил себе дышать. Страх не отступал, напротив, стал еще сильнее, и от усталости кружилась голова. Он только сейчас понял, как устал за все эти годы... а теперь, кажется, вновь вляпался во что-то...

– Данет, тебе плохо? – Феликс поддержал его под спину, а потом словно б разноцветный хоровод крутнулся перед глазами – комната, точно живая, вдруг начала скакать... Благо, лежанка близко...

– Пей. Верса помогает при головокружениях, – стратег поднес к его губам теплую чашку и повторил настойчиво: – Пей же! – а потом, придерживая за плечи, ждал, пока Данет выпьет. Это все страх виноват... И бессонница вдобавок – он не спал три последние ночи. Давно пора рассказать хоть кому-нибудь о своих кошмарах, но не бежать же в храм Быстроразящих! Что понимают здешние невежды-жрецы? Ученый Сколпис знает куда больше и именно потому не станет слушать откровения императорского вольноотпущенника. Точнее, он выслушает, для этого ему платят достаточно, но потом лишь фыркнет и посоветует употреблять поменьше нара. Доно выпоил ему еще порцию сладкого, крепкого напитка, а потом вдруг присел на корточки рядом с лежанкой:

– Тебе нужно выспаться, наконец. И выспишься... не возражай, Данет, мне известно, как ты проводишь ночи. 

Откуда? Подкупил Шарафа? Смейся, смейся, что еще остается, если военный префект, задумавший свергнуть почти законного императора почти рухнувшей империи, расстегивает тебе обувь. Движения Доно вдруг вызвали в памяти совершенно забытое – вот ему года три, не больше, и какая-то женщина в темном покрывале наряжает его в яркую тунику... мама? Он до сих пор не знал, была ль то его мать или нет – ведь у отца не спросишь. При жизни Аристида Ристана Данет боялся задавать вопросы, а теперь, разумеется, давно поздно – тени не говорят, ха! Доно точно так же, как женщина из прошлого, одернул на нем смятые складки, потом поднялся на ноги и позвал негромко: «Шараф!»

Комм распахнул дверь, озадаченно нахмурился, а Данет лишь смотрел на кадмийца в странном оцепенении. Приказать – и комм заберет его отсюда, пусть даже через труп префекта... но приказа не последовало. Голова была тяжелой, зато жгут, вечный его мучитель, притих. Значит, ему ничего не грозит?

– Твой господин останется у меня в доме так долго, как того пожелает сам. Но как минимум на эту ночь. Иди за нами, я покажу тебе свою спальню... Ты же не переживешь, если верный комм не будет сидеть под дверью, так, Данет? – Феликс его поддразнивает, и пусть.

Стратег вновь наклонился, подхватил его под спину и колени, поднял на руки – и так и прошествовал со своей ношей по всей галерее. В спальню? Почему нет, раз сделка заключена. Но Доно сказал: никаких сделок... мало ли что он сказал, аристократы склонны быстро менять решения.

В просторной и обставленной строго по-походному комнате – не слишком широкое ложе и ворох темных подушек – Доно уложил его на покрывало и захлопнул двери. Порывшись в деревянном ларе рядом с постелью, префект принялся снимать с Данета верхнюю тунику, потом то же самое проделал и с нижней. Оставшись голым, остер поежился, но на плечи водопадом рухнула льняная тяжесть... Вот это да! Он видал в жизни всякое, но еще ни один из любовников не переодевал его в ночную рубашку, прежде чем отыметь... Оглядев гостя с ног до головы, Феликс натянул на него два шерстяных покрывала и прилег рядом. Он не коснулся Данета и не придвинулся, даже не вытянулся на ложе во весь рост.

– И что же? – голос был хриплым. Проклятье! Везунчик словно б заставил его пробежаться по тонкому льду.

– А ничего. Я сказал: ты будешь спать. Спи. Или тебе холодно? Хочешь пить или есть? – Туест дост! Феликс и впрямь думает, что можно заснуть вот так, в чужом доме чужого человека?

От Доно пахло железом и ягодами и немного потом. Захотелось втянуть ноздрями пряную смесь... поближе, еще поближе. Очень осторожно Данет протянул руку и коснулся груди стратега, едва прикрытой шерстяной тканью. Тепло. Живое тепло... ничуть не страшно, верно? Только вот чего Везунчик хочет? Донателл накрыл пальцами его ладонь, потом чуть повернулся и быстро коснулся губами волос. В следующий миг Феликс встал.

– Уходить не хочется, но тебе нужен покой, и я не буду тебя тревожить. Если понадоблюсь – позови, далеко не уйду. – Шаги и тишина. Давящая усталость, затихающие вспышки страха и злости. Тяжело разгадывать загадки Донателла Корина, но раз уж скоро над ними будет ломать головы вся империя, включая Юния и Друза... не так уж плохо. Данет обнял руками подушку, прижался к ней щекой. Нет, я не позову тебя, Доно! Мне и одному хорошо. И положив ладонь на все еще теплое место рядом с собой, Данет закрыл глаза.

Вилла Анрада

Виллу между Лединиумом и Санцией Данет купил себе сам, Анрада не принадлежала императору, и это странно успокаивало. Собственная ребяческая радость веселила и пугала – да, он выложил за виллу собственные риры, но достались они ему в награду за покровительство, оказанное тому или иному искавшему императорских милостей. В те годы Данет исправно постигал науку, преподанную Юнием: тот, кто обращался к Кладию, неизбежно должен был просить покровительства одного из вольноотпущенников. Вначале младшему перепадали лишь крохи, но он с жадностью, подстегиваемой ненавистью, хватал все подвернувшееся... неудивительно, что Доно счел его дрянью. Данет старательно осуществлял свою мечту стать таким же богатым и влиятельным, как Юний, но вскоре понял: методы Домециана не всегда хороши и наживают ему массу врагов – и стал действовать немного иначе. Юний предпочитал отбирать готовое  – доходные купеческие эмпории,[38] имения, хорошие земли, дома, виллы и драгоценности, – расправляясь с прежними владельцами. Данет прибегал к насилию лишь в крайнем случае и считал: много выгоднее на ровном месте создать свое, но как нескоро пришло это понимание! Пожалуй, он изменил свои представления о мире и способах наживы, когда Луциан показал ему первые отчеты о торговле с союзом Лонги. Данет проглядывал колонки цифр, и перед глазами вставали сотни факторий, торговые эмпории, новые дороги, вереницы повозок, везущих его товары, тысячи людей, заработавших свои пару риров... Ему не нужно было ездить по всему караванному пути – хотя, что скрывать, хотелось! – не нужно было своими глазами видеть, как добывают золото и руду на далекой реке Веллге, как валят лес в окрестностях Трефолы, как крестьяне закатывают в бочки гестийское вино, а под Миаримой стригут овец – все сказали цифры. Через год после договора общий объем торговли с Лонгой превысил два миллиона риров, а нынешней весной уже подходил к шести. Мать-Природа Величайшая, даже в некоторых провинциях не было такого дохода, какая-нибудь Бриния – и мечтать не смела, а все потому, что ею управляли недалекие жадные свиньи. Или люди вроде Юния, что стригут лишь по верхам, но и сами могут попасть под овечий нож в руках ограбленного. Подумать только, он всего лишь хотел сместить Каста, досадив разом и заносчивому консулу, что когда-то назвал его «подстилкой», не имея на то ни малейшего права, и своему врагу. А теперь в одной лишь Тринолите разводят огромные стада быков и мулов, пасутся табуны лошадей – и все для торговли с Лонгой!

Вот что: он продаст Анраду и купит хорошее имение в Тринолите, будет вести дела оттуда. Ближе к границе... и должно быть, если уж не карвиры, то Брендон точно пришлет ему приглашение... когда-нибудь потом. Потом? Всего сорок риеров отделяют тебя от императора и Юния, а ты уже вообразил неизвестно что! Никакого «потом» может не быть, но Анраду он все равно продаст, тем более что на купленной шесть лет назад вилле он впервые находится так долго – целый день. Как вообще много всего с ним происходит впервые!.. Утро в доме Донателла: рывок на постели, взмокшая ладонь на рукоятке кинжала – Везунчик не снял с него ножны, когда раздевал. Незнакомая опочивальня, темные незамысловатые росписи на стенах, чужая туника на теле. Интересно окончилась его интрига – Феликс и не притронулся к тому, что ему предложили столь недвусмысленно. Чего хочет этот негодяй?

Шараф, осторожно поскребшись в дверь, чего никогда не делал дома, доложил: «Благородный Корин уехал в префектуру, но велел передать, сенар, что приглашает тебя отужинать с ним в его доме. Вечером, конечно, когда вернется». Еще не хватало! Пусть он прекрасно выспался, но это не повод поселиться в доме человека, который до него и пальцем не дотронулся... Похоть, размышлял Данет по дороге на площадь Великих Побед, похоть всегда была его надежнейшим оружием – и вот теперь оно отказало. Отказало ли? Феликс хотел его, в этом нет сомнений, достаточно вспомнить, как обнимал и вжимался пахом в пах в тот краткий миг, когда они стояли рядом со столиком с версой. Долго размышлять он себе не позволил.

Просмотрел счета, поговорил с двумя встревоженными сенаторами из партии аристократов и поехал в Сад Луны, где и застал мирно спящих Юния и Кладия. Впрочем, мирно спал лишь Домециан, император же дышал с тяжелым надрывом и едва мог шевелиться. Но Кладию стало лучше, явно лучше... будто б старший вольноотпущенник каким-то способом передал ему свои здоровье и силу – лицо Юния было совсем серым. «Не приближайся к нему, понял? – зашипел имперец, едва открыв глаза. – Император выздоровеет, если ты не будешь подходить близко, и пойми вот что, голубчик мой: новый любовник не поможет тебе удержаться на своем насесте». Понятно – Юнию уже донесли о том, где и с кем Данет провел ночь. Глядя прямо в злющие глаза Домециана, остер ответил: «Военный префект ведет себя странно, мне показалось любопытным кое-что проверить, и носящий венец был бы мне благодарен за заботу о его безопасности». Юний усмехнулся сухо: «Как бы твоя голова не оказалась в опасности... впрочем, если мне доложат, что ты хотя б касался повелителя, я тебе ее отрежу».

Юний ушел, а Данет, глядя в прямую спину и золотые кольца волос на плечах, гадал: что заставляет имперца говорить все эти странные вещи, вести себя – так? Ревность? После стольких лет? Но Домециан не походил сам на себя, вернувшись во дворец, он отмахнулся даже от жалоб одного аристократа – а тот жаловался не на кого иного, как на Данета Ристана, и месяц назад Юний с восторгом раздул бы целую историю. Но теперь врага не интересовало ничего, кроме тщедушного тела в постели, кою караулили императорские львы. Все время, пока Юния не было, Данет смирно просидел в кресле рядом с ложем. Впрочем, император ни разу не проснулся. Остер сожалел, что не обладает магией тех самых злых духов-людей, иначе бы отнял жизнь и силу носящего венец, не задумавшись. Врешь!.. Отчего ты так много врешь самому себе, Данет Ристан? С Кладием можно было покончить давно – несмотря на риск попасться! – всего лишь напутать с количеством сонного порошка в зелье, коим Данет пичкал любовника как минимум года два. Почему же он этого не сделал? Золотое стойло стало привычным, но у Данета не дрогнула б рука, если бы Феликсу можно было поверить... Так или иначе, нужные слова произнесены, мужчина не повторяет своих условий дважды, пусть даже Корин и не считает его мужчиной.

На следующий день Кладий поговорил с ними каких-то полчаса и вновь заснул. А наутро сон перешел в странное состояние забытья, причин которого не знали лекари. Упрямо просидев рядом с Юнием еще одну ночь, Данет всем и каждому заявил, что едет в храм Инсаар на Горе просить Неутомимых о здравии возлюбленного повелителя и проведет в молениях не менее трех дней. Юний хмуро кивнул, а сенаторы и префекты проводили остера встревоженными взглядами. Дворец застыл в напряжении, ничего удивительного – драка за власть могла начаться еще при живом императоре, но пока все ждут конца или того, кто вцепится в глотку врагу первым. Странным было лишь поведение Юния, от коего все ждали самых быстрых и решительных действий: вольноотпущенник не делал ничего, просто старался облегчить страдания больного.

И я тоже не делаю ровным счетом ничего, с веселой злостью размышлял Данет, проходя сквозь череду длинных белых туник. Аристократы расступались перед ним, многие кланялись, но долго ль будет так? У входа, где застыл Лоер с копьем, нацеленным на врагов Риер-Де, Данет встретил Донателла, и поездка, затеянная лишь для того, чтобы не сидеть в душной опочивальне наедине с умирающим и Юнием, превратилась в веселое приключение. Ему не впервой было путать следы, но, когда Доно как ни в чем не бывало предложил ему обсудить дела без посторонних ушей, мысль о вилле Анрада пришла сама собой. По пути в храм на Горе Данет в укромном месте, вдалеке от дороги, сменил носилки на коня, а его лектика с опущенными занавесями двинулась к знаменитому святилищу под охраной дюжины коммов. Сам же Данет вместе с Шарафом и десятком его подчиненных окраинами добрался до своей виллы, а там его уже поджидал Донателл – как ни странно, с охраной, состоящей из командиров летусов и помощника военного префекта.

Оказалось, что Феликс привез с собой этих веселых парней лишь для того, чтобы молодняк порезвился на свежем воздухе, чем собрание и занималось целый день. И сейчас, слыша подбадривающие крики и подначки с крытой площадки, где носились голышом коммы и легионеры во главе с префектом, Данет лишь кутался в меховой плащ и улыбался. Зима, солнце, свобода. И целых три дня за городом, с людьми, что не вызывают отвращения... Он забыл, когда такое было в последний раз, да и было ль вообще? Отец держал его в родном доме, как на привязи, жрецы гимнасия недалеко от него  ушли, потом было рабство – и императорский дворец. Короткие лучи пробивались сквозь листву, а он подставлял лицо солнцу и щурился... Жгут внутри молчал.

– Данет! – Феликс, бросив диск на песок, подбежал к нему – разгоряченный, в одной набедренной повязке, и вихор на лбу – мокрый от пота. – Снимай свои меха, пойдем!

– Я не умею метать диски, благородный Феликс, – этого он и впрямь не делал никогда. Шараф учил его драться по-иному, а теперь хитро скалился с площадки. Кадмиец всегда говорил, что при небольшом весе и малой силе мускулов Данету не стоит рассчитывать на телесную мощь – лучше уповать на быстроту и ловкость. И до одури заставлял вертеться на перекладинах, отрабатывать подсечки и уклонение от ударов.

– А кинжалы? – Доно улыбался – просто и весело, а потом наклонился, обдав запахом ветра и трав. – После я тебе кое-что расскажу, даже дам прочесть – это весьма любопытно. Идем?

– Идем! – неожиданно звонко выпалил Данет и, сбросив плащ на руки Амалу, подхватил брошенный Везунчиком диск. – Глядите! Я – царь этих гор! Кто отберет у меня добычу?!

Детская игра в «царя гор», забытая... да играл ли он в нее когда-нибудь? Радость – юная, бешеная – бурлила в нем, жгут ожил и поволок за собой к обнаженным парням... а те удивлялись недолго, всего лишь до первого обвода, когда высоченный помощник Феликса едва не грохнулся на песок, пытаясь выхватить у Данета диск. Эти парни ничего не знают о нем, кроме завидного и презренного статуса императорского любовника, но отчего-то не жаждут плевать ему вслед. Должно быть, Доно запретил им показывать свои истинные чувства. А коммы – почти семья... Ему двадцать девять лет, а он никогда не жил! В его судьбе ничего не было настоящим, кроме старых слез и никогда не умирающей ненависти... есть ли хоть единая возможность вернуть себе отобранное? Прыгая по площадке для упражнений, уворачиваясь от захватов и тычков, Данет верил – есть! Ведь он еще молод. Вначале парни щадили его, но когда в сторону полетела вышитая туника и были сняты сапоги из кадмийской кожи, легионеры и коммы взялись за «царя гор» всерьез. Это было весело, здорово – обводить их вокруг пальца, а Шараф лишь подмигивал и старался усложнить сенару задачу. Он, в конце концов, и отобрал у Данета диск, когда отмерявший время игры Амалу хлопнул в ладоши в пятый раз.

– Какую награду назначим победителю? – Доно уселся прямо на песок. Стратег смеялся и грозил пальцем своим парням – он был доволен, так странно. – Мы у тебя в гостях, Данет, но хочется отметить такой подвиг... а вы заплыли жирком, лентяи!

Данет и сам стал немного задыхаться – одно дело упражняться с Шарафом, другое – с целым выводком легионеров, многие из которых куда моложе него. Отчего Доно не выбрал кого-то из них на ложе? Шараф доносил, что префект не взял себе в городе любовника. Парни смущенно посмеивались, и Данет сказал:

– Победителей двое. Я отдаю награду моему комму и вам, ребята, – он хотел поднять одежду и пойти помыться – в теле приятно и сладко ныла каждая мышца, – когда за спиной кто-то крикнул:

– Стратег Феликс! Придется тебе платить за всех нас – триумф победителю! И, клянусь самой Любовью, я бы жизнь отдал за такую честь!

Мига не прошло, как Доно с хохотом усадил его себе на плечи – обнаженные бедра коснулись разгоряченной влажной кожи, возбуждение ударило прямо в пах, и Данет невольно сжал ноги. А потом стратег испустил победный вопль и вместе со своей ношей почти бегом двинулся к дому. Феликс отпустил его только в купальне, где рабы давно грели воду и держали готовыми нагретые камни. Данет смотрел в огромные черные глаза и думал: вот и все. И ничуть не удивился властному жесту, которым Доно выслал прислугу.

– Никаких сделок? – губы были сухими, пересохло и в глотке. Станешь ли ты прыгать под свист моего кнута, покоритель «тигров»? Будь все проклято – но не одни только интриги и выгоды имеют значение сейчас, когда их только двое в этой купальне, и кажется, будто тела пропитаны желанием, как камни – жаром.

– Никаких, – стратег мотнул головой, черный вихор улегся на привычное место. Сейчас мальчишеская примета не выглядела забавной. Руки легли на талию Данета, и он решил, что не станет снимать повязку с бедер, пусть Доно сам – если захочет.

– Позволь поухаживать за тобой, благородный, – Данет чуть отстранился, дотянулся до чаши с маслом, что рабы приготовили для растирания хозяина и гостей после упражнений на свежем воздухе. Сразу станет понятно, какая роль на ложе по душе Донателлу – послушный невинный мальчик или искушенный в премудростях любви процед. Он должен быть уверен в своей власти над стратегом, должен быть уверен в его планах, иначе останется лишь бежать, пока еще жив Кладий. Только Данет не собирался бежать, он собирался выиграть – как всегда.

– Позволь и ты, – Доно тоже влез руками в широкую чашу с маслом. Зачерпнул пригоршню и медленно провел по груди Данета скользкой ладонью. Это было... ну да, так трудятся над своими произведениями скульпторы, только в купальне творцов двое, и они лепили друг друга. Легкие ласкающие движения становились все быстрее, жестче, все яростней надавливали ладони на упругую кожу – загорелую и матово-золотистую. Данет наслаждался каждым прикосновением и не собирался врать себе – Доно красив. По-настоящему, по-мужски красив, желанен, сама сила стратега вызывает стремление подчиниться – но не задаром, о нет... Он чуть зацепил торчащий вперед сосок – совершенно новое чувство, ему еще ни разу не доводилось ласкать такое мускулистое тело... тело воина и победителя. На секунду закрыв глаза, Данет представил Донателла в венце со вставшими на дыбы львами, а себя – рядом с троном. Он не знал, желает ли исполнения безумной мечты, но борьба всегда лучше покорного ожидания конца! Что он станет делать, если не поставит на успех Феликса? Драка с Юнием было неизбежна, но уже не манила так, как прежде... Новые земли, разумным управлением превращенные в цветущие сады, дороги, по которым бегут повозки, алые, розовые, белые виноградные гроздья... длинные колонки цифр, легионы Риер-Де на марше... Безумие! Остановись!

Он отпрянул от Везунчика. Опустил глаза – член Доно был напряжен так, что капля показалась на головке... Жгут скручивал Данета в узел... не вздохнуть, настолько хочется... и Данет просто прильнул к крупной плоти губами. Феликс резко подался вперед... алый туман встал перед глазами от одного лишь ощущения страсти, с какой Доно овладевал его ртом, глубоко толкаясь в глотку... Гортанный приказ:

– Данет! Перестань!.. Не так... не то... Чего ты хочешь?

Остер поднял голову. Боишься спустить, Везунчик, раньше, чем отведаешь всего? Роль покорного мальчика требовала подчиниться и раздвинуть ноги, роль искушенного любовника – засмеяться хрипло и продолжить, но Данет не сделал ни того, ни другого. Собственная плоть велела устам говорить правду, ей вторил жгут, что вот-вот грозил лопнуть. Если не наберешься храбрости проверить границы своей свободы, так и будешь всего лишь рабом при новом владыке! И мучительно выдирая из себя слова, Данет выговорил ровно то и так, как хотел:

– Отдери меня, благородный... и как следует!

Черные зрачки расширились, но лишь на миг. Похоже, Доно не удивила смена ролей... неужели он всегда знал, что Данету Ристану не нужны ложь и лицедейство, похоть, прикрытая красивыми личинами? Данет и сам не знал, что ему на самом деле нужно. Доно коротко поцеловал его в губы:

– Непременно, Дани... только обещай немного полежать смирно, – и толкнул его на лежанку, прикрытую легкой тканью. А потом неторопливо, бережно перевернул на бок и зашептал на ухо:

– Мне так давно хотелось... я буду осторожен...

Феликс целовал его плечи и спину, а Данет уцепился за деревянное изголовье и подставлялся губам с поразившим его самого бесстыдством. Скользкая от масла ладонь легла на бедро, Данет замер – и жгут в его теле замер тоже.

– Верпе митрос![39] – Ого, видно, ругаться на ложе войдет у них в привычку! Что, Доно? Думал, тебе достанется растянутая до ушей дырка? Я узок, но не твоими стараниями, ха! Ты бросил меня подыхать под вонючими тушами в веселых домах и не вспомнил ни разу... ненависть привычно гнала возбуждение по жилам... я же не хотел так больше, не хотел!.. Думать было некогда, остановившийся на миг Феликс вновь ласкал его вход и вот толкнулся глубже – так медленно, словно решил, будто перед ним девственник. Лучше б ты был так осторожен в Архии! Мне больше не нужна нежность... нет, нужна!.. такая... острая, почти болезненная... толчки грубых пальцев, раскрывающие тело для соития... собственная дрожь, когда Доно добрался до того, что есть в теле каждого мужчины... до сокровенной струны, на коей можно играть гимны победы и власти... Доно приподнялся рывком. Обхватил рукой его член и впился в губы – первый раз поцеловал вот так, по-хозяйски. Почти укус, а после – трепет узнавания чужих губ, властный язык прямо в глотке и собственный торопливый ответ – языком по небу. Жаркие глаза и движения ладони на плоти.

– Данет, я... Скажи что-нибудь! Вели мне...

Даже так? В висках стучало, жгут не давал вздохнуть. Неужели ты видишь статую, Доно, коей молятся на словах и втаптывают в грязь на деле? Я не статуя! И не подстилка! Какой мучительный излом у черных бровей... и губы кривятся... не надо, Донателл, лучше еще поцелуй!.. Не ответив, Данет сильнее выгнул спину, приподняв бедра, развел ягодицы в стороны – и не отвел взгляда, просто подался навстречу ласкающей его руке. Доно резко выдохнул и навалился сверху. Крупная головка раздвинула отвыкшие от вторжения мышцы, боль соития – ни с чем не сравнимая, терпкая, неизбежная – приказала: не молчи! О, он мог выдержать много больше, но не стал и позволил себе застонать. Зачем молчать? Все будет так, как хочется, как хочется им двоим... Доно что-то зашептал сорванно, но понял все верно. Не отстранился – напротив, чуть повернулся, оперся на локоть и начал двигаться – неглубоко, точно пробуя... боль никуда не делась, только какое она имела значение? Ему хорошо, хорошо! Потому что он видит черный, ставший почти безумным взгляд, потому что рваное дыхание Доно говорит о власти – над душой и телом. Его – над моим, а моим – над его, и так было впервые, и жгут зазвенел на самой высокой ноте, а потом что-то случилось, и Данет заорал – коротко, почти дико. Словно бы жившая в нем сила разнесла стену и окутала их с любовником плотным туманом. Он почти ничего не видел, лишь чувствовал толчки в своем теле, соль – на губах, и когда ритм движений ускорился, и Доно начал засаживать до упора, страх пропал совсем. Как же выдержать столь глупому чувству, если рушится мир – и на глазах ты обретаешь новый?..

Семя – густое семя здорового сильного мужчины, который хотел тебя и получил. А ты хотел его, и потому боль пропала. Смягченное, растянутое нутро откликнулось былой жадностью, захотелось стиснуть мышцы и не отпускать. Доно лишь миг оставался неподвижным, а потом перевернул его на спину и обнял губами налитую возбужденную головку. Данет запрокинул голову – и толкался в рот так же неистово, как и сам Феликс совсем недавно. Вот так! Проглотишь... Спазм скрутил низ живота, яички сжались, будто в кулаке, столько чувств разом... должно быть, потому и нет блаженных секунд забытья и освобождения... Доно облизал губы и потерся щекой о его колено... опять небритый. Потом Феликс осторожно, точно сам себя боясь, провел ладонью у Данета между ног, поднес руку к лицу. Остер перехватил ладонь любовника и заставил того надавить на промежность еще раз... Инсаар Быстроразящие, утром они еще позабавятся, голод не утихал, так странно... Доно с явным удовольствием ласкал его чресла, растирая семя, но когда стратег решил что-то сказать, Данет лишь положил ему палец на губы. Слова все портят, потому что они всегда лживы. Не надо, молчи, Везунчик.

Лениво смыв с себя следы любви, Данет завернулся в покрывало. Камни и вода еще не остыли, здесь вполне можно спать. Ему не хотелось выходить из купальни, говорить с людьми, точно в нем сейчас было нечто ценное, что могло исчезнуть. Потому он просто вытянулся на лежанке и уткнулся лицом в мягкую ткань. Если Доно захочется, он ляжет рядом, если нет... пускай уходит. Погас лампион, потом второй – Феликс оставил лишь один, у воды. Движение и тепло за спиной сказали ему – стратег тоже предпочел приготовленной ему спальне купальню и сомнительное удовольствие спать на твердом ложе.

Доно легко поцеловал его в затылок и тихо вздохнул.

Близ Лединиума

Мать-Природа наделила род человеческий разумом, чтоб люди мучились на земле каждый час, каждый миг. Осень сменилась зимой, но ничего не менялось на сонном «скотном дворе», а Мариан устал от своих мыслей и от самого себя. Ему никогда еще за все девятнадцать лет не приходилось так много думать. В месяце трав ему стукнет двадцать, если раньше не вернется хозяин и не убьет его. Успеет ли Тассо вытащить их с Эвником отсюда, не передумает ли? Мариан просыпался с мыслью о побеге и с ней же засыпал, но оставалось только ждать. В драке была жизнь, был смысл, а покорное ожидание неизвестности доводило его до бешенства. Верно, прав был хозяин свистопляски, Мариан и в самом деле – тварь неведомой породы.

Очередной зимний день тянулся, будто выпущенные бычьи кишки по мостовой у скотобойни. «Бараны» мирно жевали «сестрицыны» разносолы, а племянник лавочника оглядывал склоненные головы. Помятые бока давно зажили, вот только и «псы», и «барашки», да и сам Льют, боялись Мариана до смерти – он чувствовал этот страх постоянно и скоро даже наслаждаться перестал. Охранники никогда не подходили к нему без оружия, Льют не говорил с ним наедине, а молодняк открыто кидался в стороны, стоило Мариану появиться среди них в общем зале или во дворе. Когда начались дожди, «баранов» перестали выпускать к бассейну, прогулки ограничивались топтанием по мокрым плитам, в одну из таких прогулок им удалось вновь поговорить с Эвником. Рыжий сказал: Тассо согласился на его условия, осталось дождаться дня, когда вернется хозяин и выплатит «псам» жалованье за зиму – охранник не желал терять ни асса. Стало быть, то, чего они оба боялись, сулило надежду – приедет идол в маске, и все решится. Оставалось ждать, ждать, проклятье! И Мариан ждал. Он дал себе слово, что ничем не подведет Эвника, ведь тому здесь было куда как хуже, и еще рыжий рвался сбежать к своему Зенону – а это было куда важнее просто свободы. За тягучие, нудные месяцы Мариан понял одну штуку и думал, что будет помнить о ней всегда: он должен найти то, ради чего стоит жить, иначе не стоит и ждать побега. Можно просто встать и врезать концом цепи Бо или Льюту по морде, тогда его убьют здесь, и все закончится. Деревянная ложка в руке может стать оружием, если переломить тонкий черенок и в подходящий момент воткнуть в равнодушный глаз ближайшего «пса», чтоб до мозга достало! Мариан сжал зубы и заставил себя разглядывать рисунок на льняном полотне, коим Льют заботливо прикрывал стол. Ткань была в пятнах... не похоже на «сестрицу». Чтобы лишний раз не привлекать к себе внимание, он не поднял глаза на Льюта – и без того никогда не забывал о бывшем процеде и той власти, что была у «сестрицы» над каждым.

Пару десятков дней назад один из «баранов» вдруг в ответ на какой-то приказ послал охранника подальше, а потом ударил «пса» в лицо – на дурачке не было цепей. Подбежавший Льют махнул рукой, парня увели, и никто его не видел больше. Мариан не сомневался, что тело бедолаги давно сожжено в яме за домом, о которой говорил Эвник. В тот вечер Мариан едва не сорвался, когда Льют пришел к нему понаблюдать, как пленнику смазывают целебной мазью поджившие ушибы. «Сестрица» теперь почти не разговаривал с ним, не подходил близко, только смотрел – так пристально, будто ждал, что во лбу Мариана звезда вспыхнет. Ждал ли Льют появления «сокровища»? После ночного разговора с Эвником Мариан чего только не перепробовал, чтобы доказать – проклятое «сокровище» у него есть! При виде «сестрицы» он силился представить вместо светлых безумных глаз темные глаза рыжего или его лисий прищур, но ничего не выходило. Сволочь ты безвольная, ругал Мариан сам себя, ты же подводишь Эвника, себя подводишь!.. Но все без толку. В присутствии Льюта или охранников на все его чувства точно замок накладывали, и он мог лишь дрожать от ярости. А они это знали. Нету у него «сокровища», и все тут! Не все с ним родятся, Льют же сам говорил... зато есть воронка. Что если и у хозяина такая же? А «сокровище» только у тех имеется, кто способен вот так сидеть и жевать, сидеть и жевать... и плевать на все, им-то везде хорошо! Тьфу, мерзость! Злость душила так, что куска не проглотить. Если б «бараны» объединились, они бы вместе смели охрану и вырвались, но что толку мечтать об этом? О себе больше думай и о рыжем! Эвник мог бы бежать сам, одного вытащить легче и риска для Тассо меньше, но рыжий настоял: «пес» получит деньги только за них двоих.

– Не буду есть! Пошел вон! – голос взвился к потолку, сорвался на крик. Сосед Мариана по столу от испуга перевернул миску, а рука Бо дернулась к бедру, где висел широкий кинжал.

– Отпусти меня! Домой хочу! – один из «баранов», кажется, его звали Авлом, рвался из рук охраны и орал, не умолкая. Мариан вцепился в лавку обеими руками, насколько цепь позволяла. Сиди и молчи! Не время, не время... он знал, что Эвник смотрит на него, умоляя не лезть. Сорвавшегося мальчишку скрутили и поволокли мимо.

– Домой хочу... отпустите... скоты такие... пустите....

Он уже не кричал – всхлипывал, а остальные еще ниже склонили головы над своей жрачкой. Вот так в «баранов» и превращаются! Сам уже давно блеешь и не замечаешь. Проходя мимо, Бо полоснул его таким взглядом, каким, говорят, Юний Домециан и Данет Ристан друг друга угощают. Все знали, что Юний хотел добиться казни Данета, но не вышло, и с тех пор оба императорских любовника жили, как тигры в клетке, и точили друг на друга когти...

– Мама! – крик оборвался за дверью, а у Мариана аж челюсть заломило. Да когда ж это кончится?! Сколько он еще выдержит? Тассо стоял в пяти шагах от него – привычное бесстрастие на толстой морде. Хватит ли жадности «пса», чтобы пойти против хозяина? Ради одной лишь задницы Эвника, какой бы сладкой она ни была, никто не согласится, но деньги, деньги!.. Бедняку выбирать не приходится: либо ты, головой рискуя, выгрызешь свое, либо так пахать и будешь на всяких хозяев... а ведь оставаться здесь тоже опасно. Рано или поздно про свистопляски кто-нибудь узнает, так вот златомордый-то выкрутится, ну может, еще и Льюта вытащит, а прочим – в тюрьму и потом на плаху. Или при угрозе огласки хозяин сам всех порешит: и «барашков», и «псов». Мариан бы отдал десять лет жизни, чтобы знать, понимает ли это Тассо, но мысли читать даже воронка не поможет...

– Почему не едите? Не нравится, что сестричка приготовила? Гадкие! – тонкое личико Льюта сморщилось обиженно, он всплеснул руками и склонился к ближайшему парню, нашептывая что-то, а тот угрюмо начал жевать. 

****

Конуру его уже давно не запирали, но Мариан не думал, отчего так. Все едино в галерею не выберешься, там охрана днем и ночью стоит. Он улегся на свой тюфяк, привычно пристроил цепи, скорчился и замер. И так лежал – без мыслей, без движения, пока в узкой щели под потолком не погас свет и дверь не скрипнула тихонько. В проеме стоял Эвник – Мариан узнал бы высокую фигуру из тысяч, даже в Доме теней узнает, когда у них обоих тел не будет! Приподнялся на одеяле, а рыжий быстро сел рядом и зашептал:

– Бо ушел, а меня приковать забыл. Рини, все готово! Через два дня приедет хозяин, Тассо получит деньги за службу и после вытащит нас отсюда... он сам боится ужасно! Всех боится – хозяина, Льюта, тебя и Бо. А еще Инсаар, их кары.

– Тассо тебя не слишком мучает? – Мариан как слепой ткнулся в пахнущие цветами темные волосы, сжал прядки в горсти.

– Нет... он добр ко мне... Рини, терпи, ради Матери-Природы, терпи, уже недолго! Не возражай хозяину, делай, что он потребует! Рини... вдруг... ну, вдруг не получится или... моя семья живет на Ореховой улице, дом в два ценкула, красный такой, кирпичный... а Зенон – рядом с храмом Трех Бдящих. Зенон Салюст, его там все знают, он снаряжает караваны двух гильдий. Серый дом, три ценкула... Зенон живет на третьем, а на нижних – его приказчики. Если я... запомни, пожалуйста!

– Молчи! Молчи! Не смей так думать, мы выберемся! – Мариан лихорадочно гладил Эвника по голове, а тот уже рвался из рук. Вывернулся, потер глаза и прошептал:

– Только б он меня простил...

Дверь за спиной рыжего открылась бесшумно. Хорошо смазывают петли, сволочи поганые!

– Ты все же сделал мне подарок, неблагодарный, гадкий мальчишка! – Льют провел рукой по светлым волосам, точно заигрывал. В глаза Мариану «сестрица» старался не смотреть. – Продай вас в храм детьми, вы оба не дожили б и до первого обряда, голубки. Тесперо росиет лия алит арвараих. Наши привязанности нас губят. Гадкий, мерзкий... ты подвел меня, Мариан. Я не люблю ошибаться.

Очень хотелось пригрозить. Заорать: только посмей сделать нам дурное, и я тебя убью! Не притрагиваясь, убью, как Шатуна и Иззи! Мариан не знал, правда ли то, что говорил ему Эвник, но воронка тут же подняла голову и, рассвирепев, принялась раскручиваться – все быстрее и быстрее. Но их тут двое на двадцать, а попусту грозить – подобно смерти, прикончат тут же. Обоих. Зря ты связался со мной, рыжий, бежал бы лучше один...

– Ты хорошо справился, Бо, – Льют отступил в галерею, давая возможность «псам» поднять скорчившегося на полу Эвника, – проводи радость нашу в покои хозяина, а этого – в подвал.

Процед ушел, не оглянувшись, а Бо, сердито посопев, дернул конец цепи.

****

Только дурак и слабак перед неизбежным убивается по несбывшемуся, плачет или проклинает. Умный и сильный дерется до конца. От слез и ругани Мариан удержался легко, но пока он пытался содрать с себя цепи, понимая – бесполезно, ничто не могло заставить его не жалеть. Он так и не попрощался с ним. Поздно. Хозяин его прикончит. Но если не убили сейчас, быть может, еще есть надежда, хотя б для Эвника? Больше всего Мариан боялся, что рыжего будут пытать и вытянут весь план побега.

В подвале стены и пол покрылись изморозью – не сесть, не прислониться, и пленник этому радовался. За долгие часы он глаз не сомкнул, а теперь не чувствовал усталости, только пить хотелось. Трое «псов» вывели его в галерею и поволокли в знакомый зал. И вот он – златомордый, в привычном уже высоком кресле... Так несется поток с горы, так бросается мать под копыта лошади, спасая ребенка, и летит навстречу горлу врага кинжал... мир вокруг звенел тонкими нитями... полыхал в огне, корчился от торжества и муки. Ну что, идол? Поговорим, как тварь с тварью? На нашем языке? Хозяин не шевельнулся, даже головы не повернул. Охранники стояли полукругом, и ни одного «барана»... только Эвник у столба – руки скованы над головой. Рыжий был совершенно голый, смуглое красивое тело дрожало от холода, а глаза горели. Он дернулся на лежанке, где его столько раз ломали и гнули, и, увидев Мариана, вскинул голову. Улыбнулся.

– Сокровище добывают по-разному, Рини, – вкрадчиво пропел Льют. Процед смотрел Мариану прямо в лицо, точно силился что-то передать, подсказать... ничто больше не имеет значения! Сейчас все закончится. Мариан глубоко вздохнул и приказал воронке сидеть смирно – пока. Она послушалась. Вот так! Пусть я в цепях, а у вас свободны руки, но вы шакалы, а я – царь зверей. Он засмеялся тихо, тряхнул головой.

– Если не желаешь отдать свой клад нам, отдашь ему, а мы возьмем, – кивок в сторону растянутого на лежанке Эвника, и последний вопль разума: согласись! Согласись, и вы проживете еще день, два или месяц. Купи себе и рыжему жизнь ценой его унижения и твоего скотства. Но воронка этого не желала, она хотела одного – ломать и крушить, а человеком Мариан себя больше не чувствовал.

– Рини, – ну что ты так смотришь, «Победа добра»? Мы проиграли. – Делай, что велят... мне... мне с тобой лучше, чем с ними.

Рыжий вдруг выпрямился на лежанке и плюнул под ноги хозяину. Жаль, в морду не попал! Но плевок все ж достиг цели, и воронка, повинуясь приказу, взбесилась.

– Не стану. Ну-ка, мразь золотая, иди сюда! За шкуру дрожишь?! – этот хриплый рев – его собственный голос? – Встань, сука!

Хозяин махнул рукой, и четверо накинулись на Мариана одновременно. Толкнули к креслу идола, заставили встать на колени, маска нависла над ним – драгоценные цепочки, складки дорогой ткани и черная частая сетка на глазах... воронке нипочем цепи, голод и страх... какое счастье, что она есть!

– Трусишь... ты меня боишься... тебе б только «баранов» давить, слабак! Сволочь! Мусор! Дерьмо! – он хрипел, захлебывался ненавистью, и вдруг плечо придавили, точно винным прессом. Хозяин вздернул его на ноги – они были одного роста, и теперь Мариан все видел очень хорошо... лучше, чем надо. Тьма кружилась вокруг них, и вопили, заходились воем неведомые струны. Он заорал от боли, когда воронка снесла стену, выгнулся в хватке идола и вскинул руку, защищаясь. Ладонь коснулась жесткой ткани, и Мариан опомнился на миг, а после все заволокла кровавая муть, он рванулся прочь из захвата – а маска осталась в руке.

– Имел я вас...

Кто это сказал? Прошептал задушенно или завопил во всю глотку? Неважно. Все уже было неважно, потому что в темно-карих глазах напротив Мариан видел свою смерть. И воронка видела. Знала.

Император, божественный повелитель Риер-Де, объявил Ка-Инсаар в день сбора урожая. Толпа на площади Пятисотлетия вынесла Мариана, Постумия и Линуцу с Большого Хвоста прямо под широченный мениан Сената, а на нем стояли трое. То есть, там было полно народу, но все смотрели лишь на них троих. Племянник Демента Раэла, задрав голову, пялился на тощего человека в золотом обруче – кажется, царственные Львы были больше обладателя венца. Владыка Всеобщей Меры улыбался – нет, не толпам внизу и не жреческой курии, что в полном составе выстроилась за его спиной. Рядом с императором были те, кому он дарил свои улыбки – прекрасный юноша, чьи пламенеющие на закате пряди ни с чем не перепутаешь, и зрелый мужчина в сияющем венце, что создали не руки ювелира, но сама Природа. Юний Домециан!

Удар в лицо был страшен. Златоволосый сорвал с себя остатки маски и вновь шагнул к Мариану. Еще удар и еще. Кровь заливала глаза, но он продолжал видеть...

– Лучше не надо сейчас. Еще пригодится, – Льют возник рядом, положил руку на локоть Юния, и тот опустил кулак. Они говорили о чем-то, Мариан почти не слышал голосов, лишь надрывные всхлипы Эвника, а потом Льют отдал приказ:

– Всыпьте ему как следует, чтоб не дергался больше. И в подвал.

****

– Вот же дерьмо поганое... выблядок ты окаянный... лучше б сдох, славьтесь, Быстроразящие!

Чужие руки шарили по телу – если у него еще было тело, а не какие-то кровавые ошметки. Лютый холод убивал, убивал быстрее боли в сломанных ребрах и раскалывающейся голове. Перед глазами прыгали огненные мушки, и когда человек приподнял его, Мариана вывернуло наизнанку. Лучше и правда подохнуть, чем блевать со сломанными ребрами. Лучше, лучше... по спине и бокам точно рубили топором – они ведь все вместе его били, «псы» проклятые.

– Вставай, сучонок! Цепи с ног я снял. Вставай и убирайся отсюда.

Голову будто б приклеили к полу – холодом приморозило. Мариан попытался сесть, но что-то не пускало, а потом мужик дернул за волосы, и лед сдался, и Тассо отодрал от настила его одежду.

– Идти можешь? Если нет, я тебя лучше добью. Чую, Эвник проболтался тебе, верно?

– Эвник где? – язык ему, что ль, вырвали? Почему так говорить больно?

– Бо его во внутренних покоях запер, а ты – в леднике. Отсюда выберешься – вон туда, смотри! – Тассо ткнул толстенной ручищей в сторону высокого забора. В стене чернел проем, если зрение не подводит. Отбили ему башку, да и внутри что-то... не встать... врешь, встанешь! Встанешь и поползешь. Рвота вновь согнула пополам, а когда отступила, Тассо уже волок его к проему.

– Иди и не останавливайся, тебя еще часа два не хватятся. Ты парень шустрый – выберешься. И помни: Льют с хозяином тебя прибить решили на глазах у остальных, чтоб тем дергаться и рот открывать неповадно было. Так что одна тебе дорога... а я за малым вернусь.

– Тассо, – железо привычно загремело на запястьях, когда он поднял руки и взял охранника за ворот, – если ты Эвника бросишь – под землей найду. И убью. Загрызу. Понял?

– Вот же тварь безумная! – «пес» ругнулся и оттолкнул его. – Топай, давай. Прямо пойдешь – к Санцийским купальням выберешься, там стражи сейчас полно, незаконные товары ловят. Отлежись там где-нибудь у крестьян в кладовках...

– Я знаю, куда идти, – он давно уже решил, где станет прятаться и как отсюда выбираться, благо, Санцийская дорога и окрестности Лединиума им вдоль и поперек исхожены, – помни про Эвника!

– Пшел! – тычок в спину, и ледяная земля под ногами.

****

Босые ступни вязли в промерзлых лужах, гремела проклятая цепь, а воздух пах зимой, свободой и ненавистью. Юний Домециан – стучала кровь в висках. Любовник императора – звенели тонкие нити ярости. Всесильный идол – кричало темное звездное небо. Вот и дорога, он долго шел. Долго! Позади купальни, позади Лединиум, позади дозоры стражи, что ловят таскающих мешки. А впереди – Риер-Де и рассвет, но сил нет совсем. У них Эвник! – заорал он сам себе, когда свалился ничком в покрытую инеем воду. У них Эвник, и если ты не выберешься, Тассо может обмануть, его могут раскрыть и убить обоих... Иди! Он ругался и рыдал, вытирая кровь и пену с разбитых губ, но шел. Ничего, почти так же они добирались с матерью из Тринолиты, когда поменяли обувку на хлеб – и добрались, выжили. Только зачем?!

По камням прогрохотала телега. Губы шевельнулись было позвать на помощь, и Мариан засмеялся своей глупости. Рыжий, что вырос в тепле и довольстве, мог быть так доверчив, но ты-то?! Виера учит жестоко: человек человеку враг до погребального костра, и лишь тот, кто зависит от тебя, может помочь. Он проберется в город и пойдет к Линуце – задолжал вору тридцать риров, тот, чтоб долг все ж содрать, его приютит... Огни, огни повсюду... неужели он уже добрался до стен? Быть того не может! Нужно полежать немного, а потом идти дальше, к тому ходу, по которому в город возят товары... нет, нельзя! Лежать на таком морозе с отбитым нутром – смерть. Вставай.

Мариан сделал еще несколько шагов, обдирая руки, вскарабкался на высокий дорожный вал – и увидел белые колонны. Базилика Марка Лорки? Точно! Еще совсем немного, и он выберется. Нога подвернулась неловко, а цепь точно тянула к земле, и он растянулся на камнях. Они были теплые, даже горячие... Не ходи в город, не ходи. Кто сказал это? Не ходи в ловушку, там плохо, там – гибель. Воронка... жива, окаянная! А ему казалось, что Юний все из него высосал, а «псы» остатки забрали. Но жалкие овчарки не умеют отбирать жизнь и силу, а с хозяином он еще поквитается. Камни точно держали его, не давая встать, от них шло тепло, тянулись нити, и он ухватился за них – иначе не выжить, долдонила воронка. Он пил и пил, а сознание уходило... и кружились огненные всполохи. А потом из стены пламени проступили его черты.

– Мне кажется или на нем цепи? – у него красивый голос – глубокий и мягкий, будто гладит по лицу. Дрогнули губы, любимые губы...

– Кто ты? 

Пошел прочь, злой дух! Не отбирай у меня, не надо! Пожалуйста! Не уходи... Мариан коротко вскрикнул, когда черная туша закрыла от него лицо единственного. Нужно сказать – ведь ему можно! Потому что, если нельзя, тогда кто же узнает?!

– Юний, – имя врага застыло комом земли во рту, – Юний Домециан. Слышишь?! Убей его! Ты можешь! Ты все можешь, ведь ты давно умер, а в Доме теней нет прошлого и будущего, и все подвластно...

Его любимый поправил плащ на узком плече, тем жестом, что тысячи раз виделся во снах и мечтах. Вскинул подбородок, прищурились жестокие лисьи глаза:

– Носилки. Мои носилки, – у него были короткие волосы, а здесь... густая волна под капюшоном... как же так?! – Носилки сюда, – взмах руки, нетерпение в голосе, и он склоняется ниже:

– Повтори. Быстрее! – это обман. Его вновь обманули, как обманывали всегда. Жизнь полна лжи и пустых обещаний. Мариан поднял руку и оттолкнул любимое, лживое лицо, оставив в четких, чистых чертах кровавый след.

Вилла Анрада

– Я буду ездить сюда чаще. – Свежим прохладным утром все кажется возможным. Данет было одернул себя, но безуспешно. Ему хотелось выскочить из купальни – как есть, прямо нагишом – и, ощутив на коже ожог мороза, умыться чистой водой. Жаль, в Риер-Де не бывает снега… А потом пойти в горы и бродить там до одури... посмотреть на храм... но только снаружи. Когда-то, давным-давно, он узнал от наставников великую тайну: поклоняться Инсаар лучше всего не в храмах, но на открытом воздухе, предпочтительней – в лесу или вблизи воды. А еще Ненасытным люб огонь. «Вот только, – кривил тонкие губы наставник Бореадос, – мы должны внушать неразумному стаду людскому, что без посредничества нашего не получить милости от Быстроразящих». Хорошо бы вдруг Доно захотел съездить в горы… Данет оглянулся на развалившегося на спине Корина – стратегу явно не было холодно, даже покрывало сбросил – и решил не говорить о своих мечтах, не то Доно может подумать, что хозяин хочет отделаться от гостей. И все равно Данет упрямо продолжил:

– Найду хорошего управляющего, Анрада нуждается в лучшем присмотре, – и замолчал. Едва Кладий испустит дух, остеру станет не до вилл и не до гор, да и любовные утехи останутся в прошлом. Феликс улыбнулся – жесткие губы сложились как-то по-особенному, и вмиг захотелось прижаться к ним своими.

– А меня станешь приглашать?

Данет ответил прежде, чем осмыслил:

– И я сам, и мое имущество всегда в распоряжении благородного Корина.

Стратег быстро перевернулся на живот. Черные глаза казались сердитыми.

– Из тебя эту лизоблюдскую манеру нужно выбивать ремнем? Или… – Феликс рывком подмял его под себя, навалился сверху, и Данет выругался по-остерийски. Ему и без того все утро, пока они приводили себя в порядок и ели простой завтрак, наспех приготовленный сторожами виллы, хотелось продолжения. Твердая плоть прижалась к бедру – Доно сам хочет его, следовало дождаться поощрения, а не показывать стратегу, до какой степени тот желанен… Данет поерзал под тяжелым телом и прикусил губу: собственная потребность в телесной любви давно не жалила стыдом. Если б только он хотел кого угодно, но не Донателла...

– Можешь и ремнем, благородный, но что, если сочетать наказание и воспитание? 

Доно засмеялся. Крепко обнял за плечи и ткнулся головой в грудь – слегка вьющиеся пряди защекотали кожу. Данет протянул было руку, чтобы дернуть Доно за вихор, и тут же опустил. Неизвестно, как аристократ расценит такую вольность. Донателл должен быть доволен им – каждый миг, каждый час, в этом залог успеха.

– Как же можно сочетать несочетаемое? – удивительные вещи говорит Феликс! Юний бы с ним не согласился. Выпороть игрушку, а потом нагнуть – самый действенный прием воспитания покорности. Однажды Домециан так и сделал, потому что Кладию захотелось чего-то необычного.

– Все в твоих руках, – промурлыкал Данет, – и я тоже…

Он слегка выгнулся – так, чтобы Феликс ощутил его желание, и пах мигом налился тяжелым жаром. Кажется, Доно предпочитает на ложе непринужденность. Нет ничего лучше тщательно продуманной простоты, я быстро найду, за какие ниточки можно дергать тебя, покоритель «тигров»! Данет развел колени в стороны, огладил литые мускулы на загорелых плечах и вздрогнул – требовательные губы прижались к обнаженному животу. Данет со стоном положил ладонь на черноволосый затылок. Такое сочетание игры и правды было б восхитительным… если б он играл не с Корином. Почему так произошло? Отчего именно тот, кого Данет не желал видеть рядом ни за какие блага, единственный способен добиться верховной власти? Нелепо задавать такие вопросы, ты сам выбрал Феликса – поставил на него, и вы оба должны выиграть. Но каким прекрасным было бы сегодняшнее утро, утро надежды и новых планов, в постели не с бессильным безумцем, но с сильным мужчиной!.. если б этим мужчиной не был Везунчик! Отвратительно... Унижаться именно перед ним, лебезить и стараться понравиться... Что же делает этот сумасшедший?! Феликс поднял голову, прищурился со смехом, а потом обнял губами плоть Данета. Удовлетворенное желание придавило вольноотпущенника к ложу, и следующие мгновения он едва ль соображал, что творит… вот только налившееся кровью естество разбудило и боль вчерашнего соития. Ничего, он потерпит. Проклятье! Все равно хочется… Совершенно забывшись, он вцепился в ладонь Доно, лежащую на его бедре, и потянул к своей промежности. Едва пальцы коснулись воспаленного входа, остер сжался, но, мотнув головой, заставил себя расслабиться. Как бы ему сейчас пригодилась помощь бога Шарафа и Амалу! Лейри умел исцелять такие раны в один миг. Данет даже пробормотал по-кадмийски короткий гимн Владыке семени, но Феликс уже убрал руку:

–  Дани, нет… после… когда заживет.

У него не было сил вдумываться и вслушиваться, потому что Феликс продолжил ласку. Когда горячее семя испачкало губы любовника, Данет едва удержался от стона.

– Данет, – Доно, обняв его поперек все еще содрогающихся бедер, прильнул щекой к животу и смотрел с непонятной горечью, – не возвращайся в город. Не езди к Кладию.

– Но я не могу, – Данет старался отдышаться и понять: чего, наконец, хочет имперец? Если он хочет трон, то странную выбирает к нему дорогу – просит свои глаза и уши в стане врага отказаться от разведки. – Дня три назад я отошел по делу, а когда вернулся, император пригрозил казнью, если я оставлю его опочивальню без разрешения еще раз. Правда, после он разрыдался и принялся осыпать меня упреками, но поверь мне, благородный: Кладий под горячую руку способен на что угодно, –  спасешь ли ты меня от ямы с собаками и крючьями, благородный? Вероятно, так же, как спас от рабства! – И потом, разве тебе не нужно знать, что замышляют носящий венец и Юний?

– Такой ценой – не нужно, – хмуро бросил Феликс и сел на ложе. – Хотел показать тебе кое-что, но прежде поговорим о важном.

Стратег встал, набросил на себя льняную рубашку, а Данет в немом изумлении смотрел на него. Вот как? Он заставил кончить его, остерийскую подстилку, призванную доставлять наслаждение, но не пожелал кончить сам? Угрюмое, замкнутое выражение лица имперца не оставляло сомнений – в его голове о любви нет ни единой мысли. Вольноотпущенник усмехнулся, приподнялся на лежанке. Легко ухватил Феликса за полу туники и, вздернув вверх ткань, быстро коснулся языком – там, где бедро пересекал старый, уже побелевший шрам.

–  Данет! – кажется, стратег сердился. На что же? – Послушай меня!

Доно перехватил его руки, сел рядом:

– Вероятно, не пройдет и года, максимум двух, как мне придется уехать в Сфелу. Стану ли я воевать с «тиграми» с венцом императора на голове или бляхой претора на груди, не суть важно сейчас, но отбросить их от рубежей империи я обязан. Претор Сфелы уже стар, он отчаялся получить поддержку из столицы, и мы бы не остановили жадных варваров, не случись чудо. Пока «тигры» притихли, но армия на грани бунта, в столице Риер-Де о том мало кто подозревает. Легионеры лет семь толком не получали жалованье, жили плодами грабежа и тем, что нам удавалось достать. Я оставлю тебе свитки, позволяющие изучить положение. Прежде всего, я хочу, чтобы ты продумал, как можно обеспечивать армию Сфелы исключительно средствами самой провинции, а после – сделать ее по-настоящему доходной. В условиях потери Лонги и временной потери Кадмии мы не можем позволить себе потерять еще и Сфелу и не можем допустить, чтобы богатейшая провинция не приносила прибыль. Ты подумаешь?

Данет кивнул. Потом украдкой облизнул губы и еще раз кивнул. Стратег предлагает ему дело, на которое не способен весь Сенат?

– Уверен, тебе, сумевшему основать торговый союз с теми, кто считается лютыми врагами империи, такое дело будет не только выгодно, но и интересно. И еще…

– Выгодно? – так с ним еще никто не говорил, никогда...

– Ну конечно же! – Феликс словно бы смягчился, легко растрепал его волосы и закончил с солдатской грубостью: – Или ты воображаешь, будто для меня Данет Ристан – всего лишь узкая попка и чудесное личико? Нужно быть полным глупцом, чтобы думать так! Ты станешь получать доход с тех эмпорий, какие тебе удастся создать… но до моего отъезда ты должен решить. Как бы ни сложились обстоятельства, ты уедешь со мной.

Ярость вскипела мгновенно, неудержимо.

– Я тебе не… Не слишком ли ты торопишься? Император еще жив, – хвала духам песка, ему удалось удержать необдуманные слова! Но как же Феликс посмел?!

– Что ты хотел сказать, Дани? «Я тебе не раб», не так ли? – Доно нехорошо прищурился. – Разве желание видеть тебя в безопасности – преступно и ужасно? Я не желаю, слышишь ты, не желаю, чтобы сморчок и Юний касались тебя! Чтобы они могли причинить тебе какое-то зло!

Черные глаза горели, а пальцы стратега сжались на его локте. Чудесно. Все именно так, как он и хотел. Донателл купился на хлопанье ресницами и россказни о подстерегающей всюду опасности и не допустит, чтобы его игрушке причинили вред – этого требует гордость аристократа или инстинкт ревнивого собственника. Остер улыбнулся – намеренно жалко, растерянно.

– Как только Кладий умрет, я уеду. А до того позволь мне быть полезным тебе, благородный Корин, – да-да, стану я докладывать тебе, Везунчик, о том, что тебя не касается. Юний – мой враг, и как я буду воевать с ним – только мое дело. А еще я хочу дождаться и шепнуть на ушко разлагающейся мокрице: ты всегда был мне омерзителен, милашка Кло, сдохни! – и это тоже не касается тебя, благородная сволочь. Мне больше не шестнадцать лет, и ты будешь заблуждаться насчет подстилки ровно столько, сколько это будет мне выгодно.

– Говорить с тобой – все равно, что с глухим, – Доно вновь встал, по-военному быстро одернул складки одежды. – Так я велю принести тебе свитки с расчетами?

Не успел Данет кивнуть, как Феликс вышел, хлопнув дверью.

****

Они уезжали вечером следующего дня. Первым – отряд Феликса, а после Данет со своими коммами. Остер вошел в конюшню и остановился возле денника Игруньи, веселой кобылки, которую нашел ему Шараф для тайной поездки на виллу. Расставаться и с лошадью, и с Анрадой не хотелось мучительно. Вернуться в город, вновь надеть на себя ярмо… и все-таки, какими чудесными были прошедшие дни! Феликс злился на него не более пары часов, за это время Данет успел бегло изучить донесения о торговых делах Сфелы – по правде говоря, о торговле там не было и речи, скорее, тамошние купцы занимались грабежом и защитой своего добра от оного! После непонятное настроение стратега сменилось, и он, ворвавшись в спальню Данета, буквально силой вытащил его на воздух, заявив: оба они бросили дела не для того, чтобы сидеть в доме! До ночи они носились по окрестным горам и остановились переночевать на окраине пастушьей деревушки. Данет с наслаждением выпил парного молока и завернулся в покрывало, но Феликс улегся рядом с Шарафом – ближе ко входу. Утром стратег был весел и спокоен, но остера не оставляло ощущение, что тот наблюдает за ним с настойчивой жадностью.

И вот сейчас Феликс уедет. Уедет… а в городе может ждать смерть, вообще все что угодно.

– Не держи на меня зла, Дани, – стратег встал за спиной. Игрунья всхрапнула, прижала уши – чуяла, что рядом вот-вот разразится гроза. Воздух пах свежестью и… похотью.

– Я задел тебя, но… проклятье, Данет, мне всего лишь нужно спать спокойно! Не могу думать, что они делают с тобой…

Теплые губы ткнулись в затылок, и Данет ответил нарочито грубо:

– Ни отростка козлиного не делают. Кладий ноет и спит, а Юний стережет его, точно наседка, – так хотелось втиснуться в тело человека позади себя, напиться его силой, чтоб не забыть... Данет чуть приподнялся на носках, выгнул спину. О, он хорошо знал, как сейчас выглядят его ягодицы даже под дорожной туникой. Неужели Феликсу не захочется отведать?

– Тебе… легче? Зажило?..

В голосе Доно – растерянность, неприкрытое вожделение. Данет засмеялся хрипло и кивнул, а потом завел руку за спину, обхватывая член любовника поверх жесткой ткани. Феликс вмиг задрал ему тунику, и заколотилось сердце прямо в горле... закололо ладони... и чтобы хоть немного сдержать дрожь, остер схватился за деревянную перекладину. Обернулся – благородный Корин положил обе ладони на призывно приподнятые полушария и смотрел, как под гладкой кожей перекатываются мускулы. Потом положил одну руку на поясницу, а вторую – вниз, поддерживая подрагивающие ягодицы, и пробормотал:

– Мне снилось… как ты стоишь так передо мной… Данет! – о, ты еще не все видел, благородный. Остер чуть расставил ноги и наклонился вперед, жадно следя за каждым движением Феликса. Он не желал ничего упускать! Вот так… верно, Доно, давай! Корин сжал его плоть, явно наслаждаясь упругим теплом. Недаром все же поэты Риер-Де сравнивали ягодицы Данета с плодами какого-то изысканного дерева, кое якобы цветет раз в двадцать лет, но зато в пору цветения мимо него невозможно пройти, не извергнув семени...

– Сено, – помутневший взгляд Доно зацепился за внушительную охапку в углу: он хоть и трясся от желания, но способности понимать, где находится, не потерял. Феликс подтолкнул любовника к сеновалу и расстелил плащ на пахучей мягкости. Осторожно помог Данету лечь и тут же содрал с него набедренную повязку. Ничего не требовалось изображать – Данет не сомневался, что сейчас с него можно лепить процеда, истекающего соками страсти, и даже зубы оскалены… желание свело бедра, когда Доно вновь взял его член в рот. Лизнув несколько раз покрасневшую плоть, Доно смочил пальцы слюной и осторожными круговыми движениями принялся ласкать напряженные мышцы… вот палец толкнулся внутрь, и на головке выступила влага. По правде говоря, настолько готовым к соитию Данет ни разу себя не чувствовал – ни разу в жизни. Гладкие, когда-то отлично приученные принимать мужчину и доставлять ему удовольствие, стенки его нутра сжимались с частотой ударов сердца. А когда Доно нащупал «горошину экстаза»… да пошли они, эти поэты, ничего они не понимают, ибо стонут под мужиками лишь в своих мечтах! Никакая не «горошина»… разбухло все и пульсирует, а член прилип к животу. Остро, жестоко, мучительно хорошо… Феликс приподнял его ноги, развел широко и вошел – лишь самую малость, но Данету безумно нравилось это чувство: литая плоть в нем, что утверждает свои права, вот-вот раздвинет стенки и прижмет, придавит ноющую нетерпением проклятую «горошину», заставит ее пульсировать еще чаще, еще острее. Тугое, властное заполнило его собой, и он рывком приподнялся на заведенных за спину руках – так глубже. Доно тяжело дышал, а над верхней губой выступили капельки пота… мучительно хотелось слизнуть, попробовать на вкус, но не дотянуться. Ну же, Доно… пожалуйста!

Феликс сжалился над ним – и над собой тоже! – и двинул бедрами. Жгут вертелся, как будто его поджаривали, да это так и было, и дарил что-то огромное и благодарное им обоим. Данет еще слышал ржание Игруньи почти над ухом, еще чувствовал, как впиваются в спину сухие травинки, но ничто уже не имело смысла. В нем точно злой дух поселился, и от толчков плоти, каждый раз касавшихся болезненно и сильно нывшей мужской сути, он сам сошел с ума. Член наливался неумолимо, а ведь так хотелось растянуть подольше!.. Сдавшись, Данет обхватил себя рукой, запрокинул голову. Потолок качался, грозил рухнуть, и пусть, пусть!.. Феликс растянулся на нем, одной рукой вцепился в плечо, а вторую подсунул под ягодицы и, засадив до упора, кончил с протяжным стоном. Содрогание крупной плоти, тугая струя семени… Данет неосознанно рванулся, сжал член внутри себя, и липкая влага испачкала ладонь. Феликс потерся лбом о его плечо, потом вытянул руки вдоль тела и, крепко обхватив бедра любовника, натянул Данета на себя – вдавливаясь еще не потерявшей твердость плотью в неостывшее нутро. Данет охнул и сам подался навстречу. А потом в тишине, нарушаемой лишь храпом Игруньи, Доно прошептал:

– Обещай мне хотя бы, что позовешь, если… если все изменится. Вдруг Юний поймет, чем ты занят. Обещаешь?

И Данет кивнул – раньше, чем слова дошли до его сознания.

Площадь Великих Побед

Свитками, требующими ответа, можно было завалить всю долину между Санцией и Лединиумом, но Данет отложил стилос и лениво развалился на лежанке, вслушиваясь в слова седобородого человечка. Сколпис мог бы и не стараться подражать абильским мудрецам – растительность на подбородке у него выходила довольно чахлая, как и у всех ривов. Удивленный новой мыслью, вольноотпущенник перебил ученого, длинно, хотя и интересно, повествовавшего о драгоценных им с Луцианом гусеницах:

– Скажи-ка мне, любезный: отчего трезены, лонги и келлиты, а также абилы могут похвастаться густыми усами и бородами, но ривы и остеры вынуждены брить щеки, чтобы не смешить людей? – никому другому он не задал бы столь бестактного вопроса, но Сколпис воспринимал любое слово всего лишь как повод для раздумий и рассуждений.

– Разве не знаешь сам, о роза садов империи? – ученый чуть тронул себя за хилый «кустик», болтающийся на груди, затеребил седые пряди. – Бритое лицо – признак утонченности и чистоты и спасение от паразитов, что немаловажно. Достижения, на кои оказались способны лишь люди просвещенного народа ривов, а варвары никогда не сподобятся…

Сколпис бросил теребить бороденку и едва ль не носом уткнулся в складки сумы, висевшей у него на поясе. Никогда не поймешь, шутит ученый или говорит серьезно.

– Да, но теперь варвары тоже весьма охотно бреются, – возразил Данет, бессознательно отодвинув свиток еще дальше. – Луциан рассказывал мне, что видел куда больше лонгов с чистыми лицами, чем украшенных растительностью. Хотя келлиты и трезены все еще зарастают волосом. Говорят, привычку скоблить щеки в дружине начал насаждать Север Астигат, он ведь служил в консульской квестуре и, должно быть, оценил преимущества,

Писать не хотелось, хоть убей. Можно было позвать писца, но такие послания требовали личного ответа. Кто виноват, что сладкая истома во всем теле мешает думать и хочется болтать о пустяках?.. Даже легкое саднящее ощущение в заднице не раздражало, напротив. Данет немного сдвинулся на лежанке, закинул руки за голову и едва удержал сытый, удовлетворенный вздох. Утром он, рассматривая себя в зеркале, заметил небольшие светлые синяки на ягодицах – и отчего-то обрадовался. Доно оставил на нем свою печать. Смешно. Точно мальчишка, дорвавшийся до первого после обряда соития…

– Если так, то Север Астигат, подобно всем молодым, принимает показной блеск за истинную пользу, – Сколпис вытащил из сумы какой-то бурый… ошметок?.. и задрал остренький нос, – Мать-Природа ничего не делает зря. Прежде чем исправлять якобы допущенные ею огрехи, следует подумать. Ривы и остеры издавна живут в теплых, даже жарких краях, где лишняя растительность служит лишь помехой. В густом волосе плодятся паразиты, при малом количестве воды за ним трудно ухаживать, да и походи-ка с густой бородой под палящим солнцем! Потому Натура и не наделила южные народы способностью отращивать на лице внушительные заросли. Другое дело – холодный климат Лонги и еще более суровый – земель трезенов или Бринии. Там борода служит источником тепла в морозные дни и ночи, а если за ней ухаживать, то на холоде вши плодятся куда как меньше.

– Но как же абилы? – поддел ученого Данет. – Они живут в еще более жарких местах, чем мы с тобой. У меня борода никогда толком не росла, брился впервые лет в двадцать…

– Я тоже, – спокойно возразил Сколпис. – Не забудь, что абилы родом из чудесной земли, совершенно не изведанной. Никто, даже они сами, достоверно не знает, откуда они явились к нам, чтобы поселиться на берегу Теплого моря. Вероятно, в месте их прежнего обитания были суровые условия.

– Мне очень нравится способ, каким ты выстраиваешь цепочку умозаключений, – протянул остер. Совершенно не время заводить этот разговор: в приемной ждали два сенатора, гонец из Тринолиты с важными новостями, стол загромождали свитки, а поверх груды красовались императорские Львы. Письмо, перебеленное личным писцом Кладия, пришло в дом остера еще два дня назад. Повелитель извещал свою «несравненную радость», что благодаря заботам лекарей и неусыпным мольбам его возлюбленных почти поправился и ждет Данета к ночи.

– Мне снятся кошмары, – все же лучшего момента не будет, – будто бы некая… сущность… –  Данет замолчал. Как назвать проклятую, страшную мерзость? – Будто какая-то сила высасывает из меня жизнь. 

Сколпис осмеет его и, вероятно, будет прав.

 – Каждый раз я не могу выбраться из бездны и, просыпаясь, не верю, что жив. Будто некое пространство, совершенно… пустое… и невероятно, чудовищно голодное, жаждет, чтобы его заполнили.

Ученый шевельнул кончиком носа, точно породистая собака, каких выращивают для охоты:

– Как давно это длится?

Ответить правду? Тогда Сколпис вынесет вердикт еще быстрее! Не надо было говорить.

– Давно. Мне кажется, это было всегда. Но самое странное случилось недавно: кошмары прекратились. Я начал засыпать без… без нара. Не смотри на меня так понимающе, мудрец. Если не можешь глаз сомкнуть из ночи в ночь, станешь глотать и яд, а нар употребляют многие.

– Хочешь сказать, никто еще не умер? – ученый хихикнул. – Ты заблуждаешься, и я уже об этом говорил. При многолетнем употреблении нар вызывает разжижение крови, тяжелые последствия для тех органов, что отвечают за пищеварение, а после – помрачение рассудка. Я видел умирающих от нара людей – это были бессмысленные куски мяса, мечущиеся в куче собственных нечистот.

Остер лишь фыркнул:

– Я тоже видел, но мне далеко до столь плачевного конца.

– Не знаю, прекраснейший, не знаю. На месте твоего нового возлюбленного я взялся бы за плеть и запер бы тебя так, чтобы ты не мог добраться до вожделенного зелья – пока еще не поздно. Разумеется, если ты ему дорог, но как может быть иначе? Любой, взглянув на поистине божественные изгибы твоего тела, сойдет с ума от страсти и ревности.

Данету стоило огромных трудов сохранить на лице невозмутимое выражение:

– Нового возлюбленного?

Феликс уже не единожды говорил, что недоволен его пристрастием к нару. Последний раз – в той самой деревушке в горах под Лединиумом, где они остановились на ночлег. Стоило Данету отправить в рот первый кубик, как стратег принялся ворчать не хуже Шарафа.

– У меня ровно один возлюбленный, – твердо продолжил вольноотпущенник, – думаю, тебе, как и всей Риер-Де, о сем прекрасно известно.

– Странно, – ученый поднялся с низкого бронзового табурета у ног остера и заковылял к столику с вином, – в бытность мою медикусом приюта для ветеранов мне доводилось слышать рассказы о схожих ужасных снах – и всегда от молодых мужчин, при взгляде на которых рука сама тянется под тунику. Те, в чьей крови горел пожар Любви, но по каким-то причинам не могущие успокоить пламя в ответном костре, обретали покой, заводя себе подходящего возлюбленного. Другими словами, недостаток телесного пыла вызывает своего рода болезнь…

– Жрецы сказали бы: недостаток служения Инсаар, – перебил Данет. Неужели его кошмары объясняются так просто? Если Сколпис прав, то Феликс вылечил его… безусловно, с Кладием он не мог «успокоить пламя», а сны, в которых бездна тянула к нему лапы, продолжались лет пять.

– Что понимают эти закостенелые невежды? Нелюди тут совершенно ни при чем. Мужчины так устроены, что некие волокна и сгустки в наших телах ищут соприкосновения со сходными – в телах таких же сильных мужей. Воссоединяясь, оба насыщаются и обретают покой – духовный и телесный. Отступают болезни, проясняется сознание, и все кругом поет и радуется. Ты испытываешь нечто схожее, господин Данет?

– Пожалуй.

О, да ученый в пять минут наговорил на две казни и сто лет тюрьмы! Смелый человек.

– Только не думаешь ли ты, что слова твои – есть великое кощунство? Лишь Быстроразящие обладают властью над нашими телами и духом, лишь им одним подвластна мощь, кою дает обряд.

– При чем здесь Ка-Инсаар? – Сколпис пожал плечами и отхлебнул из кубка. – Прости, я вечно забываю, что ты – выкормыш жрецов, а в Остериуме так кичатся своей избранностью и приближенностью к подлинному пониманию Инсаар... Нелюди – тоже часть Натуры, и они не могут подчиняться иным законам, нежели все смертные существа. Очевидно, в их телах есть такие же сгустки и волокна, позволяющие добывать необходимое для собственного насыщения. Входя в мужчину, нелюди будто бы соединяют разорванное, но точно так же поступают и люди. И нет разницы, с посвящением или без проводится сия процедура – потребности и возможности наши всегда одинаковы.

– Ты рассуждаешь, как сухарь, давно не видевший на своем ложе молодой страсти, – засмеялся Данет. Не спорить же всерьез с этим святотатцем? Власть Инсаар над мужчинами вечна и нерасторжима! Эту истину Данет усвоил от своих наставников и не находил опровержений. Быстроразящие просто сжалились над ним и дали возможность отдохнуть от кошмаров…

– Возможно. Но ты-то полон Любовью и можешь судить сам, если снимешь шоры с глаз. Господин Данет, мне пора идти, я и так отнял у тебя много времени, позволь задать вопрос…

Дверь открылась бесшумно, и вошедший Амалу поклонился от порога:

– Сенар, благородный Вителлий Каст просит срочной встречи. Говорит, дело важное и не терпит отлагательств. Пустить его в обход других посетителей? – Амалу выглядел совершенно довольным, и Данет еще раз порадовался безошибочности своих суждений. Все коммы знали о связи хозяина с Феликсом, но молодой кадмиец словно б обрел второго господина и относился к стратегу с подчеркнутым почтением.

– Веди его. И, Мали, хочешь поехать в лагерь летусов сегодня? – Кадмиец нашел среди феликсовых парней хороших друзей, и только верность господину удерживала его от поступления в корпус. Амалу просиял темными глазами и еще раз поклонился. Складки занавеси выпустили комма и вновь улеглись на место.

– Что ты хотел сказать, мудрец? – Сколпис вместо ответа протянул ему раскрытую, будто б выбеленную временем ладонь, и Данет с некоторым подозрением уставился на тонкую белесо-желтую «лепешку». – Какая гадость!

– Не суди столь опрометчиво, – сухонький носик ткнулся чуть ли не в центр «лепешки». Данета передернуло: сверху пакость была покрыта каким-то скользким налетом. – Потрогай. Сразу виден жреческий подход к обучению! Ты нелюбопытен к тайнам Природы и везде ищешь лишь догмы…

Немного разозлившись на пренебрежение к мудрости его наставников, вольноотпущенник ткнул пальцем в середину «лепешки». Странная масса слегка пружинила.

– Что это, во имя Неутомимых?! – впрочем, он уже понял. Вот на что потрачены его деньги и три жизни.

– Перед тобой шелк. Первый имперский шелк, о прекраснейший! – Сколписа мало просто казнить! Данет выразительно посмотрел на свою домашнюю тунику из белого абильского шелка, а потом перевел взгляд на мерзкую «лепешку» на ладони ученого. Но сухонький коротышка не смутился:

– Чтобы масса сия стала походить на твою бесценную одежду, мне потребуется еще полгода. И большое крытое пространство. Ты можешь выделить мне место, где поставить около пятидесяти чанов и перегонных кубов, господин Данет? Если нет, давай сразу бросим эту затею.

– Моя вилла Анрада тебя устроит? – не годится отступать на полпути, верно? Но с каждым днем остер все меньше верил, что затея с шелком удастся. – Отчего же Луциан не сообщил мне о новых, хм, успехах?

– Благородный Валер, подобно всем аристократам, никогда не признается в интересе к столь низменным вещам, как торговля плодами трудов каких-то там гусениц. Но он был очень рад успеху. А это действительно шаг вперед, даже если ты по невежеству своему не способен понять. С благодарностью принимаю твое разрешение, – ученый сноровисто запихал «лепешку» обратно в суму и двинулся к выходу.

– Бери Анраду. Только не вздумай разводить червяков в бассейне! – крикнул вслед Сколпису Данет. Отлично, он сможет ездить на виллу чаще, и кто знает, не понадобится ли ему вилла для тех же целей, что и в прошлый раз? О его связи с Феликсом наверняка болтала вся столичная верхушка, но сплетни – не самое страшное. Кладию он может соврать что угодно... но то же самое может и Юний. Опасность заключалась в том, что остер никак не мог понять: отчего Домециан не предпринимает никаких действий? Чего он ждет?

****

Вителлий Каст имел озабоченный вид крайне занятого человека. Настолько напоказ озабоченный, что Данету захотелось, отбросив все уловки, прямо спросить плута: сколько денег на этот раз ему нужно и что он даст взамен. С другой стороны, честность способна сберечь время, но отнюдь не деньги.

– Я примчался к тебе сразу после заседания Сената, мудрый Данет, – Вителлий даже шумно задышал для пущей убедительности. Он врал, разумеется:  заседание закончилось около двух часов назад, а на лошади – подражая военным, Каст не пользовался носилками – от площади Пятисотлетия до площади Великих Побед полчаса езды. Вольноотпущенник не преминул ввернуть:

– Но на бегу ты не забыл промочить горло в какой-нибудь таверне, благородный? – странно, но Каст именно своей неприкрытой плутоватостью вызывал симпатию. Вителлий не корчил из себя «гордого рива»… точнее, корчил лишь для дела.

– Сейчас не время для шуток, Ристан, – огрызнулся Каст и без приглашения уселся на соседнюю лежанку, а Данет с непонятной тоской взглянул в окно – за неплотно прикрытыми занавесями садилось солнце. Кладий поправляется… если, конечно, не выдает желаемое за действительное. А раз носящему венец стало лучше, то Данета ждет очередная попытка совершить «Великое чудо». Император просто глупец! Будь у него хоть капля ума и благодарности, он заперся бы в своих покоях с Юнием и никого больше бы к себе не допускал. Помешался Домециан или нет, а все же он оказался прав: общество Юния вылечило императора, тогда как в присутствии посторонних ему делалось хуже.

– Чего ты хочешь? – Данет устало провел рукой по лицу. Он поедет во дворец и вновь отдаст свое тело во власть грязи и невыразимой безумной пошлости… сотрет чудесное ощущение полноты, что оставил Феликс, утопит его в нечистотах. Как же так?.. Остер сжал зубы и поспешил безжалостно растоптать подлую, трусливую мыслишку. Все верно, сейчас не время для шуток и слабости. Если он хочет выиграть, то не должен быть столь щепетилен.

– Сегодня Друз потребовал расследования деятельности военного префекта, – отчеканил Вителлий. – Кассий не поддержал его, не поддержал и Сатурнин, но остальные в партии военных оказались солидарны с Друзом. Ты понимаешь, чем это пахнет?

– Феликс был там, в Сенате? Он знает новость? – резко перебил Данет, а Каст пожал плечами:

– Сенатор Корин не присутствовал на заседании. Я не решился беспокоить его в столь трудное для армии время, пошел прямо к тебе. Мы всегда понимали друг друга, Ристан...

Ну еще б не понимали! Доить Феликса весьма затруднительно даже для потомка Диокта. А вот императорского любовника – в самый раз.

– Ты можешь перебить требования Друза и устроить, хм… отменный балаган в Сенате?

Интересно, какую цену запросит Вителлий?

–  Могу, – медленно протянул Каст, – но для этого мне кое-что потребуется.

Внезапно плут встал и шагнул к Данету. Остеру захотелось отшатнуться, но как оказалось, аристократа интересовало всего лишь вино. Рука с двадцатью четырьмя коваными завитками на запястье потянулась к бутылке, пальцы обняли горлышко.

– Неужели мой братец сам присылает тебе гестийское? – вкрадчиво произнес Каст. – Илларий никогда не умел подлаживаться к неизбежным обстоятельствам и не мог вовремя промолчать. Знаешь ли ты, что всю нашу семью едва не вырезали при восшествии на трон драгоценного дядюшки, и все из-за Лара! – аристократ оскалил зубы в злой ухмылке. – Представь себе, этому сопляку не было и шести, а мне сравнялось девять, но и взрослым мужам не пришло б в голову ляпнуть то, что заорал Илларий прямо в лицо преторианцам и новому императору. Он сказал: «А где же дядя Туллий? Это же Курносый Нос – император Риер-Де!» С ума сойти можно… преторианцы тогда едва не прикончили всех нас. Мне кажется, именно с тех пор я ненавижу Лара…

Кровь на мраморе, кровь на доспехах, не остывших после резни. И зеленый от страха Кладий, раз сто обмаравшийся за ту ночь… должно быть, так это выглядело… и ребенок, единственный среди безумцев и скотов, посмевший назвать все своими именами.

– Неудивительно, что ты ненавидишь своего брата, благородный, – холодно отозвался Данет, – каждому свое. Кому – слава на полях сражений и венец протектора, а кому – мелочные интриги на алых коврах и рука, гребущая в чужих карманах.

Вот так. Он сам недолюбливал Иллария, но до чего же сладко поставить на место хотя б одного из этих напыщенных сволочей!

– Слава и венец? Лар всем обязан вначале консулу Максиму, а затем союзнику-варвару! Ты не разбираешься в войне, Ристан, но даже ты слыхал о тактике Астигата! Север – военный гений, все это говорят, а Илларий прячется за спиной Заречной! Варвар обставил его, взял Гестию и вынудил заключить союз, а теперь Предречная процветает, а мой братец правит лишь благодаря незаконным монетам, кои чеканят из золота Астигата. В имперской Лонге отродясь золотых рудников не водилось…

Как же мелочной крысе хочется, чтобы выкрикнутое было правдой! Но разве ты сам не возненавидел протектора за мелкую обиду? А ведь Илларий был прав и остается правым до сих пор – ты всего лишь подстилка… даже если страсть Феликса заставила на несколько ночей об этом забыть.

– Я ничего не понимаю в каких-то тактиках, верно. Но треть золотого запаса союза принадлежит Предречной, благородный, а самый удобный для добычи рудник находится как раз под Миаримой. На реке Веллга хорошее золото, и его много, только вот везти далеко…

– Значит, ты признаешь, что получаешь мзду от союза? Раз у тебя такие точные сведения… – Вителлий даже подался вперед, как почуявшая зайца псина; и Данет не выдержал:

– Умолкни, благородный глупец! И ты бы знал все это, если б в юности слушал менторов, а не задирал туники продажным мальчишкам. Но зачем аристократу знания и ум?

– А верно, зачем? – не остался в долгу Вителлий. – Когда есть такие, как ты? То, чего не достает самим, мы покупаем и будем покупать, а ты и все остальные – жалкие, ничтожные – будете служить нам. Вечно служить!

– Пошел вон, – равнодушно бросил Данет, – меня не интересует твой товар, шлюха. Можешь подсылать убийц, у меня сегодня как раз есть время.

Жгут внутри тела уже успел дрогнуть от сладостного видения: коммы выволакивают из его дома потомка Диокта и швыряют холеной мордой в дорожную пыль, – как Вителлий вдруг засмеялся и сел на лежанку.

– Ну, пошумели и хватит, – буркнул аристократ, – ты нужен мне, я нужен тебе.

– Смотря, что ты мне скажешь.

– Скажу, что тебе и стратегу Феликсу крайне необходима собственная партия в Сенате. Если ты дашь мне возможность надеть тогу с алой каймой, то сторонники Друза и Юния больше и рта не раскроют. Для этого нужно всего ничего: узаконить мое имущество, чтобы преодолеть ценз. Я стану сенатором, возглавлю партию аристократов – долго ль еще ей быть без вожака? – и вы с Везунчиком сможете спать спокойно, – Каст предвкушающее облизал губы. – А не то ты дождешься лишь новых покушений, но уже со стороны более умелых в таком деле, нежели покойный Камил Вестариан.

– Я подумаю, – идея хороша. Лишь занятость мешала Данету состряпать новую партию, могущую послужить недурным заслоном против интриг врагов. – Но очевидно, тебе мало просто признания законного дохода, требуемого для должности?

– Очевидно, – согласился Вителлий, – события развиваются стремительно. Еще далеко не все это поняли, но в ближайшее время власть в империи сменится, и я решил поставить на Феликса и на тебя, Ристан. С Юнием мне сложно находить общий язык…

– Он обманывает доверившихся? – сладко пропел Данет.

Темно-голубые глаза аристократа оценивающе прищурились.

– Все верно, ты меня еще ни разу не надул, – засмеялся Каст, – потому я выбираю Феликса… –  Вителлий вдруг понизил голос и шепотом закончил: –  …В качестве своего нового повелителя.

Они молчали минут пять, и слышно было, как звенит под окнами особняка ручеек. Наконец, Каст поднялся:

– Я принесу тебе проект моих действий после получения серебряного венка главы фракции. И вот еще что… в скором времени недурно будет задуматься о месте принцепса Сената, Ристан. И о части рудников моего братца в Перунии, кои он столь недальновидно отдал императору…

– Рудники ты не получишь, – жестко ответил Данет, ибо не сомневался в решении Феликса на этот счет. Так удивительно и закономерно: делить зад еще не купленного процеда! Кладий еще жив и даже поправляется, но половина столицы уже ищет себе новых покровителей. – А венец принцепса получишь лишь тогда, когда вся аристократия станет разделять твои, скажем так, убеждения относительно… изменений.

– Не вся, но приличную часть знатных родов я тебе обещаю, так и передай стратегу Феликсу. И за сим позволь откланяться, – потемневшие глаза Каста смеялись, – меня ждут великие дела!

****

Данет уже садился в носилки, когда Амалу подвел к нему человека, на чьем лице усталость дальней дороги оставила полосы из пыли и пота.

– Гонец из Перунии, сенар, – в голосе комма слышалось удивление. Данет с некоторым недоверием посмотрел на врученный ему футляр. Что за сумасшедший день! Его не было в столице всего три дня, а за это время стоячее зловонное болото пришло в движение. Больше не будет покоя, привычные правила рушились одно за другим, а на их месте выстраивались новые – это не пугало, нет. Пусть он сложит голову в ближайшие дни или месяцы, но Данет больше не мог жить так, как жил долгие годы. Не мог, и все тут! Не желал видеть куколку-императора, не желал подчиняться привычному ритуалу безумия.

– Доверенный гонец, – оскорблено поправил комма человек из Перунии.

– Кому же ты служишь? – спросил Данет, срывая печати с футляра.

– Благородному Аврелию Мартиасу, – буркнул гонец и отступил под натиском Амалу. Кадмиец поднес факел ближе, и в неверном свете остер принялся читать. Первое письмо начиналось довольно сухо:

«Позволь мне сделать то, что я давно должен был сделать, а именно:  поблагодарить тебя за спасение. Редко я встречал в соотечественниках такое благородство, какое встретил в уроженце страны, вот уже века живущей под властью более сильных соседей. Ты ни разу не напомнил мне о долге за жизнь и свободу, мудрый Данет – а многие достойные доверия не отказывают тебе в мудрости! – и потому позволь сейчас помочь тебе в ответ.

Я горячо рекомендую твоему вниманию человека, в коем вижу лишь добродетели, не свойственные его семье. Прочти свиток, писанный его рукой, и ты все поймешь. Добавлю, что знаю человека сего долгие годы и готов ручаться за его честность. Остаюсь должным тебе до погребального костра и готовым выполнить любое поручение,

Квинт Легий.

Вилла Ольвия

Близ града Тиресий».

Давно Данет не срывал печати с такой скоростью. Великий Квинт сошел с ума?

– Держи факел ближе, – раздраженно буркнул он Амалу, и вдруг жуткая мысль заставила вновь свернуть свиток. Что если во втором письме такие известия, кои не доверишь даже Мали... даже Шарафу? Не обращая внимания на удивленные взгляды коммов и гонца, остер вернулся в дом, встал под портиком, где факелы горели куда ярче, а главное – не было ничьих глаз, кроме его собственных, и развернул свиток.

«Будь силен, мудрый Данет!

Когда мы виделись последний раз, ты был всего лишь «мальчиком» моего отчима, а я – вовсе никем. Ничтожеством, во всем зависимым от воли семьи, но семья моя не заинтересована в слабых. Даже моя мать не защитила ни меня, ни брата моего».

Щуплый мальчишка с растрепанными, свисающими на глаза прядями, боящийся выйти из своих покоев, где никогда не зажигали свет. Свидетель убийства родного брата, свидетель преступления Кладия, Мелины и Юния... очередного преступления. Свидетель и жертва. Мальчик вырос и из жертвы превратился… в кого? Горькая слюна наполнила рот, но Данет продолжал читать.

«Пришла пора отплатить за годы страха и покорности и взять то, что мне положено по праву. Если потребуется, взять силой, ведь даром не дадут. Мне известно, что на власть моего отчима претендуют три человека: мой дядя Онлий Друз, Юний Домециан и Донателл Корин. Но император еще жив. Помоги устранить с моего и своего пути всех троих, и я выполню любое твое требование. Не удивляйся столь точным сведениям, мудрый Данет, у меня есть в столице глаза и уши, пусть моя родня и пальцем ради меня не двинет. Любой претендующий на трон Риер-Де прежде всего постарается устранить меня как законного наследника – я этого не допущу и намерен нанести удар первым. За смерть каждого из перечисленных, тех, кто может претендовать на верховную власть в империи, а именно:  Друза, Корина и моего отчима, я обещаю тебе награду, о которой не смел мечтать ни один остер, да что там – ни один рив! И еще: я желаю, чтобы Домециан ко времени моего восшествия на трон был жив, но лишен возможности вредить кому бы то ни было.

Ты же получишь из моих рук наручень аристократа Риер-Де, любые земли по твоему выбору и сенаторскую тогу. Ты будешь в полной неприкосновенности все время моего правления, и я охотно отдам в твое полное распоряжение торговые дела на лонгианском и кадмийском направлениях. Верь мне, мудрый Данет, ведь униженным и оскорбленным, сами Инсаар велят поддерживать друг друга. О подробностях моего плана тебе расскажет доверенный человек. А чтобы у тебя не осталось сомнений в искренности моих обещаний, я даю тебе в руки свидетельства и ставлю подпись.

Аврелий Парка Мартиас,

Милостью Инсаар Быстроразящих и Матери-Природы нашей

Император Риер-Де».

Сад Луны

Огромный парк тонул в серебряной дымке. Драгоценные вспышки на шлемах преторианцев. Росчерки голых ветвей в сиянии дворца – будто расшалившийся ребенок углем рисовал на стенах. Белые плиты – на каждую словно сыпал крошкой из своего лотка безумный ювелир. Высоко в небе – яркая полная луна. Здравствуй, жестокий владыка Ночи! Я не стану тебе молиться.

Данет распахнул занавеси своей лектики и, не дожидаясь помощи, как совсем недавно возле дома Феликса, спрыгнул на землю – прямо в серебряные объятья колдовского света. Мечты сбываются, но слишком поздно. Теперь в его воле выбрать себе господина, обязанного властью ничтожному сыну народа остеров. Нужно всего лишь выполнить приказ Аврелия: в точно установленные сроки убить Феликса и дядю нового императора и пленить Юния. И тогда – свобода, почет, привилегии... и никакая благородная сволочь больше не вытрет об него ноги. Аврелий составил неплохой план, учел большую часть препятствий, сам или с чьей-то помощью – Данет не особо верил, что Квинт Иварийский посвящен во все детали задуманного его юным другом – разработал стратегию захвата власти. Остеру оставалось лишь действовать, и он был уверен, что свою часть задуманного осуществить сможет, если их не опередят. Вот только... 

Пять лет назад, да что там, еще летом он бы согласился, не раздумывая,  разом избавиться от всех врагов, имея за спиной такую же балаганную куколку, каким был для Юния Кладий. Конечно, после Аврелий возжелал бы избавиться от бывшего союзника, коему обязан троном, но на первых порах власть Данета была бы безраздельной. А потом, обеспечивая собственную безопасность, пришлось бы просто запутать императора в каких-нибудь интригах. Все выгоды и полноту риска он успел представить, пока доверенный гонец рассказывал те самые детали... очень неплохо! Феликс счел бы такой план продуманным. Аврелий списывается с матерью и дядей, обещая им все, что они пожелают. Мелина и сам стратег клюнут на наживку, иначе и быть не может – императрица тут же вообразит, как станет править именем сына, коего последний раз видела рыдающим, запуганным сопляком, а Друз решит, что неплохо использовать племянника как прикрытие своих честолюбивых планов. Далее Аврелий покидает Перунию – якобы повидать больного отчима – и в указанном месте встречается с командирами тех десяти легионов, что все никак не выдвинутся к Кадмии. И вот здесь в игру вступает Данет. По письменному сигналу Аврелия остер подсыплет яд в питье Донателла Корина и отправит коммов за головой Друза... две смерти в одну ночь. Не нужно долго думать, чтобы представить, какой ужас и беспорядок охватит столицу. Ослабленный болезнью император и разом лишившийся поддержки Юний окажутся в полной власти врагов. Чтобы предотвратить смуту и помочь отчиму, Аврелий примет на себя командование легионами – доверенный посланец клялся, что его господин уже наладил связи с шестью командирами из десяти – и выступит к столице. Кто сможет ему противостоять? Только городская стража и летусы, ибо, если Кладий и решится приказать легионам Сфелы, Бринии и Перунии идти на помощь, они не успеют. Останется лишь пленить Домециана и подготовить убийство императора, а после ждать армию Аврелия. Кладий умрет последним, когда вымпелы его пасынка уже станет трепать ветер предместий Риер-Де.

Великолепный план. Данет улыбнулся сухими губами и приказал Шарафу принести ему воды. Сейчас он войдет в императорскую опочивальню и должен будет вести себя как всегда, притворяясь, что сердце в груди не грозит замереть каждую минуту... при таком сумасшедшем ритме ударов можно схлопотать ту же болезнь, что у Кладия. На последней площадке остер привычно остановился, проверяя, как коммы выполняют его приказ. Амалу, Каи и Золтан останутся на парадной лестнице, Белор, Вентуи и Лесар – займут черный ход. Шараф будет ждать в приемной, рядом с преторианцами в странно неуместной в Саду Луны форме – алое с золотом не гармонирует с сияющим серебром, но это цвет власти... Разве не властитель, подобный Аврелию, – венец твоих мечтаний? Достаточно молодой, чтобы им можно было управлять, и достаточно вкусивший прелестей бытия, чтобы его не возненавидеть. Аврелий – сын распутницы Мелины и какого-нибудь раба, потерявший законного отца года в два, носивший клеймо потомка запутавшегося в интригах труса и самоубийцы, а после потерявший и мать. Мелина предала сыновей, дав согласие или просто смирившись с убийством младшего и издевательствами над старшим.

Чего хотел добиться Кладий?.. Юний не одобрял смерти Луциана Мартиаса – десятилетнего ребенка, но именно он придумал, как усмирить Аврелия. И судя по всему, действовал на совесть, раз спустя столько лет парень жаждет мести.

Тогда Данету было не до чужих козней, и он узнал о смерти сына Мелины и Кладия спустя дней десять, когда началось смехотворное следствие Сената. А в ночь, когда был убит Луциан, Данет воспользовался разрешением удалиться в свои покои, нажрался нара и проспал не меньше суток... На следующий день, ближе к вечеру, они завтракали втроем. Юний и император были необычно оживленны, все время смеялись, вот только Домециан напился – он редко позволял себе подобную вольность. Мелина не явилась к мужу на вечерний прием, не было и детей... нет, впрочем, две старшие принцепессы вертелись возле взрослых, пока рабыни не увели их спать. Черноволосую Миллисенту все-таки считали дочерью самого Кладия, а вот русая Армида настолько походила на Юния, что и слепой заметил бы. Впрочем, императору вопиющее сходство «дочери» с любовником нисколько не мешало, он сунул девочкам горсть сладостей из стоящей на столе вазочки – к принцепессам Кладий относился с равнодушной благожелательностью, чего не скажешь о сыновьях. Потом император с вольноотпущенником и рабом отправились на прогулку по Саду Луны – и отчего именно в этом дворце случаются самые страшные вещи? – и закончили ночь в постели. Кладий рано заснул, а Юний почти силком выволок Данета из опочивальни.

Именно в ту ночь Домециан и наговорил остеру столько всего, что, верно, до сих пор жалел о той нежданной откровенности. Но Юний был подавлен и очень, очень зол... сожалел о сделанном? После у Данета мелькнула шальная мысль: не прикончил ли тогда имперец собственного сына? Ведь именно давнему знакомству с будущей императрицей Домециан был обязан своей завидной судьбой – она ввела в окружение нового мужа красивого раба, и Кладий шагу больше не мог ступить без любовника. А до того Юний и Мелина были знакомы многие годы. Может быть, Мелина, по первому разу выданная замуж в двенадцать лет, находила отдушину от брака с одним из приказчиков своего дальнего родича, коему и продал себя Домециан, когда вскрылись его неблаговидные делишки со счетами хозяев? Выбрал между рабством и плахой... Он мог быть отцом убитого ребенка, а мог и не быть. Вероятно, Юний и сам точно не знал, Мелина умела хранить важные ей тайны.

Но тогда пьяный Юний даже не пожелал заняться с Данетом любовью. Он усадил остера на низкую лежанку, а сам пристроился на полу возле его ног и пил вино – кубок за кубком. Потом начал говорить. У Данета нестерпимо болела голова, его мутило от липкой жары и последствий нара, но слушал он столь внимательно, что до сих пор помнил, как онемели сжатые на кубке пальцы. Большинством сведений о врагах он был обязан именно той ночи... под утро Юний все же немного пришел в себя, потребовал доставить себе удовольствие ртом, даже помог кончить Данету и приказал завтра же отправляться в Санцию. С таким нарочито пустяковым поручением, что настороженность остера, вызванная странным взрывом откровенности, усилилась до предела. Он задал Юнию вопрос и получил в ответ короткое: «Не твое дело! Отправляйся, с Кладием я все улажу, и сиди там, пока не позову». С годами все видится иначе, и теперь Данету приходило порой в голову – не должен ли он благодарить Юния за тот приказ? Пока остер торчал в Санции, не вылезая из роскошных императорских купален, в столице пытали и казнили не менее пятидесяти человек, в том числе и тогдашнего принцепса Сената.

«Заговор!» – кричали торговки на улицах, когда дюжие рабы несли Данета во дворец. «Заговор», – шептались сенаторы, спасшиеся от рвения императорских палачей. «Заговор, – сказал ему Кладий; куколка улыбался: – Понимаешь ли, радость моя, принцепс возомнил, что может посадить на трон дрянного мальчишку и править его именем вместе с этой шлюхой Мелиной... но, впрочем, гнусные подробности не для твоих прелестных ушек, иди сюда и поцелуй меня!»  Оставалось молча ждать, но Данет быстро все понял. На следующий день Кладий решил навестить пасынка – неведомо зачем. Чтобы полюбоваться, во что превратило тринадцатилетнего подростка убийство младшего брата, совершенное на его глазах, и «воспитание» Юния? Вполне может быть, что иной причины у Кладия не нашлось. Но, едва увидев отчима и его любовников, мальчик забился в припадке и кричал, катаясь по полу, до тех пор, пока лекари и преторианцы не скрутили его.

Мелина примчалась во дворец в ту же ночь. Где женщина была все это время? Данет не знал и после старался выкинуть ту давнюю историю из головы, не только он – все забыли... Но не Аврелий! Мать помешавшегося наследника била мужа по лицу, стараясь выцарапать ему глаза, и кричала: «Убийца! Убийца!..» А потом била и Юния и рыдала в его объятиях, а тот гладил императрицу по волосам. Мелина смирилась с неизбежным –  сына не вернуть, а очередные любовники и развлечения требовали денег. Деньги же можно взять только в императорской казне, как мило. На следствии Сената Мелина Друз Парка Мартиас в траурном белом покрывале выглядела поистине трагически и недрогнувшими устами произнесла: «Мой сын покончил с собой, вонзив в грудь кинжал. Я все сказала, о гордые ривы! – даже самые закаленные мужи опустили глаза при этих словах: на теле мальчика было тринадцать страшных ран, и половина из них – в спину. – Дикси».

На белой стене сквозь серебряные искры проступало чье-то лицо. Узкое, заостренное к подбородку, непроницаемо-черные глаза смотрели не мигая. Злые духи идут туда, где кровь, Данет давно это знал и теперь почти без страха смотрел на видение. Аврелий ничего не забыл и был прав в своем послании – Данет Ристан тоже забывать не собирался.

Пошел прочь, злобная сволочь, ты ничем не напугаешь меня! От людей я видел такое, что тебе и не снилось, нежить.[40] Аврелий Парка Мартиас не насиловал меня, не бил и не называл «тупой дрянью» за попытку защитить себя, не унижал своим снисхождением... уже хотя бы за это он заслуживает доверия больше, чем Феликс, и еще больше заслуживает жизни. Униженным и оскорбленным следует объединяться, так велят Инсаар... Но время прошло, и помилуйте меня, духи моей родины и все боги этого света, если я хочу и дальше жить среди мертвецов и крови! И глотать страх каждый день, каждую ночь! Феликс избавил меня от страха, дал что-то, чему нет названия... надежду?!

Пора идти. Идти к Кладию и отбросить мысли об Аврелии и Феликсе хотя бы на время. Данет отступил от стены, моргнул – видение пропало. На месте Кладия и курии жрецов он провел бы в Саду Луны все необходимые для изгнания зла ритуалы. Давно ходили слухи, что проклятие дворца убивает и спустя пятьдесят лет: несколько раз в глухих галереях находили тела то прислуги, то стражника – белые лица и высохшая кожа.

****

Попался – с этой мыслью Данет переступил порог императорской опочивальни. Рано или поздно Юний должен был накапать в уши императору достаточное количество яда, чтобы носящий венец поверил в любую полуправду. Гнев не красил императора, впрочем, его вообще ничто не красило. Глазки того цвета, что «радует» взор прохожих в лужах у прачечных, пылали яростью, а Юний даже отвернулся... чтобы скрыть триумф, видимо. Ладони закололо, а жгут тут же натянулся – так делает стойку собака, натасканная на погоню за зайцами.

– Как ты посмел, дрянь?! – ну вот, опять его назвали «дрянью», гордые ривы так часто повторяются. Кладий приподнялся на подушках и ткнул кривым пальцем в Данета. Как ни следи за императором и что ни предпринимай, а Юний всегда исхитрялся обходить всех лазутчиков и осведомителей остера и делал свое дело исправно. В чем его обвинят на этот раз? На всякий случай Данет подошел ближе к ложу. Император, без сомнения, не знал, что в его спальне полно слуховых отверстий, через которые Шараф может услышать зов хозяина... если только коммов не схватили сразу же, как только Данет закрыл за собой дверь.

– Повелитель, я явился, как только получил твое послание! Меня не было, а нерадивые гонцы не соизволили переправить твое письмо в храм на Горе, где я, не смыкая три дня и три ночи глаз, просил Инсаар вернуть тебе здоровье...

– Ничтожество! – рот и челюсть Кладия не слушались, и он уже привычно поддержал подбородок правой рукой. Левая покоилась на подушке, точно в плоти уже не было жизни, но сразу после припадка император вообще не мог шевелиться. Заботы Юния и уход лекарей сделали свое дело. Проклятье, а ты еще жалел эту жабу! Что хэми сделается...

– Чего тебе не хватало, Данет, если ты, едва меня сразил недуг, побежал к другому? Сейчас ты все скажешь, а потом мы допросим этого выскочку!..

Император закашлялся, подавившись гневом, а Домециан едва заметно поморщился. Ну ясно, жалеет, что несдержанный Кладий тут же выдал причину скандала. Юний успокаивающе похлопал любовника по плечу и бросил негромко:

– Сейчас наш милый лицемерный мальчик начнет лгать и изворачиваться, как все сенаторы вместе взятые. Несомненно, выучку он прошел отменную. Говорил ли я тебе, Кло, что Феликс и Данет были знакомы раньше?

Кладий недоуменно воззрился на Домециана, даже, кажется, растерял немного свой пыл. Что ж, к такому обвинению Данет был готов с той самой минуты, когда Корин появился в его доме в день неудачного покушения Вестариана. В изменах Юний обвинял его не раз и не два, но до сих пор врагу ничего не удавалось доказать, может быть, потому, что обвинения всегда были ложными – в отличие от нынешнего. Ну, давай же, прекрати стоять столбом! Ты всегда знал:  за разделенную радость отдуваться придется одному, но власть они с Феликсом должны разделить поровну... если только забыть о предложении Аврелия.

– Раньше, то есть до того, как я купил развратного мальчишку для тебя, Кло, – пояснил Юний. Как же Домециан забыл, что для императора никакого «прежде» не существует? Вне ублажения его потребностей не существует и самого мира. – Не дадим глупцу выкрутиться...

– Пусть он сознается!.. Тимий!.. – Дверь распахнулась, командир преторианцев ступил в опочивальню, и острые глаза служаки оглядели Данета. Какое счастье, что сегодня смена Тимия! Может быть, давно прикормленный командир ему подыграет.

– Прежде, чем отправить тебя каяться в проступках в... некое приятное место, носящий венец желает видеть доказательства измены, – протянул Юний. Враг был уверен в победе, на этот раз уверен совершенно, но почему? Озаботился найти свидетелей? – Тимий, помоги нашей милой шлюшке раздеться. Если потребуется, мы позовем еще людей.

Кладий силился что-то сказать, но шамкающий рот издавал только какие-то похрюкивания. Раздеться? Юний явно поглупел! Или... у него в запасе есть еще что-то... что?! Слуги Анрады схвачены и допрошены? Данет отстранил Тимия, шагнул ближе к ложу и, стараясь смотреть только на императора, движением плеч сбросил плащ на ковер.

– Повелитель!.. Возлюбленный мой...

Кладий с громким клацаньем захлопнул рот. О да! Данет знал, как именно он выглядит сейчас – как юная новобрачная, готовящаяся вручить свою девственность обожаемому супругу. А теперь сложить губы как для поцелуя и немного повернуться... Туника полетела на пол вслед за плащом. Услышит ли его Шараф, успеет ли сбежать? Если представление не удастся, самому Данету не жить... но как же мерзко будет утащить за собой коммов. Вот так, Везунчик, хорошо ты мне помогаешь... но Феликс же просил не возвращаться во дворец!.. Славьтесь, духи песка... Пропади ты пропадом, Доно! Набедренную повязку Данет снял так, словно бы готовился к любви, а не к смерти. Встал вполоборота, теперь изгиб спины, приподнятые ягодицы очень хорошо видны Кладию... и горящий нежностью и страстью взгляд.

– Любимый, я принадлежу лишь тебе одному... Никому больше... я твой до погребального костра!

Чего хотел Юний? Дать Кладию увидеть следы измены на теле врага? Если так, то прежде Домециану придется выкупать Данета, чтобы смыть белила, кои не стираются и одеждой. Смотрите, смотрите оба! Юний отвел глаза первым, а Кладий попытался сесть – с третьего раза ему это удалось. Домециан рявкнул:

– Нагни его, Тимий, и пусть носящий венец сам пощупает его нутро... у тебя был мужчина, не скроешь!

– Тимий... отойди... подойди... – Кладий синел прямо на глазах. Хватал ртом воздух и не мог слова вымолвить, а командир преторианцев застыл, не зная, как поступить: то ли выполнять приказ Домециана, то ли бежать за лекарем. Наконец, воин решился – не зря Данет платил ему по двести риров в месяц! Тимий шагнул к императору и громко вопросил:

– Не позвать ли медикусов, повелитель?

– Подойди... сюда... Данет!.. Тошнит меня! Меня тошнит!

– Таз императору! – заорал преторианец и метнулся к двери... сейчас прибегут рабы. Но поздно – императора вывернуло прямо на постель. Мать-Природа Величайшая! Озарение было так кошмарно, что на миг Данету стало дурно, но в драке за жизнь приемов не выбирают, и,  набрав в грудь побольше воздуха, он хрипло крикнул:

– Чудо! Повелитель, чудо случилось, – кинувшись к императору, он вцепился в бело-синие костлявые пальцы и осыпал их самыми благодарными на свете поцелуями. – Натура и Инсаар благословили нас!

Кладий не вырвал руки, уже хорошо! И окрыленный удачей Данет торопливо продолжил:

– Любимый мой повелитель, разве не этого мы хотели годами? А теперь все признаки налицо! Вели позвать лекарей! Они подтвердят, что ты понес дитя...

– Заткнись, сучка! – Юний, рассвирепев, схватил его за плечо, попытался оторвать остера от императора, но слабые пальцы носящего венец обхватили запястье. Ты проиграл, тварь имперская! Проиграл – потому что против такого хода у тебя ничего нет! И не будет.  Разве не хотел ты, чтобы на ложе тебя заменил подстилка? Так вот:  подстилка справился со своей ролью – кто ты такой теперь, Юний? А я – отец императорского ребенка, ха!

– Не трогай... не смей его трогать... Данет, повтори, что ты сказал... повтори... радость моя! – Да-да, я повторю! Данет вскочил, но император тут же притянул его к себе, и, ткнувшись лицом в слои покрывал на тощей груди, остер пробормотал:

– Надо позвать лекарей, чтобы убедиться! Но признаки слишком явны, не нужно быть повитухой... любая женщина подтвердит...

– Радость моя... тебе холодно... ты правда веришь в это, Данет? Юний, да отпусти ж ты его! Он отец моего ребенка! Ну-ка подай плащ и укрой нашу радость.

Данет очень жалел, что не слышал, как враг скрипит зубами – без сомнения, тот в крошку челюсть стер. Но отозвался Домециан нарочито спокойно:

– Позволь привести к тебе свидетелей его измены... и потом, пока тебя не осмотрели лекари, нельзя судить...

– Замолчи! Ты бросал меня, ты отказывался... но ты же и говорил, что молодая кровь быстрее породит новую жизнь в моем теле. Разве не ты утверждал это? – Кладий попытался усесться прямее, потом оставил попытки, крепко прижал к себе Данета и провозгласил: – Меня снова тошнит! И живот пучит. Как вы считаете, он начнет расти, как это бывает с женщинами?

– Кладий, послушай...

– Ничего не хочу слушать! Данет был верен мне, иначе его семя не смогло бы... Юний, накрой его плащом и беги за вином! Мы отметим, а потом я напишу этой сучке Мелине...

Император нес еще что-то, Данет же старался изогнуться так, чтобы не сломать спину, если носящий венец вздумает прижать его еще крепче. Первым, бормоча какие-то извинения, из опочивальни выскочил преторианец Тимий, а следом раздался оглушительный хлопок двери – Юний сбежал, оставив поле битвы за врагом. 

****

В приемной шагу нельзя было ступить, чтобы не наткнуться на очередного шарлатана или ошалевшего раба с дурацкими чашами в руках. Кажется, в опочивальню Кладия стащили всю посуду, достаточно широкую и глубокую для удовлетворения венценосной тошноты. Рядом прыгал тот самый знахарь, что «помог забеременеть богатому скотоводу», и вопил, едва сдерживая голос. В конце концов Данет прошипел чудотворцу на ухо, что если тот не умерит пыл, то праздновать свое назначение главным императорским лекарем будет в тюрьме Трех Бдящих. Два часа назад у ложа носящего венец состоялся самый странный в истории Риер-Де консилиум, а еще через полчаса Кладий сменил своего старшего целителя, но даже устранению много лет изрядно досаждавшего поганца Данет не мог сейчас радоваться. В теле дрожала каждая жилка, его самого мутило так, будто это он забеременел... проклятье! Стиснув зубы, вольноотпущенник выслушал подобострастные приветствия трех сенаторов, неведомо как просочившихся сквозь заслон преторианцев, поймал острый взгляд Шарафа и насмешливый – Вителлия Каста. Брата протектора он вызвал во дворец лично и теперь гадал: не окажется ли принятое в спешке решение ошибочным? Остер поставил комма надзирать за лекарями и Юнием, а Каста представил императору как нового главу партии аристократов. Кладий на радостях приложил высочайшую печать к прошению Вителлия ныне считать его вполне состоятельным для статуса сенатора, не задав ни единого вопроса, хотя каждый рир из требуемых ста тысяч был украден.

А вот бывший главный лекарь будет вынужден выбрать между ссылкой и ядом, и, если прикормленная Юнием ехидна не уберется из столицы до завтрашнего утра, коммы позаботятся о его здоровье... Данет оглянулся в поисках Амалу – вот кого он сейчас отправит заняться лекарем, но комма нигде не оказалось, быть может, к лучшему. Сейчас Данет вполне мог отдать приказ запытать медикуса до смерти, а крайняя жестокость вредна, ибо чревата непредсказуемыми последствиями. Но должен же кто-то поплатиться за его страх и этот бред, Мать-Природа! Если уж до самого Юния не добраться... Уже вышвырнутый из Сада Луны лекарь едва не заставил Кладия усомниться в беременности. Щупал живот императора, прислушивался к дыханию и говорил: «Носящий венец тяжело болен, все признаки указывают на последствия мозговой горячки! О какой беременности может идти речь, когда боли в чреве свидетельствуют о непроходимости желчи?!» Какое счастье, что шарлатаны всегда так наглы, а приставленный к Кладию чудотворец не только готовил настойки из золы и роталиса и не пускал императора на воздух, но еще и быстро сообразил, куда дует ветер. Он тоже ощупал живот императора и заявил: «Характерное вздутие – неопровержимый признак, что в императорском чреве зреет дитя. В отсутствии главного симптома, а именно прекращения выделения крови» – тут преторианец Тимий зажал себе рот рукой, да и самого Данета едва не вывернуло! – «только увеличенный размер живота и некое движение под кожей являются верными признаками. Божественный, разреши ничтожному слуге твоему возблагодарить Инсаар за свершившееся чудо! Мое искусство врачевания и та страсть, что ты и господин Данет дарили друг другу, привела к столь дивному результату. Имена ваши прославят в веках, повелитель!» Остер сладким голосом вставил, что прославлять прежде всего стоит носящего венец – за мужество пред лицом таких испытаний, и лекаря – за чудодейственный способ лечения бесплодия. А он сам не стоит никаких похвал и просто счастлив, ибо его безграничная любовь сама по себе награда.

Кладий перебил его и принялся уверять в своей благодарности, чем Данет не преминул воспользоваться, быстро изложив свои просьбы. Так шарлатан из какой-то сельской дыры стал главным лекарем с правом входить к императору в любое время, а Вителлий Каст – главой сенатской фракции. «Чего хочешь ты сам, моя драгоценная радость?» – Кладий смотрел на него светящимися глазами и теребил за руку... он был счастлив, действительно счастлив! «Хочу только одного, повелитель, – выдавил Данет, – чтобы ты всегда верил мне...» Юний вернулся под конец консилиума и молча стоял в стороне. Казалось, имперец не слушает ни лекарей, ни императора – темные глаза не отрывались от Данета, и в них остер читал свой приговор. Решится ли Домециан на убийство или прежде расправится с Феликсом? Своей выходкой Данет загнал Юния в угол, по крайней мере на ближайшие месяца три, пока Кладий не поймет, что никакой беременности не существует. Сейчас же Домециан не мог сделать ничего, ведь именно он годами твердил: юная, здоровая кровь поможет императору зачать. Для того и покупал любовнику молодых рабов, собственными руками ковал оружие против себя... и выковал. Триумф, Юний, триумф! Глядя, как враг, улыбаясь, поздравляет Кладия, остер мечтал только об одном: немедленно убраться из города, из самой империи! Трусость, позорная слабость, но сейчас ему не помогали никакие доводы... да где же, наконец, Амалу?!

Отпихнув навязчивого шарлатана, вольноотпущенник быстро миновал приемную, спустился по парадной лестнице и толкнул спрятанный под серебряными украшениями рычаг. Небольшой мениан был как будто нарочно предназначен для временно теряющих разум придворных – он немного побудет здесь и вернется караулить Юния. Домециан не уйдет из дворца, ни за что не уйдет, ибо станет караулить Данета. Остер прислонился к стене, попытался вдохнуть холодный воздух, но сердце лишь зашлось болью... ледяная струйка пота потекла по спине, и он беспомощно всхлипнул сквозь зубы. Ты был на волоске от смерти, болван! И чудом выкрутился. Все из-за Феликса, проклятого Везунчика... с Данетом сделали б то же самое, что и с... как же звали того мальчишку?.. Юний купил его лет пять назад в каком-то провинциальном храме и привез во дворец. Мальчик был красив, точно дух моря – кудрявый, ясноглазый. Кладий наслаждался новой игрушкой декаду или две, а потом мальчика поймали с одним из рабов. Отнюдь не только ревность стала причиной мести за измену, императору просто хотелось позабавиться. От способа казни замутило даже Домециана... Данет, как наяву, увидел раскаленный прут в руках палача, и давний вопль ужаса, исторгнутый тем несчастным, резанул по ушам... Сучья жизнь, сучьи игры!..

Кто-то схватил его за плечо, закованные в железо руки притиснули к колючей поверхности доспехов. Амалу! Комм силой разжал стиснутый кулак, поднял его руку вверх – по рукаву текла струйка крови, а кисть заломило болью. На белом мраморе тоже была кровь... его кровь, верно? Он разбил себе руку о стену и не помнит как...

– Сенар! – кадмиец сжал его запястье, и шепот прогремел, подобно грозе: – Позволь, только позволь мне, и все решится!

Амалу быстро вытащил из сумы на поясе чистое полотно, двумя-тремя движениями перевязал разбитый кулак, а Данета все еще трясло. Немыслимо, он попался, как щенок!.. После стольких лет! Только крайняя нужда заставила его искать защиты в постели Феликса, но нельзя было ни на миг забывать, что жалкая остерийская пустышка всегда может стать разменной монетой в играх гордых ривов. Если б Доно приволокли для допроса, тот, несомненно, свалил бы всю вину на Данета, приписал бы любовнику самые страшные преступления... да и зачем приписывать, когда остер сам пришел в дом аристократа и соблазнял того! Зачем рисковать так, связываясь с Донателлом, когда в запасе есть Аврелий и его предложение? В сердце словно воткнули длинную иглу и проворачивали в ране, а перед глазами плыл туман. Нельзя, нельзя! Думай!

Данет обнял комма за шею свободной рукой и почти повис на нем – от Амалу шло знакомое тепло, и голос его теперь звучал успокаивающе:

– Я войду в опочивальню, будто бы со срочным поручением... придумай что-нибудь, сенар. Войду, и прежде чем Домециан успеет встать, у него кинжал будет торчать в глотке. Расправлюсь с ним, а потом – с жабой... сенар, только придумай повод...

Что он говорит, Мать-Природа?! Данет отодвинулся, заглянул в прищуренные злобой темные глаза и понял: такую решимость нелегко переломить, если вообще возможно. Только этого не хватало!

– Мали! – Комм дышал так же тяжело, загнанно, как и он сам. – Тогда нас всех убьют.

– Шараф успеет увезти тебя. Спрячет, спасет... и благородный Феликс...

– Не говори о нем, Мали! – остер хрипло засмеялся. Кадмиец был рабом и стал убийцей, но так ничему и не выучился! – Нас казнят, а благородный Феликс по трупам заберется на трон.

– Сенар... я думал, ты любишь его!

Захотелось ударить. Бить, рвать ногтями смуглое лицо. Разорвать юного дурня в клочки!

– Какое имеет значение, люблю я или нет? Что вообще значит моя любовь? Моя гордость? Моя жизнь? Амалу, ты дурак...

Комм упрямо мотнул головой:

– Я убью за тебя кого угодно! Прямо сейчас, только придумай, как мне туда войти.

– Убей лучше меня самого, – устало прошептал Данет и высвободился из объятий. Как жаль, что пьянящая вспышка ярости прошла так быстро! Прошла, оставив опустошение и всполохи боли. Во время процесса, а потом долго после Данет носил с собой порошок зирды горной – этот яд, растворенный в воде, убивал за несколько минут. Потом он решил, что нельзя оставлять трусости поблажку, да и Кладий рвался посмотреть, что за вещица болтается у любовника на шее, спасительный яд приходилось маскировать под медальон... конечно же, с прядью императорских волос.

– Пойми, что императора нельзя лишить жизни, прежде чем... – Амалу заслуживает откровенности. – …прежде чем я узнаю, как обезопасить нас всех после его смерти. Сейчас я жив только потому, что жив носящий венец. Ты понял?

– А Домециан? – Оставалось лишь улыбнуться такой настойчивости.

– Если сам Юний предпримет попытку напасть на меня, мы ответим. Обещаю, – кровь на разбитых костяшках уже остановилась, но сердце все болело, и руки тряслись, – а теперь вот что: Шараф нужен мне здесь, потому сегодня у тебя много дел. Вначале ты поедешь к бывшему главному лекарю – к рассвету он должен либо убраться из столицы, либо отправиться в Дом теней. Потом возьмешь людей и наведаешься на виллу Анрада. Допроси всех слуг, а после – полевых рабочих. Узнай, не приезжал ли кто чужой на виллу после нашего отъезда. Выставь всю прислугу вон...

– Они предали тебя? – Амалу деловито затянул пояс и выпрямился.

– Возможно. Или их запугали. В любом случае, смени всех работников на вилле. Но перед отъездом из города ты найдешь в префектуре благородного Феликса и расскажешь ему, что здесь произошло. Скажешь: меня обвинили в измене и сговоре с ним, а еще Домециану известно о...

Пришлось помолчать мгновение. Как и от кого Юний узнал об Архии? Что если от самого Донателла, и тот ведет двойную, нет, тройную игру? С обоими императорскими любовниками разом и одни Инсаар знают, с кем еще? Данет прижал ладони к вискам. Вот так и сходят с ума.

– Нет... это я сам. Все остальное в силе, Амалу, действуй. И будь осторожен, люди Юния наверняка шныряют повсюду.

Комм переминался с ноги на ногу, молчал. Потом проговорил нехотя:

– Слушаюсь, сенар...

Остер легко приподнял подбородок кадмийца, провел пальцем по губам:

– Оставь сейчас мысли об убийстве. Лучше помолись Лейри о здравии императора! Бывший главный лекарь не солгал, хотя для собственной безопасности ему было б правильней скрыть истину. У носящего венец тяжелые последствия мозговой горячки, скоро он не сможет принимать ни пищу, ни лекарства. Все скоро закончится, но пока Кладий жив,  мое место здесь. И никто не заставит меня уйти!

На лестнице загрохотали сапоги, и кадмиец быстро склонился в поклоне:

– Сенар, разреши мне ехать?..

– Господин Данет! – один из подчиненных Тимия распахнул низенькую дверцу, а остер подумал, что командир преторианцев заслужил награду, тысячу риров или даже две – за нежданную преданность. – Носящему венец стало хуже! Он зовет тебя.

Вилла Анрада – улица Мечников

Сколпис отнюдь не собирался становиться жертвой интриг и тем более никому бы не позволил погубить своих шелкопрядов. Получив письмо ученого с настоятельной просьбой поспешить тому на помощь, Луциан и предположить не мог, что речь идет всего лишь о выборе наиболее подходящего места для выращивания коконов. Учитывая последние события, можно было ожидать, что на вилле Ристана сидит в засаде отряд убийц, потому Луциан и бросил все прочее... Смешно, но он не хотел Сколпису смерти, да еще столь глупой. Мелкими фигурами весьма часто жертвуют в битвах гигантов – увы, таков наш бренный мир. Но теперь Луциан не жалел о том, что бросил слежку за Друзом и приехал сюда. Данет закроет глаза на все, если удастся вытянуть из найденного на Санцийской дороге оборвыша какие-то подробности. Что хотел сказать этот парень?

«Юний Домециан! Убей его!» Добротная, хорошей ткани одежда, впрочем, непоправимо испорченная кровью и грязью, легкая цепь на запястьях, несколько переломов, бегло установленных одним из лектиариев, что-то понимавшим в ранах. Он же и посоветовал Луциану допросить юнца немедля, иначе потом останется задавать вопросы трупу. Но это грязное существо, перепачкавшее Луциана кровью от волос до сапог, тут же лишилось чувств – не помогли ни вино, ни более жесткие средства. Оборвыш не желал приходить в себя, а впереди ждала Анрада, где могло твориться все что угодно, и Сколпис. У Данета была премерзкая привычка прятать полную картину происходящего, поясняя помощникам лишь их собственные задачи. Не будь остер столь скрытен, Луциан бы знал: ученому ничего не грозит, и вернулся б в город. А теперь остается лишь надеяться, что оборвыш доживет до его возвращения. «Юний Домециан! Убей его!»

– Что если мы разместим емкости для шелкопрядов в купальнях? – трескучий голосок ученого стер память о холодной испарине на собственных висках, что выступила, когда он услышал эти слова, этот голос. Парень шептал с такой ненавистью... столь сильные чувства не могут быть бредом.

– Ты говорил, им нужно тепло, – он охотно побыл бы с ученым еще немного. Если в мире и есть что-то настоящее и светлое, то это такая вот возня с перегонными кубами и ретортами – она отвлекает от опостылевшей пустоты повседневности. Оборвышу переломали кости, разбили голову, а под рваной окровавленной туникой по всему телу обнаружились огромные синяки. И цепи на запястьях, следы от кандалов на щиколотках... разве ты не видел еще более диких вещей, что творят друг с другом двуногие? Лучше подумать, как он будет отсюда выбираться – один, верхом на лошади. Оборвыш отнял у него носилки и слуг, а Луциан терпеть не мог ездить один по глухим тропинкам – и было отчего.

– О, им нужна жара! Как раз купальни можно прогреть до той степени, какая нужна инкубаторам! – Сколпис уже поскакал дальше, непочтительно ухватив Луциана под локоть.

– Нужна чему? Инкубаторам? – Час назад комм Данета Амалу уехал в город, увозя с собой здешних рабов – стоило присоединиться к отряду, но Сколпис был так настойчив. Луциан подумал было рассказать Амалу о находке, но, во-первых, комм был чем-то страшно озабочен, а во-вторых, вначале следовало понять, не бредил ли оборвыш. Ничего, всяческая рвань живуча, и парень протянет до возвращения в город.

– Я сам придумал это слово, – просиял глазами ученый, – но крестьяне издавна зовут теплые гнезда для кур и уток «инкубо». Разве не высиживанием занимаются наши шелкопряды?

– Тут не поспоришь, но едва ль Данет придет в восторг, если ты поселишь в его купальнях гусениц, – улыбнулся Луциан и подумал с раздражением: надо было везти найденыша на виллу, а не в свой городской особняк! Вдруг Сколпис сумел бы привести его в чувство быстрее домашнего лекаря? А там пусть парень испустит дух, и дело с концом.

– Господин Данет велел мне не селить их в бассейне, а про купальни не сказал ничего, – хитро подмигнул Сколпис, – на вилле четыре крытых водоема, три из них мы и используем. А вот здесь поставим чаны для вымачивания, столы для чистки, – ученый обвел двор виллы широким жестом, – во внутреннем дворе будут натягивать нить на станки, а прядильщиц посадим в комнатах.

– Сколько уйдет времени на все приготовления? – пора было уезжать, и только сейчас Луциан понял, что намеренно тянет с возвращением в город. Ехать одному по безлюдным темным тропинкам, ежеминутно втягивая голову в плечи, вздрагивая при каждом шорохе... глупость неимоверная! От угрозы, слишком хорошо ему памятной, не спасет отряд в сто человек! Пожалуй, не спасет и армия, но Луциан ничего не мог с собой поделать. Последний раз в одиночестве он ехал из полыхающей Гестии и страстно жалел тогда лишь об одном – что все годы жизни в Лонге пользовался услугами рабов Иллария, а единственного личного раба убило при осаде. Выживи расторопный Белис, и его господин не трясся б сейчас от ужаса. По правде говоря, он выдержал одиночество только до границы и на въезде в первый же имперский городишко купил мальчишку лет двенадцати. Толку от такого попутчика не было совершенно, но ощущение упершегося в спину взгляда – упорного, жестокого, сладострастного – пропало.

– Примерно месяц, благородный Валер, – Сколпис потер сухие ладони, – и еще два месяца будут зреть коконы. Хитрость в том, чтобы перевезти их, не заморозив, и сразу же разместить в инкубаторах. И, думаю, еще через три-четыре месяца мы получим нить, затем – ткань.

– Проводи меня до конюшни, – Луциан, стараясь не смотреть на огорченно сморщившегося Сколписа, повернулся уходить. Анрада тонула в предутренних тенях. Широкие дворы, надежные стены с простой отделкой – шелкопрядам тут будет хорошо. Он хотел бы остаться здесь, смотреть, как Сколпис с помощниками занимается шелком, но к полудню его ждали осведомители, приставленные к Друзу. Положение становилось угрожающим, нельзя об этом забывать, но как же все надоело! А еще найденыш... на миг Луциану захотелось, чтобы парень умер до его возвращения, тогда и возиться не придется. Он сможет, наконец, вымыться – между прочим, смыть следы крови этого наглеца, посмевшего хвататься за него! – и лечь спать.

– Ты хитрец, ученый. Данет полагает, что шелк будет быстрее.

– Сильным мира сего всегда лучше говорить лишь то, что они хотят услышать. Настоящего шелка придется дожидаться как минимум год, но первые образцы мы получим быстрее. Если все пойдет удачно.

Вот тут Сколпис совершенно прав: если все пойдет удачно... Может статься, что гусеницы переживут своих хозяев.

****

Лошадь великолепно выезжена, хоть что-то сегодня хорошо! В юности Луциан умел и любил ездить верхом, и теперь с усмешкой вспоминал пораженные лица Сколписа и Амалу – похоже, комм и ученый не ожидали, что аристократ Валер вообще знает, с хвоста или с гривы садиться в седло. По обеим сторонам дороги тянулись унылые заборы, вдалеке мелькали какие-то колонны, и уже можно было различить щербины на плитах – Санцийскую дорогу бесконечно латали, но многочисленные всадники и повозки тут же разбивали ее вновь. Солнце вот-вот зальет светом долину, но пока рассвет задерживался, и уж лучше он станет думать о чем угодно, только не о тьме вокруг. Чудовища нападают в темноте... Он знал, что это не так, и Илларий как-то рассказывал ему о случаях нападений в дневное время, но Луциан прервал консула на полуслове. Только Каст мог не понимать, что кто-то не желает слышать о таких вещах! Санцийская дорога – вымощенная камнем, днем весьма оживленная, да и сейчас здесь наверняка полно ночных бродяг и ловцов незаконных товаров – и близко не походила на узкую тропку меж вековых деревьев. Но Луциан не мог удержать свои мысли на привязи, и в ноздри лез запах хвои. Лес, сырость, страх, кровь. Проклятый оборвыш, он разбудил неумолимую память!

Претор Кадмии Антонин Веррас весьма заботился о своих солдатах и потому велел отличившимся в последней кампании предстать для награждений пред очи его и консула провинции как можно быстрее. О Луциане претор заботился также и в письме указал, что юному помощнику удобно будет совершить путешествие под охраной большого отряда едущих на празднества по случаю победы над варварами. Это была очень веселая поездка от городишки Беллумий до столицы провинции – и восемнадцатилетний Луциан радовался, как мальчишка, ему нечасто удавалось бездельничать столько времени. Позади был тяжелый год боев, бесконечных переездов вслед за претором по огромной и дикой провинции, вот теперь он, наконец, выспится, пусть и в постели Антонина Верраса, но зато в хорошем доме за высокими стенами. А заодно и подсчитает доходы, и выплатит первую часть отцовского долга. За год в Кадмии ему удалось прилично накопить – а все пушнина и железо... Тропинка петляла между высоченных деревьев, приходилось поминутно поднимать обмотанную концом плаща руку, чтобы отодвинуть ветви от лица, сильно пахло хвоей, можжевельником и болотными поздними ягодами. Рядом с Луцианом ехали молодые командиры Гней и Роман – их смех и шутки все еще помнились, будто та поездка случилась вчера. Они болтали, подначивали друг друга, как делают молодые парни во все времена, и знать не знали, что ждет их за поворотом. Когда начало темнеть, командовавший отрядом Гней задорно крикнул, что лучше они проедут еще риеров пять и чуть дольше потом поспят утром: «Роман, Циа, согласны?» Они были согласны. Юность согласна на все – лишь бы продлить минуты радости, пьянящего счастья не знать забот, ехать навстречу чему-то лучшему. Они были хорошими людьми – Гней, Роман, да и другие в отряде, и Луциан запомнил бы эту поездку, даже если б она не закончилась так страшно.

Что могло их спасти? Ничто. И сознавать фатальность случая до сих пор было горше всего. А тогда Луциан даже не сразу понял, что произошло – уже стемнело совсем, и едущие впереди зажгли факелы, когда Роман вдруг прервал какой-то веселый рассказ на полуслове и натянул повод, останавливаясь. «Узрел прекрасное видение, – весело спросил Гней, – и теперь боишься упустить?» Роман еще успел поднять руку, призывая к тишине, и даже сказал что-то... в следующий миг Луциан растянулся на земле – что-то сшибло его с лошади, будто перышко. Он попытался подняться и увидел, что впереди выросла темная высокая тень, а потом кто-то заорал. Гней, Роман? Илларий говорил: все нападения похожи одно на другое. Нелюди находят группу мужчин, что отделилась от остальных – трусливые твари боятся, ведь людей всегда больше, – и делают свое дело. Чаще всего в сумерках или ночью, но если им удается отловить жертв днем, то время не имеет значения. А тогда последним, что Луциан увидел четко, было изломанное тело Романа на земле и склонившаяся над ним тень. А потом – удар в лицо, резкая боль и забытье.

Позже, рассказывая претору и консулу о нападении, он умолчал о самом важном, о том, чему до сих пор не мог найти названия, да и не стремился. Илларий хотел знать об Инсаар все, но Луциан не мог довериться тому, кто не доверял ему самому. Об этом мерзко было рассказывать, попросту невыносимо! Он помнил, как валялся на мокрой траве, как страшный вихрь тянул из него что-то, как выл ветер в ушах. Ветер ли? Или то шумели кроны деревьев? Или духи зла слетелись на пир? Луциан навсегда возненавидел лес, его звуки и шорохи, то жестокое и всевластное, что пряталось в чащобе. Сколько времени прошло, прежде чем нелюди насытились и ушли? Луциан очнулся перед рассветом. Он сел на траве, тронул корку крови на лице, ощупал гудящую голову – и тут взошло солнце. Первый луч задел кроны деревьев, а он все еще сидел, не в силах двинуться с места. А потом услышал стон и пополз к звавшему на помощь. Командир Гней был еще жив – лежал на земле в луже крови. Луциан не мог до него дотронуться, просто не мог! А когда несчастный вдруг тонким голосом начал петь какую-то детскую песенку... Хорошо рассуждать об особенностях нелюдей, сидя в полной безопасности, как это делал Илларий! А Луциан стоял в траве совсем один, оглядывал тропинку, полную разорванных тел, и ему хотелось визжать от ужаса.

Впрочем, Илларий как раз не только рассуждал. Если верить слухам из Лонги, Каст и Астигат выиграли войну с нелюдями, вынудили тех убраться с их земель... будто бы вынудили, но Данет полагал, что карвиры как-то откупились от Инсаар. Чем можно откупиться от нелюдей? Только жертвами! Мог ли Илларий пойти на такое, отдать сотни молодых парней в уплату за безопасность? Сейчас Луциан понимал, что хочет думать, будто консул согласился из страха, преследующего его с той ночи в кадмийском лесу. Хочется раз и навсегда уверить себя: человек бессилен пред чудовищами, и никто не мог бы вести себя достойней, чем он сам на той тропинке! В Гестии же Луциан приходил в ярость, едва Илларий заводил разговор о нелюдях. Как дурной юнец мог не понимать:  Быстроразящие не прощают беспечности и игр с ними! Остановить обряд, безумие!.. Ради воплей какого-то мальчишки-варвара подвергнуть опасности всех, кто был в имперском лагере!.. Он ненавидел любовника за свой страх, и что же? Протектор Лонги, да и его друзья-варвары, до сих пор живы и здоровы, нелюди не расправились с ними...

Он, наверное, рехнулся б вместе с Гнеем, но пока Луциан трясся над командиром, за спиной раздался треск ветвей, и на тропинку вывалился один из легионеров отряда – глаза бедняги были выпучены, изо рта капала слюна, и Луциан опомнился. Аристократ из рода Валеров, потомок преторов и консулов, не мог вести себя так же, как невежественный, не имеющий понятия о достоинстве простолюдин! Легионера, подобно самому Луциану, ударом когтистой лапы лишили сознания, и пока нелюди тешились с их товарищами, оба валялись на траве – им повезло. Позже Луциан часто думал, что спасло его самого и одного из солдат, отчего их не тронули – и не находил ответа. Из двадцати воинов выжило лишь трое, но один умер прямо у них на руках от потери крови, а Гней... Они перевязали командира, как смогли, но едва попробовали поднять на ноги, чтобы посадить на лошадь, парень стал отбиваться. Он кричал, плакал и пел и не подпускал их ближе... будь до Керты чуть меньше риеров, уцелей еще кто-нибудь, кто знает... но тогда Луциан и легионер думали лишь об одном:  быстрее убраться с той тропинки, ведь нелюди могли вернуться! Отцовский кинжал, едва не единственное, что у него осталось от семьи, вошел в горло Гнея, и тот затих. Легионер благодарно смотрел на убившего приятеля аристократа – простой воин не желал брать на себя такую ответственность. Последнего выжившего, который пришел в себя и не буйствовал, они привязали к седлу, нашли своих лошадей и уехали.

Претор Антонин и консул Кадмии, которого убили месяца через два после случившегося, хмуро выслушали доклад Луциана, и Веррас сказал, что нападение – знак живых божеств. Неутомимые ярятся из-за недостаточного рвения людей в исполнении обрядов, и чтобы загладить свою вину, он завтра же объявит Ка-Инсаар. Жрецы поддержали его, так что в полдень Луциан стоял рядом с Веррасом, наблюдая за служением, а претор шептал ему на ухо: он счастлив, что на сей раз имперцы отделались малой кровью. Если Инсаар разгневаются, они могут уничтожить всю армию... Пленных и рабов в лагере было немного, но обряд еще не набрал полную силу, а молодому любовнику претора было невыносимо плохо. Крики и стоны, доносившиеся с огромной площадки, будто бы отбирали у него что-то, выдирали, выворачивали... Точно огромная клешня вцепилась в мозг и сердце и не отпускала, голова кружилась, а перед глазами мелькали неясные тени – как на той тропинке в лесу. Люди делают то же самое, что и Инсаар, внезапно понял Луциан и, вырвав руку у претора, кинулся бежать. Презирая себя за страх, он просидел в спальне до ночи, а когда пришел Веррас и недвусмысленно намекнул, что и сам бы не прочь справить Ка-Инсаар, Луциан едва не зарезал любовника... Только спустя годы он вновь смог смотреть на обряды без ужаса, но пережитое не желало уходить.

Тихий скрип нарушил предрассветное безмолвие, и Луциан с трудом удержался, чтобы не послать лошадь вскачь. Из-за поворота выехала большая телега, доверху нагруженная высокими пузатыми кувшинами – молочники везли в город свой товар. Луциан все же тронул поводья, приказывая лошади идти быстрее. Пришел ли оборвыш в себя, чтобы можно было расспросить его как следует?

****

– Господин! Какое счастье, что ты вернулся так скоро! – домашний лекарь, служивший еще отцу, выкатился навстречу, и Луциан тут же пожалел, что взял старика в дом, когда устроился в столице – у Нонна была привычка раздувать драмы из пустяков. Хотелось выкупаться и лечь спать, но, судя по выражению лица медикуса, дела найденыша оказались плохи.

– Этот оборванец испустил дух? – Луциан бросил плащ рабу и пожал плечами. Ну что ж, вероятно, эта смерть к лучшему: не придется возиться. Но не из пустого же бреда парень помянул Юния! Удайся что-то вытянуть, угроза, нависшая над Данетом, отодвинется, а значит, и сам Луциан получит возможность спокойно заниматься своими делами.

– Нет еще, но, чтобы он не умер, мне нужна помощь, господин. А ты запретил подпускать к нему посторонних, – лекарь потоптался на коротеньких ножках, не решаясь продолжить. Как же раздражает эта привычка мямлить! Простолюдины все одинаковы...

– И что требуется от меня?

– Мы сняли цепи, но даже вымыть его толком не можем, он отбивается. Господин, разреши привести рабов...

– Нет, – Луциан отпил из поднесенного управителем кубка, – к нему никого нельзя подпускать. Мы нашли его на дороге, на теле раны – неизвестно, чем он болен и где находился. Что если это беглый раб и принесет сюда чуму?

На первое время такое пояснение годилось. Нельзя допустить, чтобы парень принялся вот так же бредить при посторонних – у Юния везде глаза и уши. Потому Луциан и распорядился, чтобы на время его отсутствия никто, кроме лекаря и одного из лектиариев, все равно уже слышавшего шепот парня на дороге, к найденышу не подходил.

– Лихорадка может указывать на чуму, но других характерных признаков я не наблюдаю, – усомнился Нонн, и Луциан тяжело вздохнул. Придется отложить купание и сон.

В комнате ярко горели лампионы, и можно было как следует рассмотреть оборвыша. Если он выживет, нужно будет найти помещение с решетками на окнах, иначе парень удерет раньше, чем его допросят. Раб-лектиарий сидел возле ложа в позе, что не оставляла сомнений – он готов в любой момент отпрыгнуть прочь.

– Этот... это существо сильно отбивалось? – Луциан не мог заставить себя смотреть на кровь и грязь, ужасно неприятно наблюдать такое в собственном доме. Лектиарий кивком подтвердил его догадки. Хм, а ведь стоит рабу услышать что-то еще из опасных откровений найденыша, и подарок Данета придется убить. Жаль, ибо лектиарии были очень хороши в работе. – Оборванец говорил что-нибудь?

– Он не приходил в себя и не открывал глаз, господин, – быстро ответил раб, а лекарь часто закивал головой. Будем надеяться, они не солгали. А оборванец – чистокровный рив, можно не сомневаться, только, скорее всего, из южных провинций – Иварии или Иерусы, видна «солнечная» порода... Захотелось стереть кровь и потеки грязи и посмотреть внимательней. В «Сентенциях» описывалось два рода ривов – «солнечные» и «лунные», последние отличались более светлой кожей и волосами, а первые, как правило, были черноволосые и посмуглее, но твердый подбородок и четкий профиль ни с чем не спутаешь. Значит, парень не беглый раб... откуда же цепи?

– Какова вероятность того, что он выживет?

Стоит ли вообще мыть оборвыша, если тот вот-вот отправится в Дом теней? Нонн подкатился ближе и зачастил:

– Посмотри сюда, господин, – лекарь быстро отвернул разрезанную ткань туники, всю в багрово-черных разводах, – видишь эти припухлости на пояснице?

– Разве под такими синяками что-нибудь увидишь? – По спине и животу парня точно топталось стадо быков,  кожа оттенком напоминала спелую иварийскую сливу. – Нонн, говори внятней и не дыши мне в ухо.

– Прости, благородный! У него отбиты внутренние органы и, скорее всего, есть кровотечение, если оно не остановится, наши заботы напрасны. А еще сломано три ребра, и разбита голова...

– Избавь меня от подробностей! – не выдержав, фыркнул Луциан. Он терпеть не мог повышать голос на слуг, это в духе плебеев вроде Кладия. – Я спрашиваю: выживет ли он?

– Скорее всего, нет, благородный. Но, если предпринятое мною лечение даст ожидаемые плоды... я влил в него слабую настойку зирды горной, она снимет боль немного и...

– Но это же яд, не так ли?

Голова парня мотнулась по покрывалу, он слабо застонал, и Луциан стремительно наклонился вперед. Пришлось сесть на ложе и, содрогаясь от отвращения, разглядывать сине-багровые губы оборвыша. Крылья носа и подбородок были почти того же странного оттенка.

– Все есть яд, и все есть лекарство, важна лишь доза, – пробормотал лекарь и опять подсунулся ближе, обдав кислым запахом каких-то трав. – Я опасаюсь согревать больного слишком сильно, хотя он явно замерз. От тепла кровотечение усиливается, но вот вымыть подогретой водой будет в самый раз. И наложить повязку на ребра.

Парень дышал часто и неглубоко, вот-вот перестанет... широкие кровавые полосы на запястьях, стертые ступни, следы страшных побоев... синюшные губы дрогнули, шевельнулись. Кажется или оборвыш вновь повторил имя Юния? Ну что ж, в конце концов, это будет не противней и даже менее хлопотно, чем подделывать письма и следить за стратегами! Луциан встал, подавив зевок.

– Воду, надеюсь, нагрели? Пусть мне принесут какую-нибудь старую одежду, и приступим. Кто-нибудь из нас подержит его, остальные двое будут мыть и накладывать повязки и мазь.

Нонн уставился на него в немом удивлении. Досадно, что ничего более стоящего, чем невнятное бормотание найденыша, пока нельзя предъявить, тогда он передал бы парня коммам, и дело с концом. Почему он сам должен возиться с подобной... мерзостью? Но старая поговорка гласила: только сделанное своими руками служит хорошо. Случайная находка была слишком важна. Изо всех сил стараясь не раздражаться, Луциан повернулся к лекарю:

– Ну что ты стоишь, любезный? Не ты ль только что сказал, что теплая вода поможет? Этот человек нужен мне живым. Приступим.

Площадь Трех Бдящих. Префектура Риер-Де

– Сенар, благородный Феликс велел передать, что скоро освободится. Ты должен подождать его в боковой приемной, там сейчас никого, – кадмиец Каи протянул ему руку, помогая выбраться из носилок. В темноте три огромные башни придвинулись вплотную, точно грозили задавить. Притащился в очередную ловушку, Данет Ристан? Хорошо, что он взял с собой нар – уже стало легче, и даже бессонная ночь и тягучий день, проведенный у постели императора, начали отступать. Вот только плиты площади так и норовили пуститься в пляс. Пряная горечь нара отравляла его кровь, мучительно хотелось проглотить еще пару кубиков – но тогда того и гляди начнут плясать сами Бдящие, а он не поймет и половину того, что должен понять.

– Каи, подай мне розовую воду. 

Комм быстро сунул ему кувшин. Должно быть, торговец сладостями на мосту через Тай здорово удивился, когда на ночь глядя пожаловали коммы, в квартале теперь не будет конца сплетням, но Доно не должен почуять запах нара. Да, да, дорогой Везунчик, от твоего любовника пахнет розами! Рано утром Данету принесли записку от Феликса: стратег сообщал, что ему известно о случившемся прошлой ночью, просил остера выделить время для встречи. Чудесно! Мало того, что у Донателла есть осведомители в личных императорских покоях, так он еще и объяснения приготовил. Смешно – отчего больно думать, что Феликс может предавать его, использовать, если сам он делает так же? Надежно спрятанное в доме на площади Великих Побед письмо Аврелия Парки ждало ответа, ждал и его доверенный гонец. После встречи со стратегом все будет решено – все, что есть у него, придется поставить на одну из двух лошадей... Инсаар Быстроразящие! Еще два дня назад он был почти уверен, что, несмотря на соблазн, откажет Аврелию – о, в подобающих выражениях, разумеется! – но страх перед двойной игрой сообщника разъел ему нутро. Юний знал, куда бить.

Данет прополоскал рот отвратительно пахнущей жидкостью и сплюнул на землю. Он ненавидел розы, должно быть, потому, что их в изобилии разводили в гимнасии Возлюбленного Луны, и тяжелый аромат навсегда связался с неволей. Сейчас он поднимется в приемную, в это приземистое, провонявшее мастикой и доносами здание и задаст свои вопросы... ноги были ватными, дрожали и подгибались, но шальные искорки опьянения уже разбудили дремавший жгут и заставили его петь. Данет быстро оглянулся вокруг – ни души, лишь носильщики и коммы. В этот час префектура засыпает, только храм Трех Бдящих с другой стороны площади распахивает ворота для ночного служения. Остер поднял руки над головой, приподнялся на носках и сделал несколько танцевальных движений – так его учили наставники. Еще поворот!.. Забудь провалившийся рот Кладия, его вздутое брюхо! И еще!.. Забудь, как император стонал и жаловался, как трудно было дождаться, пока забытье носящего венец даст свободу! И ненавидящие глаза Юния напротив, шепот лекарей, лживые руки, мерзкие прикосновения, вонь безумия и болезни! Ты – отец императорского сына, какое счастье, какая упоительная награда! Три месяца жизни или больше – если повезет!.. Танцуй! Танцуй, потому что ничто, кроме жизни и победы, не имеет значения.

Напоследок Данет прошелся по плитам «колесом» и выпрямился, выравнивая дыхание. Поймал восхищенный взгляд Каи. Вот так – и Везунчик не увидит раздавленного страхом сопляка, и сдохнут в глотке невыкрикнутые вопли, и высохнут непролитые слезы.

В приемной Феликса тоже было темно, но Каи зажег два лампиона в углу. Интересно, Доно не боится, что о приеме ночных посетителей кто-нибудь донесет? Свет наверняка видно через всю площадь! Когда комм вышел, Данет, будто страшась чего-то, на цыпочках подобрался к высоким бронзовым стойкам и погасил один светильник. Так лучше – в темноте. Он не хотел видеть ложь Феликса, не хотел, хотя за этим и пришел сюда, но неужели духи песка никогда над ним не сжалятся?!

Военный префект Риер-Де вошел со всегдашней своей стремительностью, быстро захлопнул за спиной двери. Ты всюду так врываешься, верно, Везунчик? В мое тело и в мою жизнь. Щелкнула задвижка, и Данет встал. Позволил жгуту внутри себя вертеться и дергать как угодно – чем сильнее, тем лучше! – и, шагнув навстречу Феликсу, закинул руки тому на плечи:

– Здравствуй!

Почему у Доно такие глаза? Будто он пережил пожар, но огонь стратегов не пугает.

– Ты не рад меня видеть?

Твердые губы дрогнули, скривились, точно в усилии сдержать стон. Донателл чуть отстранился, и широкие плечи напряглись под ладонями, но Данет лишь прижался крепче, потерся бедром о пах.

– А я так старался быстрее вырваться к тебе! – он улыбнулся, вкладывая в улыбку все уроки обольщения. – Без тебя так одиноко, страшно... благородный Феликс, ну приласкай же меня...

– Замолчи, – Доно вдруг тряхнул его за плечи – яростно, безжалостно. Жгут ударом ожег внутренности, и вой крови в ушах оглушил на миг. Держись, давай!.. Надо вынудить префекта быть откровенным. Данет заморгал растерянно и поднес руку к лицу:

– Я что-то не так сделал? Не угодил? Благородный...

– Данет! – Феликс рванул его за запястье, притянул к себе близко-близко. Огромные черные глаза оказались ровно напротив – в них не было ни капли тепла, только странная гулкая пропасть, как в тех кошмарах... – Что с тобой сделали? Что они опять тебе сделали?! Говори! – префект вцепился в него так, точно Данет собирался бежать. – Откуда Домециан узнал о наших встречах? Тебе придется уехать, и не возражай...

– Нет, – остер уперся ладонями в грудь префекта и тут же отдернул руки... залитая светом улочка Архии, бесполезная борьба... нельзя показать слабость, ни за что! – Я отец императорского ребенка, Кладий верит в это, и в запасе есть еще три или четыре месяца. Настала пора все как следует обсудить и продумать, и я к твоим услугам, благородный Корин. Армия – вот, что тебе нужно...

– Мне нужно, чтобы ты был в безопасности! – рявкнул стратег. Отчего он так злится, ведь его самого никто не тронул? – Ты обещал мне, обещал, что позовешь на помощь, предупредишь об опасности! Данет, ты вообще думаешь?..

– Прости, благородный, но я не мог предупредить тебя сразу. Не о чем беспокоиться, император не тронет тебя, он мне поверил...

– Инсаар Быстроразящие! Ты либо непроходимый дурак, либо самая несусветная...

Префект сбросил его руки, отступил к лежанке. Ярость, только ярость оставляет такой отпечаток на лицах.

– Благородный Феликс, я действовал для нашего общего блага. Кладий не поверил Юнию, точнее, не верит сейчас. Тебя никто не потревожит.

Неужели Феликс не понимает? Жалеет, наверное, что связался с остерийской подстилкой. Стратег шумно выдохнул и отвернулся. Молча сел на лежанку, потом жестом велел Данету сесть рядом. Хмуро глядя куда-то на заплеванный пол, бросил:

– Расскажи мне все – только подробно. И без уверток. – Стоило коснуться сильного горячего тела рядом, как жгут словно сошел с ума. Содрогаясь от обжигающих рывков в себе, Данет до крови закусил губу. Он не в состоянии успокоиться, все-таки перебрал с наром... но самое важное сейчас вытянет:

– Домециан знал откуда-то, что мы были знакомы раньше. Я никогда об этом не рассказывал и не понимаю...

– Это я виноват, – Феликс взял его руку в свои, потом вздохнул и обнял за плечи. Лучше б он так не делал! Плоть напряглась под туникой, и остер едва удержался от стона. Так с ним было всегда: страх и злоба тонули в возбуждении, но раньше не с кем было его гасить, а теперь жгут дорвался до пищи. – Еще во время процесса я рассказал о тебе Друзу, сказал, что знаю тебя очень давно. Я пытался убедить его не принимать сторону Домециана, но Онлий считал тебя похотливой... помешанным на деньгах и мужиках.

– Что же ты рассказал ему? – горло свело от унижения. Брат императрицы все знал из самого надежного источника. Как, должно быть, Друз с Юнием потешались над ним!

– Правду, – Донателл коснулся губами его волос, – почти правду. Рассказал, как ты свел меня с ума до такой степени, что я был готов отдать твоему отцу все свои деньги, только б он позволил тебе уехать со мной. И как ты отказал мне.

– А дальше? – главное – не посмотреть Феликсу в лицо, главное...

– Дани! За кого ты меня принимаешь? Я не говорил никому о своем позоре! Преступление часто пачкает не только виновного, но и невинного, потому я не желал, чтобы кто-либо знал.

...О моем позоре, Везунчик! При чем здесь ты?! Ты уехал, а меня продавали голым на рынке. Покупатели ощупывали меня с ног до головы, лезли пальцами в рот и в другие места тоже, ха!

– Значит, Друз после рассказал Юнию? Видимо, так. Что ж, я вовремя придумал... удобную сказочку. На какое-то время она нас обезопасит. – Феликс не солгал ему, все так и было. Как же здесь жарко! От близости Феликса пламя горит все ярче и ярче, и кружится голова.

– Данет, ты уедешь завтра же. Не желаю больше слушать никаких безумных сказочек, никаких доводов! Ты уедешь, а после мы встретимся по дороге в Сфелу.

– Не уеду, благородный, – Данет встал и сбросил плащ. Посмотрел Корину прямо в глаза. – Знаешь, о чем я думал там, во дворце?

Правду всегда тяжело говорить, верно? Но сейчас как раз тот случай, когда сказать необходимо.

– Я жалел, что больше не смогу... коснуться тебя... вот так...

Данет, изогнувшись, стянул тунику через голову, наклонился вперед. С силой надавливая, провел ладонями по обнаженным рукам стратега.

– Не говори ничего. Не сейчас, благородный. Мы выкрутились. Игра продолжается.

Через миг он уже оказался на коленях Феликса, и тот прильнул губами к его горлу. Оставалось раздвинуть ноги, крепче обнимая бедра стратега, откинуть голову назад и закрыть глаза. Раскаленный вихрь рождался в его теле, тянул за собой в безумную круговерть. Феликс выдержал проверку... выдержал ли? Неважно! На короткий миг это неважно, а после он подумает. Стратег все же что-то скрывал от него – с самого начала. Что? Да очень просто! Не кто иной, как Аврелий Парка, подсказал вольноотпущеннику разгадку, в подробностях расписав свой план. Никто не сможет захватить власть в империи, не имея поддержки армии. Никто, будь он трижды потомком Диокта Счастливой Куницы – да хоть самой Великой Триады! Аврелий мог писать что угодно, мог даже сам верить в свои слова, но легионеры повинуются тому, кто платит, и тому, кто ведет их к победе. Феликс сделал все, чтобы накормить армию Сфелы, об этом говорили купеческие свитки, и совсем недаром его прозвали Везунчиком – солдаты шли за ним и верили ему! У Аврелия нет ни денег, ни славы, ни умения воевать. Тут и думать больше нечего! И не только потому, что лучше волк в капкане, чем медведь в берлоге,[41] но и потому... да!.. потому что кругом идет голова, и стучит кровь в висках, и уверенные руки с жесткими ладонями все быстрее гладят спину и бедра. И ты никогда, никогда не сможешь напоить этого человека ядом из своих рук, как этого хочет Парка. И смоляной вихор над бровями, блеск глаз... так хочется, чтобы Феликс вновь смеялся и шутил, как годы назад... так хочется, Мать-Природа Величайшая!

– Данет... вначале поговорим, а? – голос Доно был просящим, почти беспомощным, но ладони уже ласкали пах остера. Вольноотпущенник мотнул головой. Они живы – сейчас это главное, а все разговоры потом! Ибо кто знает, что ждет за порогом? И если Кладий придет в себя, то ему еще ночью придется ехать в Сад Луны и вновь жрать привычную мерзость. А как он сможет, если не насытится?..

Донателл вдруг рывком заставил его встать, поднялся сам и толкнул к лежанке. Положил ладони поверх его – и прижал к спинке. Шепнул на ухо:

– Держись. Крепче.

И вот уже раздвинул ягодицы и прильнул губами – туда, где безумная жажда заставляла мышцы сжиматься. Горячая влага, острое чувство легчайшего прикосновения и его плоть в ладони Феликса. Совет пригодился! Данет изо всех сил вцепился в бронзовую спинку и подался навстречу бесстыжим губам. Брать можно не только плотью, и Доно брал его – целиком. Его никогда так не ласкали, духи песка!.. Как же может быть хорошо... в ушах звенело, и каждый вздох вырывался, точно под пыткой, а настойчивые губы вили из него веревки. Данет захлебнулся ругательством, когда услышал позади себя удовлетворенный вздох – Доно своего добился и теперь уже пальцами ласкал раскрытое нутро. А после принялся целовать подрагивающие, приподнятые ягодицы. Оставалось лишь умолять, и Данет наплевал на все – он умолял. Не словами, ибо слов больше не осталось, низкими горловыми стонами. И слыша их, не верил. Так не бывает, не бывает, только не с ним! Но вот Доно взял его за бедра и вошел, плавно вставил до упора, а потом заставил выпрямиться и, лаская пах и грудь ладонями, проговорил:

– Назови меня по имени... хотя бы раз назови! Дани, пожалуйста...

Шепот вдребезги разнес хрупкий дворец забытья. Так больно падать! Кто бы знал, как больно... и Доно тоже больно, потому он так тяжело дышит и так сильно сжимает пальцы на его обнаженных бедрах. Данет стиснул внутренние мышцы и выгнул спину – вот теперь посмотрим, сможешь ли ты думать о чем-нибудь, кроме своего члена в узких ножнах, Везунчик! Донателл хрипло вскрикнул, задвигался резче, сильнее, так, что боль почти смыла возбуждение, но какая разница?.. Содрогаясь от толчков, Данет думал только об одном:  ты полюбил скота, сделавшего из тебя недурное развлечение, кого винить?.. Да, полюбил!.. И он воздаст тебе сторицей, уже воздает, так отлюбит, не встанешь... но либо вы вместе пойдете на плаху, либо вместе возьмете трон, другого не будет! А пока пусть делает что угодно. Семя испятнало темную бронзу, а он почти ничего не чувствовал, только дикую усталость, и вдобавок опьянение прошло. Нужно было съесть больше кубиков, знал ведь...

Доно накинул на него плащ и обнял. Хотел вновь усадить к себе на колени, вот только Данет ему не дал. Сердце вновь будто кололи иглой, и ныла поясница, вообще все болело, проклятье! Еще столько дел, и самое важное – ответ Аврелию, да такой, чтобы щенок не заподозрил, что вольноотпущенник его дурит. Данет молча оделся под хмурым взглядом Феликса и, коротко кивнув, вышел.

Санцийские купальни

Дауст бетей, ремиредан!

Аоле низко поклонился городу. Поите мир вечно, Пустые Камни! Он пришел сюда не губить, а спасать, и потому все будет так, как должно быть. Пусть люди сами выберут свою судьбу. Ему было страшно. Пятьдесят с лишним раз собирали урожай с тех пор, как он последний раз был в городе. Люди зовут эти отрезки бытия годами. Годы... тридцать лет Аоле не знал, выживет он или умрет – так много сил отняли у него Завязанные Нити, и только родной тьел был ему пристанищем. Но наложенный запрет и сейчас крепко держит Пустоту, не дает ей убивать все живое за пределами нагромождения камней, а значит, он тогда не ошибся. Нельзя бесконечно оттягивать намеченное в Бухте Зари, просто Аоле не мог справиться со страхом. Что там – за сплошной стеной тьмы и ужаса? Проживший шесть Рождений никогда не видел ничего страшнее затягивающей бездны, которая впервые глянула на него из мертвых глаз самых близких существ.

Миидо учил его помнить, и постепенно Аоле сам рассказал себе, как боролся с Пустотой в утробе тьела, как ничто обрывало нити одну за другой, отрезая три зародыша от мира, от света. Почему он оказался не по зубам Пустоте, а двух других она убила? Миидо говорил: «Ты сильный! Ты был сильнее Пустоты, и она ушла – ты ее выпил». Но никто не может выпить Пустоту! Стоя перед преградой, созданной им самим, Аоле понимал это как никогда ясно. Ни одно живое существо не может противиться могучей неизбежности, не стоит и пытаться! И значит, Пустые Камни обречены?! Миидо сказал бы: я в тебя верю. Захотелось позвать, крикнуть в летящую навстречу темень: я не смогу! Помоги мне! Но Аоле лишь протянул руки, собирая краски и запахи в ладонь, и рванул к себе.

Пространство расступалось неохотно – так всегда рядом с Пустыми Камнями. Мир казался чужим, и нити не слушались, то ль еще будет в самом городе... Он открыл ноо на широком лугу – нити и тут были больными, слабыми, а некоторые уже оборвались навсегда. А ведь до города еще далеко! Насколько необратимы увечья, нанесенные Пустотой, и как далеко они распространяются? Аоле попытался проследить одну из нитей, что связывала этот луг с бегущим рядом ручьем, а ручей – с небольшой речкой поодаль, и сбился. Он чувствовал биение жизни в воде, ощущал силу потока, но вихри бездны туманили его зрение. Невозможно! Как отважиться войти в город, если даже за его пределами уже не видно ни расстояния, ни направления, ни сути явлений? Страх начал путать нити в его собственном теле – что если он попросту не выберется из Пустых Камней, навсегда заплутав в отчаянном безмолвии?

Аоле заставил себя отбросить сомнения и потянулся к небу – оно не лжет, всегда показывает верно. Низкое, дымное, чадное... и высоко-высоко тусклый диск... сила текла тяжело и медленно, ибо от пятен света в вышине могут питаться лишь Старейшие, пережившие больше десятка Рождений – но ему удалось. Светильники в небе будут видны и в городе, и, значит, удастся хотя бы выбраться оттуда, если уж не сделать то, зачем он идет.

Вот и люди. Он увидел их за многие переходы, потому и открыл ноо именно на этом лугу. Внизу под холмом спали в деревянных жилищах сородичи ночных прохожих, а эти пятеро Дароприносителей не желали предаваться отдыху в тесных клетушках. Еще одна людская мерзость – рубить железом деревья и строить из полных силы гигантов свои жалкие норы. Три аммо, два раф – лучшего и пожелать невозможно! Что они делают? Четверо возились с сухими сучьями, еще один стоял у длинной повозки. Людям в холода нужно тепло, и потому они жгут деревья... В большой деревне жил только один илгу, он сейчас далеко и занят, не помешает насытиться, но Аоле еще раз проследил яркий огонек в середине мешанины звуков, движений и запахов. Илгу открылся, потому его и видно так ясно... что он делает? Человек чистил свое верховое животное какой-то деревянной плоскостью. Он любит свою... лошадь, они зовут эти существа лошадьми и иногда любят их, хотя нити в животных не пригодны для питания. Илгу что-то говорил лошади, он был рад, рад тому, что скоро уедет отсюда. Так всегда: илгу и аммо знают, какую беду таят Пустые Камни, и все-таки живут там, ездят в город... Зачем?! Им не жаль, что Пустота жрет их тела и души? Они готовы умереть, питая ее? В городе сотни аммо и десятки илгу – что их там держит? Скоро он узнает.

Люди на лугу не имели ни малейшего намерения принести Дар себе и миру. Жаль, не пришлось бы столько возиться и делать непозволительное. Но Дароприносители вечно забывают о своем главном предназначении и погружаются в свои мелочные заботы, как в морскую пучину. Сейчас он сам был подобен неразумному Младшему слуге, потому что намеревался взять Дар лишь себе одному, не оставив миру и крохи.

Люди не замечали его до последнего – как всегда. Глупцы... один из аммо – ми вол ри, он мог бы заметить Аоле еще на вершине холма, да что там – проследить по нитям его пути от вымощенной плитами дороги! Но ми вол ри думал лишь о своих сучьях и не убежал, не предупредил остальных. Удар, второй – и оба раф на земле, полностью обездвижены. Аоле повернулся к замершим на месте аммо и потянулся к живым, трепещущим волокнам в их телах. Один из аммо представил себе родного брата – и за это умрет. Второй видел сейчас пред собой странное существо – у мечты было женское тело и лик мужчины. Ми вол ри сдался последним – человек глядел на Аоле распахнутыми в предвкушении глазами, но видел высокого Дароприносителя с темным пламенем вместо волос...

С ми вол ри он и начнет. Уже века назад Аоле привык никогда не оставлять самое лучшее напоследок – всегда что-то может помешать насытиться. Нити аммо покорно расступались, отдавали свои силу, и когда плоть вошла в содрогающееся под ним тело, мощь хлынула потоком. Вихрь закружил Аоле, подхватил его вместе с аммо и вознес на вершину – острой пикой горела в небе звезда, а нити крепли, крепли, давая надежду. Аммо обнял его за шею и закричал, празднуя их общую победу над Пустотой. Миидо говорил ему о ми вол ри Астен... сам Старейший не испробовал мощи сего источника, но видел Рождение, сотворенное силой того аммо. Но ми вол ри Астен рождаются редко, даже ми вол попробуй найди! А человек, что бился под ним, достоин долгой жизни, приносящей земле Дары, и потому Аоле щадил его. А сила все текла, и, наконец, он заставил себя оторваться от источника. Ми вол ри лежал на траве, расставив ноги, и примятая поросль из бурой стала ярко-алой. Двух других он выпьет полностью, иначе ему не хватит сил войти в город... как же хорошо! Нити вертелись вокруг него, распахивали пространство во всю ширь, будто б не было рядом губительной бездны. Аоле заставил илгу, того, что ухаживал за лошадью, почувствовать эти нити – пусть человек быстрее убирается отсюда, чем меньше рядом илгу, тем лучше! Дароприноситель закрылся мгновенно, и Аоле потерял яркий огонек – так оборачивается сострадание к этим мерзким существам, неведомо зачем созданным природой. Жадные твари, глупы, будто скот, но полагают себя всевластными!

Аоле поднял на вытянутых руках нечестивого, посмевшего мечтать о соединении кровных нитей, и насадил на себя с размаху. Человек безвольно раскачивался из стороны в сторону, семя брызнуло из его плоти, странная, ненужная жидкость... пей его силу, пей! Он и так уже позволил себе слишком много, силу ми вол ри – щедро отдающего – не смог выпить один, поделился с миром. Но сейчас следует закрыться, и Аоле отрезал себя от мира. Нити дрогнули и замолчали – несколько мгновений он не видел и не слышал ничего и чувствовал себя предателем. Прости меня, мир, я все воздам тебе! Просто сейчас мне не выжить без силы этих людей. Он швырнул мертвого на траву и повернулся к последнему. Придумавший себе существо с телом женщины и головой мужчины умер очень быстро, хотя Аоле не желал его убивать, вот только ми – отдающие мало – часто бывают слабы. Они лежали в собственной крови – его жертвы, отдавшие Дар, чтобы спасти своих сородичей там, за стеной – и, уходя, Аоле оглянулся: двое из пятерых все еще дышали. 

****

Тьма обрушилась на него ударом – всесокрушающим, неотвратимым. Как мало в нем силы! Но жизнь, отобранная у людей, пела в его теле, вела за собой. Вот она – горящая в небе звезда, спасительница! Аоле нашел в давящем хаосе мощную струну, ухватился за нее и потянул. Рывок вынес его на поверхность, и гулкая пустота заворчала глухо, неохотно выпуская добычу. Впереди – груда камней с высокой башней, впервые он увидел эти очертания давно, очень давно... тогда его звали ками ре тае – пережившим одно Рождение, и только Миидо верил, что уродец выживет. Сородичи приговорили его, едва раскрылся тьел, явив им два мертвых тельца, а рядом третье, живое. Рожденный Один – слабый калека, зачем с ним возиться, если он не сможет собирать Дары? А Миидо забрал Аоле на берег моря и положил у воды... Старейший учил его ловить нити, спутывать их и развязывать клубки, но через долгие годы уродец все еще не мог пить сам, а сородичи не желали ждать. Тогда Аоле ушел как можно дальше и услышал зов у этих стен, ныне мертвых... но разве он сам не считался мертвецом, вдыхающим воздух лишь чудом?

Город вылечил его, дал веру в себя. Аоле долго не желал возвращаться, питаясь огромной мощью, что была тогда в Пустых Камнях. Куда же все делось, когда цветущие сады прибрала к рукам гулкая бездна? Высокие башни люди когда-то звали Тремя Бдящими, они посвятили их Инсаар… глупые, неразумные... ни один из его народа не станет брать жертвы в бессмысленном нагромождении камней. Раньше он пытался пояснять это людям, тянул их на открытое пространство, ведь там сила сияет ярче и расходится по нитям куда быстрее! Люди внимали покорно, прислушиваясь к мороку, но, приходя в себя, забывали все и продолжали жрать друг друга.

Авалие Астен, Дауст бетей!

Сияйте как Солнце, Пустые Камни! Он вслушивался в свой крик, но город молчал. И стыли нити от ужаса, такого безграничного, что Аоле не мог вздохнуть. Тут и там зияли провалы, он видел их так явно и ясно! Безумие! Он опоздал, давно опоздал! Почему он не убил город пятьдесят три года назад, почему?! Всего лишь отсрочил смерть, растягивая пытку! Почему мир не прикончил его, глупого уродца, за такое преступление? Ближайшая яма, откуда скалилась бездна, была совсем близко, и Аоле в отчаяньи рванулся туда... замер на краю... Прямо в Пустоте, в глухой пропасти, стояли дома, в них спали люди... и они были живы... они все здесь должны были умереть, но переродились, впитали в себя мерзость – и потому выжили? Если так, он не станет ждать дольше! На миг стало жаль – Аоле еще раз хотел увидеть море, увидеть Миидо перед смертью, но Старейший и без того отдал ему все, а море будет с ним вечно.

Он потянул ближайшую нить к себе и содрогнулся от отвращения – будто волна отравы хлынула в него. Не могу, я не могу!.. Тело рвалось, нити распадались, и Аоле корчился от муки, а Пустота рядом уже тянула к нему лапы... но в небе горела спасительница, она, единственная, и кормила его сейчас, не давала скользнуть в бездну. Рывок – и нить поддалась, спасибо звезде и силе ми вол ри! За камнями люди и впрямь спали – туоо и три раф... Он склонился над мужчинами, впитывая звуки их тел. Как понять, выродки ли перед ним, если даже воздух города отравлен? Нити раф были больными, слабыми, но жили, дышали... совсем тихо. Могли ли люди вступить с Пустотой в союз, переплести с ней нити и питаться от нее? Как он поймет это, если для него самого прикосновения к бездне так мучительны?

Следующий рывок вновь открыл ноо рядом с тремя высокими башнями – здесь Аоле почти не видел направления, он был слеп, ничем не лучше людей. Можно поднять на ноги весь город, хотя бы попробовать... заставить людей сползти со своих каменных лож и прийти сюда, тогда он почувствует... Аоле вмиг понял, что не сможет и этого, а ведь когда-то он встряхнул Риер-Де, заставил всех живущих тут внимать себе. А сейчас зов глох, не достигая даже ближайшего нагромождения камней. Что ему делать?!

Искра разорвала тьму, и Аоле прыгнул туда, не думая. Кем бы ни был этот человек, в нем есть искра! Спасительная мощь сопротивления бездне!.. Дароприноситель лежал на полу на странных больших тряпках... пламя окутывало его голову и плечи – бегущий поток темного огня; и полыхала злая, враждебная сила. Илгу. Ти сет маар – забирающий много. Аоле осторожно двинулся вперед. Две крайности мира: аммо ми вол ри Астен – отдающий, как Солнце, и илгу ти сет маар Саар – забирающий, как Луна. Аоле никогда не видел ни тех, ни других. Но ти сет маар тоже был очень опасен. Почему человек позволил себе открыться, сделал себя заметным? Обычная беспечность людей! Но не будь илгу столь глуп, Аоле не смог бы его увидеть. Тугой сгусток в нутре человека сказал ему все – илгу голоден, ему плохо, потому он и ищет себе поживу, нити ощупывают пространство вокруг. Но внизу, в нагромождении камней спал один аммо, почему илгу не заберет его силу? Довольно! Он пришел сюда принять решение, а не разгадывать очередные загадки людей.

Аоле шагнул ближе – человек перевернулся на спину и глухо застонал, а потом сел на своих тряпках и уставился прямо перед собой. Да, илгу ти сет маар беспредельно самоуверенны – человек его не боялся. Воронка пьющего мгновенно стала стеной, оберегая нити от вторжения, но Аоле не дал мужчине закрыться – и ударил, пробуя защиту на прочность. О, илгу был силен, стена выдержала, и тут Аоле узнал ти сет маар – именно этого представлял себе выпитый на лугу аммо, когда Аоле взял его силу. Огненноволосый.

Илгу смотрел на него расширенными глазами, а потом вдруг засмеялся. Ярость стиснула нити в кулак. Он не мог понять, о чем думает человек, защита держала на расстоянии, но как смеют жалкие людишки спокойно наслаждаться жизнью, когда их дома стоят в самой страшной бездне этого мира?! Он заставит илгу понять, заставит все увидеть! И сам увидит и поймет... и если илгу переродился и сплел свои нити с Пустотой, то первым он убьет именно этого ти сет маар. Аоле рванул человека за тряпки на теле и, вовремя вспомнив, что илгу не услышит его мысли из-за защиты, сказал вслух:

– Ты пойдешь со мной. 

Площадь Великих Побед

Проклятая мастика никак не желала высыхать. Буквы расползались пауками, превращая свиток в заляпанную грязью рубаху нищего. Письмо для Аврелия не отдашь переписчику! Данет потянулся за кувшинчиком с песком, нужно еще раз высушить... руки тряслись так, что хрупкая посудина выскользнула из пальцев и полетела на пол, засыпав все кругом светлой крошкой. Знак, неужели это знак?! Не отправлять написанное, не губить пасынка Кладия, всего лишь желающего выжить, не связывать собственную судьбу с Феликсом? Будь все проклято! Данет схватил со стола склянку с мастикой и швырнул в угол – осколки брызнули со звоном, он потянулся к мраморному Инсаар-калье, но что-то заставило отдернуть руку. Дверь тихонько отворилась, Шараф вопросительно посмотрел на него и невесело хмыкнул.

– Что-нибудь принести? – Очень хотелось влепить в невозмутимую физиономию комма увесистой фигуркой, но остер лишь приказал сквозь зубы:

– Новую «песочницу». И мастика никуда не годна, долго сохнет. Забери письмо, пусть гонец Парки доедает свой ужин и идет седлать лошадь – дело не терпит отлагательств, – нельзя оставлять себе возможность передумать. Легко было советовать Феликсу расправиться с Аврелием, как с опасным соперником, но как невыразимо мерзко оказалось топить парня собственными руками! Данет написал Парке, что принимает его предложение, как же иначе? Гордые ривы заставили его по уши влезть в свое дерьмо... суки, твари поганые... кто такой этот Аврелий Мартиас? Не будь его мать аристократкой, щенка выкинули б за дверь уличным псам, как выкидывают сотни незаконнорожденных в славном городе Риер-Де. По какому праву ублюдок взялся навязывать Данету Ристану свою волю? Как Парка посмел думать, будто Данет Ристан позволит отобрать у себя любовника? Все из-за Феликса! Как оба они посмели заставить его выбирать, решать за них?! Мраморная фигурка с оглушительным треском врезалась в стену – расписная лепнина треснула сразу в двух местах. И наплевать – это не его дом, всего лишь подачка за потакание безумию, за ненавистные ласки. Теперь он будет сидеть рядом с «забеременевшим» Кладием и, как заведенный, твердить о своей радости от появления долгожданного дитя!

Данет прижал руки к животу. Дрожь рождалась где-то в гудящем тяжестью затылке, гнала тошнотворные волны по всему телу. Довольно! Он не позволит скотам согнуть себя. Подписать Феликсу приговор невыносимо! Но можно все сделать потом – и не чужими руками, собственными. Если Везунчик хотя б раз посмеет воспользоваться... хотелось завыть, заорать, приложиться виском о стенку и разбить себе башку, как склянку с песком. Он не сможет убить Феликса, от одной только мысли об этом начинало мутить. От мысли, что никогда, никогда не сможешь дернуть за смоляной вихор, обнять широкие плечи, втянуть ноздрями запах железа и ягод – и не отпускать, не отпускать!.. Хватит! Для Везунчика вольноотпущенник императора всего лишь инструмент, одна из лошадок, запряженных в колесницу, несущую к трону, ну и еще так удобно греть свою постель. И Доно явно в чем-то врет, в его планах, на первый взгляд весьма стройных, не достает важной детали – а как же армия? Что Феликс собирается противопоставить десяти легионам, размещенным в окрестностях Риер-Де и Тринолите? Привести сейчас себя в порядок и поехать к Марку Лотусу – этого парня Феликс привез из Сфелы, – молодой командир наверняка в курсе всего, что затеял стратег. А Марк так пялился в Анраде на задницу Данета...

– Шараф! Вели принести мне нар, и побольше.

Так он и сделает. Нар прогонит и боль в груди, и дрожь, жгут перестанет терзать его тело, а потом – купальня и Марк Лотус. Пусть парень следит за своим командиром, пусть все расскажет. Комм хмуро смотрел на мечущегося по кабинету хозяина.

– Тебе лучше лечь спать, сенар.

– Я сам знаю, что мне лучше делать! Еще ты будешь указывать мне... – духи песка, это что – его голос?! Так визжал Камил Вестариан, требуя консульства. Не хватает еще хлопнуться на пол и разрыдаться. – Выполняй, Шараф. И оставь меня одного.

Кадмиец кивнул и вышел. Совершенно бессмысленно винить кого-то в своей глупости и щенячьей страсти к человеку, который уже один раз показал, на что способен и кто ты есть в его глазах. Мальчик-раб приблизился очень осторожно и поставил на стол перед Данетом серебряную чашу – на ее блестящей поверхности кубики нара казались особенно темными.

– Кубок воды, и все вон!

Мальчишка метнулся к подставцу, где стоял кувшин, но Данету уже не хватало терпения. Еще миг, и он велит продать всех, кто есть в доме, с торгов!

– Убирайся! – он вытолкал мальчика из кабинета, потом отпил большой глоток прямо из кувшина и рывком набросил на дверь щеколду. Вот так! Никто не войдет, ему не нужны свидетели. Горечь нара таяла во рту, еще кубик и еще... Когда чаша наполовину опустела, Данет бессильно уронил голову на скрещенные на столе руки. Сейчас ему станет легче, должно стать... А нарастающий гул в ушах – это от бессонницы, не поспи третью ночь кряду, еще не то будет... и сердце все болит, и дрожь не утихает – жгут натягивается все сильнее. Зачем и для чего Мать-Природа наградила его этой непонятной, отвратительной особенностью? Иногда жгут выручал его, в постели императора, например. Да!.. В постели императора, понесшего от тебя дитя. На мгновение Данет представил себе, что это правда, что дурацкая, мерзкая ложь вдруг каким-нибудь страшным образом сбудется – и захохотал. Удивительно, что Феликс не брезгует его касаться, после Кладия-то! После всех отвратительных слухов и догадок! После того, как Данет сам пришел к нему и начал торговаться, будто процед в свободное от службы время. Разве Данет Ристан достоин любви? Но даже последняя мразь может полюбить, вот он и полюбил, наверное, еще в Архии, а теперь... что ему делать теперь?

Он, как слепой, шарил по мраморной поверхности руками, и вот пальцы наткнулись на пергамент. Чистый свиток... он напишет... сейчас напишет! Но не Везунчику, о нет! Квинту Легию.

«Мое письмо ты не покажешь никому, Великий, а если покажешь, навредишь сам себе. Я не могу сказать большего, но прими мой совет как следствие искреннего расположения: немедленно уезжай из Тиресия, предоставь Аврелия Парку его судьбе и случаю – вам не по пути».

Ну что ж, хотя б одно хорошее дело он сделает сегодня! Квинт человек настолько чистый, что к нему не прилипнет никакая грязь, но Парка использовал поэта и будет использовать дальше, если не вмешаться. Любовники ли они? Если да, то Квинт не послушает вольноотпущенника. Данет бы и сам не послушал, если б Инсаар позволили ему узнать такую любовь, какую знал Квинт Иварийский.

«Ты сам писал: “и горе лишь тому, кто, Меры не узнав, на мирозданье ропщет! Любовь слепа, жестока, знай о сем и помни: не жди ответа, просто верь. Обманутая вера не так страшна, как Нелюбовь”».

Кому он цитирует бессмертные строки «Риер Амориет»? Квинту или самому себе? Перед глазами плотной стеной стоял туман – какое счастье. Еще несколько мгновений, и он ни о чем не вспомнит, будет видеть лишь разноцветные сны, кои дает нар... Дурак! Кому нужны твои терзания, твоя откровенность? Квинт ли, Феликс ли – для них не будет разницы, желал ли остерийская пустышка им добра или выстраивал против них свои козни. Данет поднес свиток к лампиону, и пламя вспыхнуло – письмо горело, обжигая ему пальцы, а он не чувствовал. Обманутая вера не так страшна, как Нелюбовь? Что вообще понимал этот писака?! Его любили! Так горячо и честно, как мало кого на свете. Эмилий Реи днями и ночами носился от тюрьмы Трех Бдящих к Сенату. Ради любовника он готов был на все, и приди самому Данету или Юнию в голову мысль руками отчаявшегося убрать с дороги хоть Иллария Каста, хоть Гнея Максима – лучшего убийцу найти было невозможно! Эмилий обожал Квинта Легия, а тот платил ему тем же – некрасивому, худому парню из не слишком знатной нищей семьи. Вот кого следовало сделать символом Любви империи Риер-Де – Эмилия, коему посвящены строки «Риер Амориет», а вовсе не смазливую продажную мразь Данета Ристана.

Данет попытался встать, но силы оставили его мгновенно. Мягкий светлый ковер под ним качался, будто лодка на воде... Со стоном он согнул колени, обхватил себя руками, надеясь унять обезумевший жгут, но неудержимая дрожь прижимала к полу. Если б Доно был сейчас здесь! Целовать загорелые запястья, молить о прощении, просить его, просить: не мучай меня больше, я не могу! Или – поднять кинжал и навсегда разорвать в клочья любую надежду. Неважно! Пусть бы только оказался рядом. Рядом, так близко, чтобы можно было посмотреть в глаза и не увидеть там презрения и злобы. Чувствовать тепло Доно, позвать его по имени и простить самому. Вышвырнуть, как тряпку, двенадцать лет жизни и все начать сначала. Болван, какой же ты болван... Доно Везунчику ты нужен лишь в своем нынешнем качестве, а на мальчишку из Архии, не имевшего веса в играх сильных мира сего, стратегу было наплевать. Слишком быстро забываются уроки – но почему?!

Просто слишком мало нара – вот в чем дело! Проглотить еще несколько кубиков, и дурацкие мысли уйдут. Он не мог встать, но приподнялся на полу и потянул со стола чашу. Горечь уже не чувствовалась, отлично... Данет ткнулся головой в колени, скорчился так и будто со стороны услышал тихий скулеж. Даже шавка имеет право скулить в своей конуре, если ее пнул хозяин, верно? Сейчас все пройдет, все пройдет... комната будто расчерчена какими-то линиями... только кажется или нити едва слышно поют? Переплетаются, распрямляются вновь и становятся разноцветными. А где-то рядом, совсем рядом, притаился его кошмар – провал в небытие, голодное, всевластное; но безумие еще далеко, он успеет насладиться забытьем, успеет... Линии беспрестанно шевелились, и каждое их движение болью отдавалось в теле, а жгут опять сходил с ума. Натянулся, выворачивая Данета наизнанку, и от усилия сдержать крик перехватило горло. Что-то шло сюда, ползло – прямо к нему, по этим линиям... что это?! Черные дыры уставились на него из тумана – это лик бездны? Нет, та мерзость была не такой, совсем не такой! Корчи сознания и тьма, и чей-то взгляд в упор, а потом захлебывающийся вой. Непонятная сила подняла Данета с пола и приказала идти с ней. Ну и куда? Он засмеялся, как смеялся всегда, потому что визжать от страха и отчаянья было стыдно. Смешно! Перед кем стыдиться? Перед своими выдумками? Существо напротив – не порождение бездны, не злой дух, всего лишь его собственный кошмар.

– Ты пойдешь со мной, – серые губы существа двигались. Какой занятный гад! Немного похож на змею этой своей шершавой темной кожей. И еще смеет хватать Данета за тунику!

– Я тебя придумал, а ты так груб, – захихикал вольноотпущенник и попытался выдернуть из скрюченных пальцев существа свою одежду. Жесткие ладони держали крепко, а каждый палец заканчивался когтем. Ну да, как есть дух песка остерийских сказок! Спасибо и на том, что ему не привиделся Везунчик... однажды, наглотавшись нара, он пару часов пререкался с собственным папашей, а еще один раз ему придумалось, что Абила напала на Риер-Де и царь Арамей потребовал любовника императора как военную добычу. Веселый был сон!

– Да, а еще я как-то гулял вместе с кошками... по крышам, понимаешь? Эй, ну не смотри так, я знаю:  ты дух песка!.. Как же вас зовут? Прости, я давно забыл. А маленьким я приносил вам жертвы, знаешь? Покупал на свои гроши бусы и браслеты... дешевые, конечно, отец мне не давал много денег... потом убегал в пустыню и ждал вас там. Ни разу не дождался, потому я не верю в тебя, дух!.. Ну и закапывал бусы в песок... И что я получил от вас за свои дары? – смех оборвался противным поскуливанием. Сидишь и ноешь, бестолочь!

– Ты всего лишь раз принес нам Дар, человек. А ведь прожил на свете почти тридцать лет, для вас это много, я знаю. Твои нити здоровы, сильны, просто у тебя нет ума, – видение дернулось, словно б быстро перевело дух, и продолжало: – Я не причиню тебе вреда, не стану брать твою силу, ты мне нужен. Ты – искра!

– Какой Дар? Ты говоришь о Ка-Инсаар? – Данет расхохотался. Сон был все забавней и забавней – хорошо! Только вот он теперь отчетливо видел свой кабинет и даже мутное отражение в блестящем боку склянки для мастики – будто б согнулась над полом высокая темная тень. – В качестве раба я мог бы поучаствовать в обряде, верно! Один раз. После чего мое тело сожгли б на общем костре... в лучшем случае.

– Ты поможешь мне понять, откуда взялась в вас эта мерзость. Вы неутомимо жрете друг друга, человек, зачем?! – видение склонилось еще ниже, и Данет смотрел в распахнутые черные дыры, видел, как двигаются тонкие, покрытые жестким налетом губы.

– Верно, жрем. Сделай так, чтобы Феликс сожрал меня совсем, навсегда. Он просто выгрыз мне сердце и бросил подыхать, – ему уже было плохо от смеха, а он все не мог перестать хохотать и зажал себе рот рукой.

– Феликс... илгу ти... он тебя не сожрет! Не сможет, человек, не бойся. Вставай, нам нужно идти! – видение вновь дернуло его за рукав – довольно сильно, и Данет, отшатнувшись, повалился на ковер. Никуда он не пойдет, ему и здесь достаточно весело.

– Ты знаешь Феликса? Ну да, должно быть, я надоел вам до смерти своими проклятьями. Я перестану, обещаю.

– Твои нити тяжело читать, но я вижу илгу ти и... человек, рядом с тобой – илгу ти сет маар Саар,  он выпьет тебя, берегись! Кто это такой? Как вы зовете таких людей? – что несет этот сумасшедший дух? Данет положил руку под голову, вытянул ноги.

– Иди сюда, дух песка. Тут тепло, вы же любите зной... только не исчезай, хорошо? – да, не уходи, потому что без тебя еще хуже!

– Нет, человек, вставай! Я почти не вижу светильников в небе, когда они исчезнут, время мое кончится. Вставай! – рывок, и дух поставил Данета на ноги. Почему б и не согласиться прогуляться по крышам, пусть дух песка и не кошка? Вдруг он умеет так же ловко прыгать? Тьма закружилась перед глазами, жгут дергал так сильно, что внутренности едва не вывалились. Проклятье! Холод обжег, как удар бича. Где они и что?.. Внизу колыхалась темень и горели редкие огоньки, а впереди плясало огромное пятно света – серебряные высокие купола и арки... Сад Луны?! Дух приволок его к Кладию? Данет рванулся прежде, чем успел подумать.

– Отпусти меня! Я не хочу к нему, не надо! Не сейчас!..

– Стой и смотри! – видение зарычало, будто разъяренный лев в императорском зверинце. – Илгу ти сет маар, ты очень силен, но как же глуп! Разве ты не видишь?!

Что он должен увидеть, стоя на ледяном зимнем ветру босиком, в тунике без рукавов? Под ногами – острая каменная крошка. И внизу вздымает буруны неведомое море... вот же она – бездна его кошмаров! Еще шаг, и они оба свалятся вниз! Бездна напряглась в предвкушении, остер что было силы вцепился в своего спутника. Это страшный сон, я не хочу, не хочу! Но почему ему так холодно, ведь он лежит на ковре в своем доме, лежит и бредит?

– Здесь я завязал нити, отрезав вас от мира. Тут правит Пустота, а вы в ней живете. Зачем?! Вас всех нужно убивать за глупость! – дух сам трясся, как в лихорадке, но не от страха – от ненависти. – Смотри, человек! Смотри, или я столкну тебя в нее и не протяну руку помощи.

Дух прижал Данета к себе, в бедро уперлась твердая плоть. Огромное и страшное хлынуло в его тело, заставив выгнуться и заорать. Точно тысячи игл впились под кожу, миллионы маленьких острых когтей драли его на куски, а жгут все рос и рос. Захлебнувшись собственным криком, Данет повис на шершавых плечах.

– Не бойся. Сейчас мы с тобой едины, и ты увидишь. Не закрывай глаз, ты все равно увидишь!..

Душит. Рвет. Забирает. Отнимает силу и жизнь. Что это?! Зачем?! Мерзкая глухая тьма, огромная яма – и дворец Кладия прямо в середине, а непредставимая, чудовищная пропасть жрет и жрет и никак не насытится!

– Это твой город, илгу! Не закрывай глаза! Ты спишь там, и ешь, и сплетаешь свои нити с нитями других, чего ты испугался сейчас? Хочешь видеть еще?!

Рывок. Дикая боль. Падение. Тьма. И вновь медленное колыхание жадной мерзости. Площадь Трех Бдящих?! Да! Мать-Природа Величайшая! Там, в густой черноте, Феликс! И тысячи других людей!..

– А ну, тварь, отпусти! Чего ты хочешь, туест дост?! Сука, отпусти!

Связь, непонятная, невидимая связь держала его, бесполезно. Даже если дух опустит когтистые лапы, ему не вырваться. Не забыть! Пятна света мешались с тонкими, удивительно живыми нитями, а внизу чавкала бездна – она ждала. Риер-Де, это город Риер-Де?! Данет видел, что пятно пустоты от площади Трех Бдящих тянется риера на три – до самых аристократических кварталов, а перед глазами все еще стоял императорский дворец. В самом сердце пропасти, немыслимо!..

– Боишься, илгу? Не смей врать, у тебя хватит сил и на большее! – когтистые пальцы терзали его кожу, силясь удержать на ногах, но Данет сполз вниз – прямо в какую-то лужу. Закрыл лицо руками, но неумолимый голос вгрызался в мозг:

– Ты должен понять, должен смириться и спасти то, что еще сможешь спасти. Илгу! Очнись! – когти вновь впились в его плечо, и без того уже изодранное до крови. Дух поднял его в воздух и принялся трясти, а каждое слово било, точно плетью с железными наконечниками.

– Прогони Пустоту! Делай, что велю, или я сейчас сотру ваши камни с лица земли, она достаточно вас терпела! Илгу, ты слышишь?! – дух поставил его на ледяную землю. Как же холодно! Но что значат холод и смерть по сравнению с этим?! Пропасть глядела ему прямо в глаза, а там, за высокими стенами префектуры – Феликс, и он ничего не знает!

– Не позволю!.. Послушай, кто бы ты ни был... послушай! – что можно предложить неведомой твари в обмен на жизнь Феликса, на жизни тысяч людей? – Скажи мне, чего ты хочешь? Мы все решим, договоримся...

Слова разрывали сухое горло, а по губам текла кровь. Луциан Валер говорил: «Рожденный купцом станет торговаться и на краю пропасти». И вот она – пропасть. Торгуйся!

– Мне? Мне нужно, глупый Младший слуга? – дух скользнул ему за спину, и Данет понял, что тот сейчас сделает: вновь опутает неведомыми путами его тело. – Я хочу жить, но Пустота жить не должна, и потому мы умрем вместе. Я, ты, она и город! Я возьму твою силу и уничтожу бездну.

Почему нет? Все правильно. Пусть Риер-Де погибнет, и не нужно будет выбирать, мучительно каждый день выбирать пути между позором и предательством, ложью и лицемерием, ненавистью и Нелюбовью, смертью и жизнью без смысла и цели. А на развалинах даже волки выть не будут, и варвары не придут сюда – кому нужен проклятый город?

– Жалкое ничтожество, – дух вонзил когти в его локоть, – ты не умеешь драться. Ты недостоин жизни.

Раскаленное тело злого духа сотрясала такая страшная дрожь, будто б ему было так же страшно и так же больно. Раскрытая шершавая ладонь легла на живот Данета, и дух сделал движение, точно собирая что-то в кулак – будто кинжал повернул. В рот хлынула кровь. Ему все равно умирать, дух его не отпустит, а впереди – Доно!

– Убей меня, но ты ничего не добьешься. – Всем чего-то нужно, даже духам зла, верно? – Я помогу тебе, помогу, слышишь? Только что же я могу сделать?

– То, для чего ты родился на свет, – зарычало чудовище у него в голове, – выпить Пустоту! Я не могу один, ее слишком много. Пей, пей, илгу!

Их тела соприкоснулись, когти полоснули наотмашь, и жгут сорвал оковы. Злой дух и человек – между ними больше не было границы, единая сила превратилась в воронку и вращалась медленно, неумолимо разрывая Данета на части. И вот смерч вырос выше стен Трех Бдящих, бездна содрогнулась и ответила. Кто-то орал и бился в тисках – он сам? Как тяжело, если не видишь света и неба, как страшно! Стена тьмы летела им навстречу, а воронка все крутилась и крутилась, забирая в себя гулкую пропасть, и вот вспыхнул свет – обжег воспаленные глаза, засиял тысячами оттенков, и небо перевернулось. Они оба шли по облакам – он сам и дух зла, милосердное чудовище тащило его своей силой, не давая упасть.

– Илгу! Ты не забудешь? Я вернусь еще, вернусь сюда. Ты должен запомнить! Человек, ты сильнее Пустоты, она уйдет, отступит, как сегодня ушла малая ее часть, – злой дух положил его на плиты, ледяные, странно знакомые плиты. Красные и синие ромбы, переплетение черного узора – это его дом, верно? Мениан особняка на площади Великих Побед, и Данет Ристан лежит на выложенном плитами полу, а чудовище в последний раз склонилось над ним. Дух был счастлив, он радовался – чему? Они воевали с бездной, пили ее и победили? Отчего тогда так страшно и плохо?

– Мне нечего тебе отдать, я пуст, – существо из бреда гладило его по лицу, – но ты не умрешь, илгу. Позови, внизу есть аммо, позови его! Он напоит тебя. Я ухожу.

Облако тьмы окутало мениан, а когда рассеялось, Данет увидел солнце. Оно поднималось совсем медленно – так же мучительно долго отступала бездна под их общим натиском. Остер перевернулся на живот и пополз по разноцветным плитам. Все дело в наре, конечно, ему подсунули некачественный товар... все можно поправить, если съесть еще пару кубиков. Занавеси уже шевелил предутренний ветер, когда Данет окровавленными руками потянулся к серебряной чаше и схватил последний кубик. 

****

В мутной жиже плавали бурые ошметки. Будто разорвали на куски какого-то гиганта и бросили плоть гнить в огромной яме. Один ошметок зацепился за другой, покрытая пузырями поверхность сладострастно чавкнула, и крошечные белесые ручки потянулись к лицу:

– Шелк! Первый имперский шелк! – отвратительные ручонки забрались под кожу, закопошились там, подобно червям на трупе. – Мы разбогатеем!

Данет попытался скинуть с себя белесый клубок, но нити уже плотно опутали его. Причмокивая и облизываясь, ошметок сосал его кровь и жрал, жрал… начал разбухать прямо на глазах, превращаясь в пупырчатый кокон. Маленькое личико высунулось из отвратительных складок и каркнуло на остерийском:

– Хорррррр-оший мальчик! Дай мне еще немного попробовать тебя, и я заполню графу.

Тонкие ручонки внезапно превратились в оковы и загремели на запястьях, а из кокона вылезла гусеница – мохнатая, толстая – и поползла к нему. Он не сможет убежать. Оценщик из Архии вновь его нагнет и отымеет вот этим жутким хоботком с раздвоенным концом. Данет закрыл глаза... Грязно-серая масса, что колыхалась совсем близко, точно забила ему горло и рот, и где-то вдалеке гудел огромный колокол. Бах-бах-бум!.. Нужно ломать!.. Оглушительный треск, какой-то звон… отчего оценщик медлит? Отростки уже разорвали плоть раба, сколько еще он вынесет, прежде чем имперец кончит и оставит его тело в покое?

– Ты не достоин жизни! – прекрасный строгий лик выступил из моря ужаса и омерзения. В кошмаре злой дух был уродлив, а теперь казался долгожданным спасителем, ослепительно красивым и недоступным воином из древних сказаний. – Ты не умеешь драться! Вот же она – Пустота! Выпей ее! Выпей и станешь свободен!

Данет знал, что плачет. Дух песка, разве ты не видишь?.. Гусеница-оценщик заковал меня и дерет, как козел козу на пастбище, а его ручонки копошатся в животе. Я не прошу помощи – мне никто не поможет. Только не издевайся, прошу тебя, дух!.. Пожалуйста! Я знал, что сдохну в дерьме и семени, просто уйди, уйди, не смотри!

– Илгу, ты человек! – серый беззубый рот оскалился рядом. – Ты человек, и потому Пустота испугается тебя! Пей ее, пей!

Чудовищный удар сотряс тошнотворную массу. Мохнатая гусеница выдернула член, из разорванного ануса хлынул поток крови, но сил кричать уже не было. Никто не придет на помощь рабу для удовольствий, зачем тратить последние часы жизни на бессмысленные мольбы? Любая пытка рано или поздно кончается, вот и неугодные Кладию мальчишки погибали в яме через три-пять часов… не так долго осталось.

– Плохой мальчишка! – гусеница шипела, как Юний. – Никуда не убежишь!

Мохнатая пасть лязгнула, а клубок ручонок зарылся в живот еще глубже и потащил что-то… сейчас они порвут его, и он умрет от потери крови.

– Шараф! – Взмах лезвия перед глазами, солнце блестит на клинке. – Принеси воды… и соль! Соль нужна – много! И масло… есть масло? Соль и масло растворить в воде, понимаешь?

– Каи, бетем![42]

– Каи, постой! Тебя самого замутить должно, сыпь соли побольше. А воду нагреть, но не сильно. Шараф, помоги мне.

Доно пришел и прогнал гусеницу-оценщика. Разрезал путы ручонок, вытащил клубок… чтобы самому занять его место, Доно же был первым! Конечно, разве благородный позволит какому-то простолюдину раньше него самого насиловать плохого мальчишку? Солнце слепило глаза, там, за занавесями – раскаленная от зноя улочка Архии, но Феликс не выпустит его, пока не насытится. Затрещина, еще одна, соль на разбитых губах. Бесполезно бить меня, Везунчик! Я больше не боюсь, чего мне бояться? Я умираю. Спасительного жгута в моем теле больше нет, и потому так плохо… но чтобы сказать тебе все, что должен, меня еще хватит! Только б выплюнуть соленую кровь.

– Тупая дрянь! Крутишь задом, шлюха? Отказываешься ехать со мной? Я оставлю тебя оценщику, но прежде!..

Безжалостные руки прижали Данета к ложу. Скрутили, выворачивая суставы. Сейчас Доно поставит его на колени, отдерет и уедет. А потом придут оценщик и остальные.

– Нужно, чтобы его рвало, Шараф. Держи вот так, я буду поить, а потом…

Пальцы, пахнущие железом, раздвинули зубы, полезли в рот. Дышать!.. Захлебываясь тошнотой, Данет слышал, как чавкает бездна – она никуда не ушла, просто притаилась. Он один, наедине с Феликсом и пустотой, ему никто не поможет. Внутренности точно вывалились наружу, выплеснулись вместе с невозможно соленой водой, и в мутной пелене Данет увидел знакомое ненавистное лицо.

– Сссу-кккааааааа! – голос вернулся к нему, какое счастье! Молить о пощаде бессмысленно, врага не умоляют, но он сможет проклясть. – Чтоб ты сдох!.. Чтоб варвары убили тебя, посадили на кол, мразь! Вырвали тебе кишки!.. И бросили собакам… ненавижу, ненавижу, не прощу! Сука благородная!

Вот! Наконец он видит в черных глазах боль. Нет, это ярость, всего лишь ярость. Остерийская подстилка ничем не сможет уязвить аристократа, но пусть там, куда Феликс уедет, ему навсегда запомнятся проклятья раба.

– Сенар!.. Нужно это пить… пей давай, ну открой же ты рот!..

Выпей Пустоту, илгу! Она уйдет! Эхо, всего лишь эхо жуткого сна, а стало чуть легче. Сейчас Везунчик полезет драть его и получит ножом под ребра, потому что мальчик из Архии уже вырос.

– Шараф… еще влей, его должно рвать… тогда нар выйдет. Единственный способ, какой знаю.

– Я послал за лекарем, благородный.

Они говорят так спокойно! Кто-то подыхает рядом с ними, а им все равно! Мне тоже все равно, пусть только Феликс уберет руки.

– Убирайся! – широкая ладонь легла на подбородок, кто-то дернул голову назад, и Данет вновь захлебнулся отвратительной жидкостью. Вода, соленая вода… его резко наклонили вперед, и рвота вывернула наизнанку. Кашляя и отплевываясь, он попытался поднять голову, но увидел лишь свои разодранные в кровь руки и закованные в знакомые наручни запястья – Донателл Корин стоял перед ним на коленях… кажется… Сейчас ударит еще раз и повалит.

– Сенар, не заставляй поить себя насильно, – Шараф, отчего-то голый по пояс, в одних кожаных штанах, встрепанные волосы вороньим гнездом, и большой кувшин в руках. – Благородный, думаешь, нужно еще?

– Нужно. Я видел: так спасали тех, кто ел плохую еду.

Доно ничем не проймешь! Вновь заламывает ему голову назад, держит, точно тисками, а жирная, соленая вода льется в глотку. Глубокая чаша, и его рвет над ней… а Феликс смотрит и улыбается. Стратегу нравится смотреть на унижение подстилки, отчего ж еще так кривятся твердые губы? А я хотел, чтоб ты жил, Доно! Я спас тебя этой ночью! Дурак, что еще можно сказать… не нужно было мешать Пустоте, и все кончилось бы. Я не могу отплатить за себя, за Архию, за рабство и свой позор, потому что слишком… слишком ты стал мне дорог, Доно Везунчик, и я за это расплачиваюсь. Снова расплачиваюсь. Но наслаждаться я тебе не позволю!

– Шараф, убери его отсюда! Немедленно!

Кадмиец отвернулся, протянул кому-то кувшин. Каи! А в дверях Белор. Его коммы! Нужно приказать, и они выкинут Феликса из дома, не пустят его больше. Феликс не изнасилует его и не бросит, ничего не случится… уже случилось, давным-давно, а ты просто бредишь!

– Я сказал: пусть эта благородная мразь отсюда уберется! Шараф! – от собственного крика голова раскололась, будто орех. Данет прижал руку ко рту, скорчился, силясь сбросить с себя ненавистные руки. Феликс не смеет до него дотрагиваться. Никогда!

– Данет, я уйду. Не нужно так… я уйду, клянусь. Тебе станет лучше и… Шараф, давай еще раз…

Данет рванулся из хватки так, что показалось – кости ломаются. Все бессмысленно, Феликс по-прежнему сильнее, а Шараф и ухом не повел, точно не слышал приказа. Зачем они вливают в него эту мерзкую, воняющую прогорклым маслом воду?! И его опять рвет, тошнит бесконечно, а голова гудит и кружится, и саднят изодранные когтями злого духа руки.

– Давай, можешь драть меня, Везунчик, мне все равно. И всегда будет все равно, я не стану лизать тебе пятки, не поеду с тобой! – он не слышал своего шепота, но проклятья сбудутся! – Ненавижу-ненавижу-ненавижу!..

– Данет. Я уйду, слышишь! Сейчас уйду! Только пей еще, так нужно, иначе ты умрешь от нара, – этот благородный скот думает, что ему нужна жизнь? Такая, какую Везунчик ему оставил? Растоптанная, отмеченная клеймом подстилки и раба?! И еще смеет ухмыляться, говорить что-то, просить!.. Любоваться его унижением. Пусть бы кто угодно, только не Феликс!..

– Лей еще, Шараф! – спелись, сволочи! Рив и кадмиец – хорошая парочка. Они его не выпустят, пока не вольют в глотку всю реку Тай! И воняет, ну точно городские лужи… а руки Феликса сжимают его запястья, и губы дрожат почти у самого виска, мокрого от пота.

– Еще нужно? – Шараф наконец поставил проклятый кувшин на ковер, торопливо вытер ладони о штаны.

– Почему вы не держите лекаря в доме? – голос у Феликса такой, словно у него стрела под ребрами засела.

– Сенар выгнал прежнего. Сказал, что тот доносит Домециану. Благородный, если б я знал, что он всю чашу съест, я бы…

– Ты полный дурак, Шараф. Данет мог умереть, задержись мы еще немного. Почему ты не проверил?

– Он выставил меня вон. Велел оставить его одного. Я виноват.

– Вот что, Шараф. Если Данету удастся раздобыть еще нара, я вздерну тебя собственными руками. Тебе понятно? На самой высокой виселице.

Холодная рука легла на лоб, и Данет дернулся. Как Феликс смеет его касаться? Только чуть легче стало, будто вышел весь яд прошедшей ночи, но отравы так много… Пальцы осторожно касались висков, потом Доно положил ему ладонь на грудь, точно слушая сердце. Данет отпихнул ненавистную руку от себя.

– Проваливай! – пока силы останутся, он будет драться, не даст больше поставить себя на колени. Заставить поверить, полюбить, а потом вышвырнуть. Не будет такого больше!

– Вот и лекарь, да? Посмотри, Шараф…

Быстрые шаги. Тишина. Шепот.

– Дани, вот так хорошо? – Мягкое под головой, теплое – на плечах. И разноцветная круговерть перед глазами. Неужели его будут еще мучить? Пытка никогда не заканчивается.

– Я ухожу, не надо… тише-тише…

Держит за руку, не уходит, лжец! Вот заставил разжать кулак и… целует расправленную ладонь. Мерзкая скотина!.. Встал и… не уходи, Доно, не уходи, пожалуйста!.. Как я без тебя, Доно?! Не уходи!..

Санцийская дорога

Нижний слой – мягкое, нежное мясо курицы; мы ровно разложим кусочки. Ну что же ты не помогаешь, Эвник? Осторожно, противень горячий!.. Не отщипывай от куска, Льют даст тебе яблочко – до ужина дотерпеть. Следующий слой – грибы, называемые в Абиле «куанадо», видишь, какая у них толстенькая, белая ножка, точно бедрышко девушки на выданье. Красивая девушка должна быть упитанной, так говорила мама, и мой муж тоже так считает. Но он не сердится, что я худая, будто щепка, он меня любит. Да, любит! Как Лизандр Меченосец любил Исмену. О вариер, о вариер, ишилумие… деперсма ис валихоон бер… Лизандр простил Исмене брак ее с врагом, а мне мой муж простил еще больше, он все мне простил! Он обнимает меня каждую ночь на ложе и… Не завидуй мне, Эвник, гадкий мальчишка! Ты сглазишь мое счастье!.. Не смотри так, лучше подай мне чашу с луком и специями. Ты смешал их, как сестрица велела? Ох, нет, придется делать самой. Гадкий! Смотри, как я тщательно смешиваю лук, чеснок и перец… не хватает сметаны, крестьянской густой сметаны… но ничего, возьмем здешние сливки и еще наливку. Есть же у них яблочная наливка? Ах, у них есть кислый валор? Прекрасно! Муж мой весьма ценит это вино, и я не скажу, что сдобрила им кушанье. Это будет наша тайна. Ты не выдашь меня, Эвник?

– Добавлю валор, и курочка с грибами отлично потушится. Ну не дуйся, Эвник! Скоро накрою на стол, а пока возьми-ка яблочко. – Дорожный мешок пришлось собирать в спешке, а теперь Бо еще и запихал его так далеко – между мальчишкой и стенкой повозки. Гадкий, ни за что не подвинется, все они упрямые, мерзкие! Сколько раз он всех просил вести себя прилично, быть послушными… – Ладно, сам возьми в мешке.

Мальчишка продолжал глазеть в борт повозки и рта раскрыть не соизволил, а ведь именно с ним Льют возился больше всех, и так хотелось думать, будто б у него… ну да, Эвник подходящий братец. Был голод, холод, зима… ну, или засуха... и когда мама родила Эвника, родителям пришлось продать его сестрицу Льют в храм. Они любили меня, любили! Просто им пришлось. Так поступали многие, вот и наши с Эвником родители… они выручили за меня много риров и продержались всю зиму, а теперь Эвник благодарен своей сестричке за спасение от голодной смерти. Эвник хороший мальчик, не то что эта тварь Мариан, бешеная тварь, из-за которой пришлось переезжать. На вилле возле деревушки Энтия была такая хорошая кухня, так жаль! А еще хозяин велел убить всех рабов. Кто теперь будет прислуживать при приготовлении сложных кушаний? Ну ничего, на триреме старого Захитоса он успевал готовить один из всяческих объедков… и команда его любила, да, любила и жалела! Они не били его, почти никогда не били… только раз, когда Захитосу попался в супе какой-то жук, он велел выпороть Льюта, но кривой Маркус бил вполсилы. Даже следов не осталось. Потом Маркус позвал еще троих, и они разложили Льюта на кулях с мукой животом вниз, пошли по очереди… они его любили, правда! Не ломали ему кости, не выдирали волосы, не драли вдвоем и горлышки бутылок не заталкивали. А потом он приготовил им всем отличную пхалту,[43] даже без лимонной цедры, потому что цедры на корабле не было.

А потом был тот порт – Пирим, рядом с Иварией… старый хозяин триремы в порт Иварии заходить боялся, у него в трюмах лежал незаконный товар – шкурки всяких мерзких морских животных, икра, жир… и Захитос торговал в Пириме, что в пятидесяти риерах от Белостенной.[44] Захитос отпустил Льюта купить соли, перца и масла, приставил к нему рулевого, чтобы процед не убежал. Но Льют не собирался бежать, где б еще он нашел таких добрых хозяев, как на триреме? А ведь храм Заката продал его Захитосу подыхать. Жрец сказал: «Этого не покупают уже четыре месяца, пора избавляться». Конечно, кто бы купил Льюта? После того, что с ним сделали, у него анус не закрывался, и ног он не мог сдвинуть… зато зубы ему выбили, ну, почти выбили, и он клялся жрецу, что покупателям понравится, если их драгоценную плоть нечем будет повредить. Но жрецы решили избавиться от процеда, а он так умолял… черви съедят их нутро, когда-нибудь съедят! Эвник, мой братец Эвник, или мой муж насадят их туши на вертела и станут поджаривать! За честь и жизнь сестры и жены… они ее любят, так любят…

А из лавок в Пириме они вышли уже в полдень, и рулевой захотел промочить горло, потащил Льюта в таверну – идти было так тяжко. По триреме ковылять с его-то ногами куда проще… или он привык к качке, а вот на твердой земле шатало из стороны в сторону, и прохожие смеялись. Кричали: «Кто тебя так отодрал славно, парень?» Они зашли в тарбу[45] для моряков, и рулевой даже купил Льюту вина. А потом к ним подошел человек... До чего ж все-таки гадкие мальчишки, ну что им нужно? Выросли они в родном доме, их любили! Неужели им жаль поделиться с кем-то любовью и теплом?

– Эвник! – Рыжий вздрогнул, поднял голову. У, глаза у него какие страшные! Льют знал, что значит такой взгляд, и потому взвизгнул:

– Если хочешь меня задушить, даже не пробуй! Возле повозки два охранника, и Бо сейчас вернется, – надо как-то мальчишку успокоить, хоть и хочется надавать пощечин, но бить каждый раз было жаль до слез,  и потом, оставаясь один, Льют плакал. Он же не хотел им зла, никогда не хотел! Но тем, кто прячет сокровище, на земле не место – так говорил хозяин, и Льют сам это знал.

– Эвник, потерпи, смирись. Хозяин не убьет тебя, он тебя любит, хочет… ну как тебя не любить, не желать? Боссо ривердере ишулм кайсат бете. Ты ему сердце зубами прогрыз, так даже поэты говорят! Будь ласковей, дари ему сокровище, и тебе будет хорошо!

– Так хорошо, как Мариану? Или как Тассо? За что вы его убили, что он вам сделал?! – руки у парня связаны, но Льют все равно боялся. Эвник не вцепится ему в горло зубами... так он думал до вчерашней ночи. Когда сбежал этот чернявый, пришлось покончить с Тассо и рабами и бросить все. А еще хозяин велел убить шестерых мальчишек… все верно, у них было мало сокровища, но Льют жалел – он всегда их жалел. А когда Эвника усаживали в крытую повозку, он вдруг начал так отбиваться и кричать, что пришлось связать и рот заткнуть – вот только сейчас кляп вынули.

– Тассо хотел уйти со службы. Хозяин не может этого допустить…

– Зови тварь по имени, коза! Юний Домециан, я знаю его имя! Почему меня не убили?! – рыжий подался вперед, коснулся коленями колен Льюта, и сразу стало тепло. Те, кто владеет сокровищем, не умеют злиться по-настоящему… они не опасны, не то что те – другие!

– За что ты обзываешь меня? Сестрица хотела тебе добра, вот покормит… думала, ты заступишься за меня! – Ну почему они все такие гадкие? Почему Эвник его не любит? – Да зачем тебя убивать? Ты останешься с нами и никому не сможешь выдать тайну, а Тассо хотел уйти, он мог начать болтать языком где не надо.

Эвник вдруг вздохнул глубоко и прикрыл больные темные глаза. Потом стиснул связанные руки на коленях.

– Значит, вы убили Тассо не из-за побега? Я думал, хозяин наказал нерадивого охранника.

– Тассо не должен был следить за Марианом, за что же наказывать? Тассо просто хотел уйти, – Льют сам бы с наслаждением прикончил чернявого Мариана! Если взять тонкую иглу и ткнуть ее в шею, рядом с ухом… а можно в темечко. Этому приему их научила Лаиса – красавица, умница Лаиса, она часто прибегала к ним, маленьким… прибегала всякий раз, как уходили покупатели – и рассказывала им сказки. Лаису не успели выкупить, она отравилась, а вот Нюкту, Ольвию, Роксану, Иман выкупили! Почти всех девушек в храме Заката выкупили, хотя они были не так красивы, как Лаиса, и менее красивы и умны, чем некоторые мальчики. Мальчиков, всех поголовно, учили еще и грамоте, а девочки учились сами – если хотели. И им не заталкивали в анус полированные деревяшки, чтобы растянуть… девушек берегли, всегда берегли. И они иногда хвастались – нас выкупят, а вы останетесь! Как хорошо быть женщиной!.. Как чудесно, когда есть любимый… просто он и другие мужчины прогневили Натуру изначально, еще до появления на земле рода людского, и она не дала им любви, а лишь сокровище… кому-то и сокровища не дала, вообще ничего! Купец… Льют уже не помнил его имени, в памяти осталась лишь борода, пахнущая потом… купец постоянно твердил ему: «Был бы девкой, я б тебя купил, ну вот прям сейчас купил бы…» Льют угождал ему, как мог, всякий раз, но однажды тот просто не пришел больше. Конечно, ведь Льют не девка! Он не смог бы рожать детей, не смог вести дом… но почему?! Он бы постарался! Он бы нашел хозяину самых лучших наложниц, он бы украл для него ребенка, если б тому стало нужно. А так, как Льют готовит, ни одна женщина не сможет! И нигде, никогда купец не нашел бы такой верности, такой преданности!.. Заступница, ну почему?! Ненавистная плоская грудь, ненавистный отросток между изуродованными ногами – мертвый кусок плоти, а из-за него Льюта зовут мужчиной!.. Ну-ну, не стоит мальчика пугать, вон как глазенки блестят – от страха. Эвник чует в нем ту же силу, что есть в Мариане и хозяине, мальчик не дурак… но силы давно нет, всю высосали.

– Откуда ты узнал Юния? Ты видел его раньше?

Эвник поджал ноги, повернулся боком. Льют не хотел его, он вообще не хотел плотской любви, но вот если б рыжий хотя б раз обнял его, просто прижал к себе! И такое красивое тело… будь Эвник процедом, он зарабатывал бы для храма столько, что, быть может, жрецы не продали б его в войска или на корабли, оставили бы при храме – писцом или прислугой.

– Его все знают! Отец сам всегда относил Домециану свитки из гимнасия и брал меня с собой, только меня в особняк вольноотпущенника не допускали. Ждал на улице и видел. А еще видел на процессиях, и нас водили в Сенат… Льют! Ну послушай же ты меня, – мальчишка вновь придвинулся, задышал рвано, – вы можете убить еще сотню, даже две… но вас накроют – рано или поздно. Ты знаешь, как казнят святотатцев? Вначале им живьем отрезают части тела, потом варят отрезанное в кипятке – у них на глазах – и после самих бросают в котел… ты хочешь так умереть? Юний тебя выдаст, все свалит на бывшего процеда, разве ты не понимаешь?

Умный у него братик. Может быть, Эвник даже понимает, отчего хозяин всегда берет его и насилует с такой радостью? Между Эвником и рыжей блядью Ристаном там мало общего, но Юний всегда говорил: «Закрою глаза и вижу, как мразь стонет и просит пощады». И злился потом оттого, что Эвник – не Ристан, и даже ощущения другие… Ристан – бешеная тварь, такая же, как те, что забрали у Льюта сокровище. А Юний мог отобрать остатки, но он жалел процеда, щадил… такого никогда не поймет Эвник, ведь он вырос там, где любят просто так. Ты человек – и тебя любят. Рыжая блядь Ристан мог извиваться под телом любовника, подставлять зад и подмахивать, но он всегда отбирал сам, лез в кишки, так говорил Юний… «Он жрал меня, а я не чуял, не пойму отчего!» А однажды почуял – когда они ругались из-за больших денег, из-за провинции Лонга. Ругались, и Ристан шипел, как змея, глаза сочились зеленым ядом, а потом Юний понял, что ничтожество, которому он дал все и даже больше, жрет его, как ехидна добычу.

– Юний меня не выдаст, – ласково сказал Льют, – он не умеет так выбирать владеющих сокровищем, как выбираю я. В нем слишком сильная… та гадость, которая жрет и тянет. У меня она была похожа на капкан. Будто сидит-сидит тихо, а кто причинит мне зло, он хватает за ногу и – хлоп! – съел. А теперь я пуст, все забрали, и так легче видеть, что в чужом нутре делается. Свое не отвлекает. В тебе много сокровища, больше, чем в остальных вместе взятых. А Юний говорит, что в нем гадость похожа на ураган. Иногда он его с трудом удерживает. Молись, чтобы он не сожрал тебя, если ты его вновь доведешь.

– Юний хотел сожрать так чернявого Мариана? – попался, братец, попался. Может быть, еще что сболтнешь? Тебе ведь не плевать на беглеца, верно, Эвник? Только вид делаешь, а сам с расспросами лезешь. Того, что процед знает о хитростях пленников, не знает никто! Еще и потому Юний его взял тогда на службу…

– Да, так. Но не стал, я удержал – моя вина! – Льют придвинулся ближе, заглянул в бледное лицо. – Эвник, послушай… пожалей меня, пожалуйста. Помнишь, как жалел раньше?

– Жалел, а ты отдал меня Бо! – злится, а весь жаром сокровища так и исходит! – Они меня связали и пользовали двое суток втроем… сука ты, Льют!

– Ну, зад-то не порвали. Я велел им осторожно… Эвник, ну пожалей, а? Я тебе что хочешь куплю, принесу, пока стоим. Вон видишь – лавки? Там хорошая еда, украшения…

Долго еще Бо будет копаться в этом городишке? Пора ехать, смотреть, какая на новом месте кухня, размещать мальчишек… как бы они после побега твари не устроили чего… он сделает на ужин курицу с грибами, это будет вкусно!.. И будет петь, пока готовит, а потом… потом придет ее муж. Он добрый и заботливый, и голос у него такой, как бывает у Юния. Иногда кажется, что муж и есть Юний. Ведь только златовласый вольноотпущенник помог ему, помог – единственный за всю жизнь. Когда у команды перестало б вставать на процеда-калеку, они просто выкинули бы его за борт, если еще раньше он не подцепил бы дурную болезнь от грязных моряков – они каждый раз разворачивали ему зад до крови. Ну, может быть, хозяин триремы Захитос оставил бы его ради кушаний, что он готовил, или хотя б просто выкинул в порту, и Льют нанялся б в какую-нибудь таверну. А Юний подошел к ним с рулевым в порту Пирима, и Льют шарахнулся от чужака. Вскочил из-за стола и упал – искалеченные ноги не могли бегать, это позже он выучился ходить так, будто увечий нет. В высоком человеке с золотыми волосами и темными глазами была страшная гадость – она вращалась и пожирала все вокруг. Льют сжался на полу в комок и плакал. Он боялся. Вдруг этот незнакомец вытащит из него остатки – то, что не забрали легионеры Марка Гиппия, кои насиловали процеда едва не декаду?

Юний нагнулся над ним, поднял – почти на руки взял… грязного корабельного процеда, воняющего рыбой и моряцким потом! И спросил: «Что ты видишь?»  Юний прижимал его к себе и гладил по свалявшимся волосам, а потом велел рулевому сказать Захитосу, что забирает раба, и швырнул кошелек на стол… Юний накормил Льюта, и они говорили, говорили… и теперь говорят точно так же – когда хозяин не занят. Эвник дурак. Такое доверие не предают, даже если Юний потом предаст его – что ж, сильный в своем праве. И даже если Льюта будут резать по кускам и бросать плоть в кипяток, он просто уйдет от палачей и толпы – уйдет в свой маленький домик, к маме и отцу, братьям, сестрам. И станет там ждать своего мужа. Любимый, единственный вернется с войны и все простит, и спасет, и пожалеет! Нужно лишь дождаться. О вариер, о вариер…

– Льют, – парень беспомощно хлопал глазами. Разве твоя судьба так уж плоха, Эвник? Ты получаешь удовольствие с Юнием, еще какое! И Ристан млел, и император – Льют верил словам хозяина. Только рыжая блядь и блядь в венце не любили Юния, и тому было больно, больно из-за Кладия – Льют это видел. Хозяин потому так злится всегда, что император не верит своему слуге, единственному оставшемуся верным ему слуге! Не верит, что тот хочет спасти его, спасти от рыжей бляди, продажных подданных и проклятья. Спасти империю Риер-Де от проклятья. Император Кладий Мартиас куда больший дурак, чем Эвник.

– Льют, – трясется и всхлипывает. Ну ничего, сейчас вернется Бо и успокоит нашу радость – на свой лад. Как бы Эвник ни сопротивлялся и ни кричал, а любой из этих гадких, у кого отросток между ног полон жизни, любит, когда его ласкают и потом берут. – Я заплачу тебе! Очень много заплачу! Только перережь путы и отвернись. Потом скажешь, что я тебя ударил…

– Ласточка наша устала и спать хочет? Ничего, сейчас приедем! Сестрица Льют накормит братца и расскажет… Эвник, как ты думаешь, муж не рассердится за валор? Лучше я куплю сметану все-таки…

Глава четвертая

Улица Мечников

Одну тюрьму променял на другую, но здесь хотя б цепей нет. Ничего, наденут еще! Мариан с трудом приподнял левую руку – правая, сломанная, его почти не слушалась и зверски болела – и оперся на изголовье ложа, попытавшись перевернуться на здоровый бок. Удачно, что ему ребра только на одной стороне переломали... но отвернуться от настырного хозяина новой тюрьмы не удалось – боль ударила сразу в живот и спину, и осталось лишь прикусить губу. Голова болела, все тело ныло, а самое скверное – он почти не помнил, где его злые духи носили последние дни и как занесли в этот дом.

– Ты, очевидно, предпочитаешь пытки разговору по душам? – как надоел-то, сволочь проклятая! Лучше б орал и угрожал, чем эдак шипеть... Как бы исхитриться и не смотреть на скотину вежливую? Разве что глаза закрыть, но голос-то все равно слышишь! Он заткнет уши и будет думать об Эвнике, о том, что станет делать, когда ребра срастутся и можно будет встать. Надо верить, что Тассо вытащил парня со «скотного двора», но если нет... Первым делом найти любовника рыжего, Зенона Салюста, потом – родителей Эвника, а дальше дело за малым. Если отец Эвника человек разумный и влиятельный, он выход и подскажет, тогда сразу – к префекту...

– Не мог бы ты смотреть на того, с кем говоришь? – ого, бесится благородный. Два дня уже так – аж трясется от ярости, а говорит тихо, гладко... как есть сволочь последняя! А чего еще ждать от мрази, смеющей так походить на него? Прямо задушить хочется!..

– А я с тобой и не разговариваю!

Эвник правильно ему говорил: «Держи язык за зубами, Рини!» Эвник, Эвник, рыжик ты мой, что они сейчас творят с тобой... Вот, опять не удержался... и теперь ожившая статуя будет его бить? Подошел ближе... замахнулся?.. Мариан быстро закрыл глаза. Пока аристократишка что-то вытянуть из него хочет, не убьет, а зуботычины можно пережить. Удара не последовало – благородный склонился над ним и двумя пальцами подцепил край покрывала. Приподнял, нехорошо хмыкнул. И позвал негромко:

– Нонн! Кажется, пора менять повязки, – и вновь Мариану: – На твоем месте я бы старался поменьше дергаться. Если не хочешь остаться калекой.

Лекарь Нонн – коротенький, сердобольный – тут же объявился и давай прыгать вокруг ложа, а пока он повязки с припарками менял, Мариан открыл глаза и старательно пялился в изрисованный какими-то тонконогими девами потолок. На вей не похожи, тех всегда рисуют пышными, полногрудыми, а здесь девки, точно парни – ни зада, ни грудей... И красные цветы в руках... не смотреть на аристократишку, не смотреть! Ишь, даже улыбка у него такая же, как у него... ну то есть Мариан так представлял себе улыбку любви своей. Вот за что так, а? Он всегда знал, что лишь дурак последний станет любить мертвый мрамор... но еще и живой статую встретить, да чтоб эдакой сволочиной обернулась... Мариан вновь попытался отвернуться, но лекарь ему не дал:

– Юноша, лежи смирно! Еще дней пять в поврежденных органах образуются важные соединения, кои залечивают и восстанавливают, а вот потом нужно будет вставать и двигаться, дабы предотвратить образование спаек. Но пока у тебя кровь в естественных выделениях...

– Нонн, – не любит чистоплюй, чтоб при нем говорили о всякой грязи! Тут же лекаря прервал. Да Мариан и сам знал, что у него нутро отбито, как еще жив остался? – Поторопись, я разговор с нашим гостем не окончил.

Мариан тут же вцепился в пухлую руку медикуса и напоказ застонал:

– Ой-ееей... а вот тут болит... ну просто жуть как болит!.. Посмотри, Нонн, чего там, а?

Лекарь несильно шлепнул его по запястью, отводя руку от поясницы, и сказал с доброй усмешкой:

– Гематома, юноша. Сапогами били?

Чуть придя в себя, Мариан попытался уползти из непонятного дома, хотя смотреть на свое тело – и то страшно было: черно-синие узоры повсюду, ребра туда-сюда ходят, болят дико, и головы не поднять, такая слабость одолела. Но только он на ложе дернулся, как подоспели дюжий раб и лекарь Нонн, и давай над ним кудахтать – не пустили никуда. Нонн вообще сказал: «Хочешь умереть на дороге – иди. Я тебя из Дома теней вытащил и обратно не пущу, ибо долг медикусов состоит в спасении жизней». А пока Мариан плавал в кровавом тумане, пытаясь хотя б за боль уцепиться, пришел этот вот... глядя на него, хотелось выругаться страшно, небо и землю проклясть. И потому что его появление не привиделось, и потому еще, что лучше б Мариана на куски разрезали и собакам скормили, чем видеть аристократишку. Мама еще давно, в Тринолите, говорила: «Не нужна лишняя дерзость, сынок. Мечтай о простом, желай достижимого, не заносись – и жить легче будет». Отец смеялся над ней, обнимал и говорил: «Если все время лишь под ноги себе смотреть, так червем и помрешь. А у нашего Рини крылья вырастут! Крылья...»

– Юноша, я сменил повязки, сейчас будет обед. Пшеничная пхалта без хлеба и клюквенная настойка для погашения горечи лекарств, – слушая лекарский говорок, Мариан думал: как здорово было б хоть на миг вздохнуть, поверить – ты с людьми, не со скотами... Нонн – добряк из добряков, сразу видно, но хозяин его – чистая лисица. Вцепится зубками острыми и не выпустит добычу. Вот встал, прошелся по спальне – ну как есть лис осенью! Мягкие пряди падают на высокие скулы, карие глаза спокойные-спокойные, будто б человек сей ни горя, ни боли не ведает и чхать на чужие муки хотел... как «псы», да? Как могло так выйти, чтобы его любовь, его единственный оказался похожим на Шатуна, Бо, Тассо?! Равнодушную, мертвую внутри скотину? Ведь Юний и Льют только потому могли свои мерзости творить, что посадили на сворку «псов», и те по указке убивали, били и насиловали. И не скажешь сразу, что страшнее – лютая злоба хозяина «скотного двора» или спокойная исполнительность пастухов. Все плохо! И аристократишка этот – не его мечта! Он не смеет так походить, так... Тьфу!.. И без того тошно, нечего еще о всяких глупостях думать – лучше о побеге. Сбежать из особняка едва ль много проще, чем с виллы, но здесь его хотя б не заковали... пока. Решетка на узком высоком окне из железа кована, не выломаешь, а под дверью – другие рабы, не один же здоровяк Тири господину прислуживает. Но остальных Мариан пока не видел.

– Нонн, до обеда время есть еще. Оставь нас, – злится, точно. И вот скажите на милость, ну какое дело честному человеку до всяких измордованных приблудышей, а? Да еще в цепях? Таких сразу страже тащат или мимо проходят, а этот в свой дом приволок! И не говорит, сволочь, где нашел его, к чему бы? Да понятно же, запутать хочет!

– Ты должен понять: говорить – в твоих интересах. Вернешься к семье... у тебя есть семья? Может, ты хотя бы имя свое назовешь? – дверь закрыл за лекарем и вернулся к ложу, рядом встал. Домашняя туника из легкой шерсти, короткая, так что бедра при каждом движении видно – стройные, гладкие, кожа будто светится... и сильные мускулы там, где небольшая ямка под коленом... тьфу!.. Опять засмотрелся, дурак!

– Я уже все сказал, – заученно бормотнул Мариан, пытаясь спрятать лицо. Не хватало, чтоб лис понял, каким взглядом на него пленник пялится. Придя в себя, он молчал, а потом сочинил побасенку: на него, дескать, напали на дороге, связали, ограбили. Потом приволокли в какой-то подвал и заковали в цепи, избивали, выкупа требовали, а после ему бежать от супостатов удалось. И имен разбойников он не ведает, и место то не помнит, и в лицо никого не признает. А звать его Марком, фамилию же он отроду свою не знал, потому как подкидыш. Плохая разве история? Хорошая! Все объясняет, но лис не верил, хоть убейся! – Отпустил бы ты меня. На кой тебе возиться...

Лис сморщился, будто лимону откусил. Приподнял подбородок надменно, тут же вновь став на него похож – ну как две капли! Только у него волосы короткие были – военная стрижка, да пожалуй, ростом статуя немного ниже...

– Очевидно, свою «Грамматику» Севентос не для таких, как ты, писал. Я видел варваров, кои говорили на языке ривов намного более грамотно, чем ты – чистокровный рив, – и носом крутит, ишь ты! Чистокровный, надо же!..

– А не у всех папаши столько сумели награбить, чтобы сыновья свитки почитывали да подолы своих туник от безделья задирали!

Карий взгляд стал острым, равнодушие пропало... и даже дышать стало легче! Лис наклонился к нему – пахнуло мятой и мастикой – и прошипел:

– Врать бесполезно, мальчик. Образованность развивает ум, а у тебя, вероятно, мозги превратились в пхалту от безделья. Ты не давал им работы...

Вот ведь гад! Сам врет – не краснеет, а туда же, упрекать!

– Меня учишь, на себя посмотри! – стоило голос повысить, как ребра заломило, но Мариан наплевал. – Что ж ты свое имя мне не назовешь? И наручень снимаешь! Думаешь, не видно? – он кивнул на правую руку лиса, где кисть и предплечье явно солнца испробовали, а между ними – светлая широкая полоса.

– Мне нет нужды скрывать свое имя, – верхняя губа самолюбиво дрогнула, очертив тонкие морщинки у рта, и стало отчего-то так жаль, мучительно жаль – его и себя. – Я Луциан из рода Валеров, ты в моем доме. А родовые символы... мне б и в голову не пришло скрывать что-либо перед чернью. Но я отвлекся.

Присел на низкую лежанку, взлетела тонкая кисть – к лицу, к осенним теплым кудрям. Медленно, лениво поправил пряди... Мариан сжал зубами уголок подушки и повернулся рывком на бок. Больно как! Ресницы стали мокрыми, и он не знал, отчего плачет. Лис не уберется, но хоть бы врезал по затылку, что ль... или позвал рабов и велел кнутом пороть – все легче было б.

– Итак, ты гулял в Санцийской роще, когда на тебя напали разбойники. Я верно излагаю? Потом тебя ударили по голове и куда-то увезли. Нападавших было человек десять...

Сил нет, до чего тошно... и башку будто б в тисках давят, есть такие прессы, в них вино делают... вот и у него из ушей сейчас красный сок польется. А все потому, что воронка пропала, исчезла, бросила хозяина. Мариан с тех пор, как очнулся, потерял ее, окаянную, и от этого так страшно, аж выть охота! Что если Юний его найдет? Как он с чудовищем без воронки справится? А лис все говорит и говорит... надоело! Все надоело!

– Тебе самого себя слушать нравится? Если да, то пойди перед рабами голос поупражняй.

Луциан как-его-там Валер запнулся на полуслове. Ни к чему запоминать, как звать лиса, только душу бередить зря. Ребра через декаду срастутся, и он удерет, если любопытный аристократишка сам его раньше не вышвырнет. Чего он вообще в Мариана вцепился? У Юния может полно помощников среди знати оказаться, может быть, даже сам император... Мариан уже думал о том, что носящий венец Всеобщей Меры мог разрешить любовнику доить мальчишек, и, как ни жутка была эта мысль, он ее и так и эдак повертел. И решил, что если б император вольноотпущеннику в дурном деле покровительствовал, тот бы свой «скотный двор» так не прятал. Он бы свистопляски во дворце устраивал:  в Саду Луны, где император живет в холода... Да кто ж тебе сказал, что не устраивает?! И, может, этот лис Луциан сам на них ходит?.. Губы захолодели сразу же, и, чтоб страх перебить, Мариан нарочито громко рявкнул:

– Спать хочу, понял?! – что-то дрогнуло в животе, ожило... неужто вернулась, родная?! Но лис за спиной встал, бесшумно прошелся по комнате, и от звука его шагов – самого его присутствия – воронка опять исчезла. Нет, не исчезла – притихла, свернулась клубком. И точно хотела, чтоб лис поближе подошел, дотронулся до плеча.

– Ну что ж, очевидно, здравого смысла в тебе ни на асс, – ишь, голос какой холодный, ленивый. Задело тебя, задело! Небось привык разоряться, и чтоб все, рот открыв, внимали. Откуда знать, может, лис сейчас прямо к Юнию побежит с докладом? – С рванью можно только с кнутом в руке разговаривать – так?

Мариану хотелось сказать, что если лис его велит пороть, то пусть потом убьет, ибо спать спокойно больше не придется – но силы кончились. Он молчал, смаргивая влагу на ресницах. Реветь стал – хуже бабы, хуже сестрицы Льюта!.. Теперь лис обозлился и велит лекарю Нонну в воду нар или тьяк подмешивать, допустим... с дурманом в башке все откровенны. Вот же пропасть! Если не есть и лекарств не пить, не поправишься. Оставалось одно: кое-как перетерпеть хоть пару дней – сейчас он все едино не встанет – и деру. 

Площадь Великих Побед

От жары мутило еще сильнее. Какой дурак развел в разгар лета очаг, дышать же невозможно! Данет сбросил мокрое от пота покрывало, но легче не стало. Спальня сияла тошнотворно жаркими бликами пламени, а вот в горле саднило – он в месяце урожая ухитрился простудиться... в Летнем дворце нет сквозняков, это в Саду Луны ветер воет над провалами бездны. Илгу, выпей Пустоту, выпей!.. Данет с трудом разлепил глаза и прошептал, обращаясь к обтянутым черной выгоревшей кожей коленям:

– Шараф, погаси огонь, – говорить было больно, точно по небу и горлу наждаком прошлись. Тело словно б собрали по кускам, кои не желали срастаться, а на запястье что-то сильно щипало. И мутило, хоть плачь!

– Мы открыли немного окна, сенар. Лекарь говорит, что лихорадки у тебя нет, просто сильная слабость... вот, он травки свои оставил. Нужно пить, – кожаные колени чуть сдвинулись, кадмиец потянулся за чем-то, потом приказал негромко:

– Амалу, подержи ему голову!

Ласковые руки, уверенные – на плечах, на затылке... Данет с усилием глотнул горькую настойку и закашлялся. Окна открыли? Сколько времени? А огня и правда нет, ему почудилось, потому что он барахтается в липкой испарине, будто гусеница в своих нитках... гусеница-оценщик, кровь, семя, серые губы, ороговевшая кожа чудовища, гулкая пожирающая пропасть, Доно... Доно!.. Духи песка, милосердия!.. Доно был здесь и... не может быть... не может!.. Но было.

– Шараф! – Данет дернулся, попытался сесть, но Амалу держал крепко – почти ткнулся ему в грудь растрепанной черноволосой головой, прижался. – Что я сказал Феликсу? Что наговорил?!

– Много наговорил, – мрачно пробурчал кадмиец. Жесткие складки прорезали бритые щеки комма – раньше остер их не замечал. Голодная бездна, кою ему показал дух песка со змеиной кожей, терзает их всех, вытягивает жизнь по капле, а люди не видят. – Такого наговорил, что теперь за годы не расхлебаешь...

Сука благородная! Пошел прочь, убирайся! Чтоб ты сдох!.. Чтоб варвары убили тебя, посадили на кол, мразь! Вырвали тебе кишки!..

Будто тонкая игла вошла в грудь и пришпилила к покрывалу. Данет задержал дыхание, пережидая боль, потом провел пальцами по губам – казалось, что подушечки окрасятся алым. Каждый вздох давался с трудом, горло горело, и жгло глаза. Как ему теперь?.. Собственными руками уничтожил свои надежды, будущее...

– Сенар! – Шараф положил ему руку на лоб – так же, как Доно ночью. – Ну-ка посмотри на меня! Лекарь сказал, что после такого отравления наром человек может с ума сойти, стать слюнявой скотиной... не пугай меня так, а?

– Нар? Вот что... обшарь весь дом и выкинь все запасы! Слышал? – он никогда, больше никогда не притронется к тому, что считал единственным своим спасением от каждодневного кошмара бытия. Юний через годы нанес удар, ведь это Домециан приучил его глотать коричневые кубики! Будто знал, сука!

– А Феликс... – сердце глухо колотилось о ребра, силясь вытолкнуть иглу. Как страшно услышать ответ! – Он сильно разозлился? – детский, глупо-беспомощный вопрос! Отчего у Шарафа глаза как плошки и густые брови полезли на лоб? Данет оскорблял аристократа, орал немыслимые вещи... те, что давно хотел сказать и не мог, а нар вывернул наизнанку. Нар и неведомая серокожая тварь, оставившая его на плитах мениана. Командир коммов справился с изумлением и буркнул:

– Амалу, оставь нас, – Данет протестующе мотнул головой и еще крепче прижал к себе широкие плечи парня. От Амалу шло тепло, как всегда, как сотни раз, когда Данету было плохо, одно присутствие мальчика лечило лучше всяких настоек. Молодой кадмиец вздохнул и обнял его за талию – осторожно, будто хозяин был хрупкой статуэткой. Гладя парня по голове, Данет изумленно посмотрел на собственные руки – перетянутые полотном, они горели от глубоких царапин, а на левом запястье сквозь ткань проступала кровь.

– Не тяни, Шараф. Я выгнал Феликса, и он?.. – лучше узнать все сразу – свой приговор и участь. Тогда можно попытаться исправить. – Благородный возненавидел меня? Проклял в ответ?

– Прости меня, сенар, но ты сущую ерунду несешь, – комм оглядывал его пристально, точно впервые видел, – благородный пришел сюда спустя часа четыре после того, как ты велел оставить тебя одного. Сказал, что вам нужно поговорить. Я ответил: ты приказал не впускать никого; и он стал требовать хотя б доложить. Мы стучали, звали тебя, а ты не отзывался, но благородный сказал, будто слышит шорох и стоны, потом приказал ломать двери. Ты б умер у нас на руках, у тебя глаза уже закатились, сенар. А благородный придумал, как спасти тебя от нара, чтобы отрава вышла из тела... – Шараф опустил голову и тихо закончил: – Если б моя жена – да будет Лейри к ней милосерден! – живой сошла с костра, на коем сгорела, и назвала меня шелудивым псом, я б целовал ей ноги. Благородный велел доложить, когда ты очнешься. Я могу исполнить просьбу?

– Кажется, ты опять намекаешь, будто твой хозяин дурнее всех, кого рождала земля наша? – горло скребло отчаянно. Так Феликс его пожалел? Провались все пропадом, он заставит Донателла принять его назад! Не станет цепляться за гордость – речь идет о жизни, о власти, необходимо уцепиться за стратега и не отпускать, иначе смерть. От злости на себя Данета подбросило на ложе, и Амалу тихонько успокаивающе потерся скулой о его руку. Чем строить догадки, он просто поговорит с Доно, и если тот согласится зачеркнуть сказанное в забытьи... стратег должен согласиться, ему нужна помощь в интригах, ведь благородный не слишком в них разбирается. Вон проворонил интригу Друза в Сенате! И нужна помощь для связи с союзом Лонги: Каст и Астигат даже слушать имперского стратега не станут! А самому Данету нужен Донателл Корин. И они поговорят, но ему придется набраться храбрости, чтобы пойти к Феликсу и унижаться перед ним.

– Ну отчего ж намекаю, – Шараф вновь взялся за кувшин. – Скажи-ка, что у тебя с руками? И на спине порезы, и ноги изранены.

– Скажу – потом, – пусть ночная дичь всего лишь бред, он расскажет о серокожем и открытой им бездне. Расскажет только коммам и еще, пожалуй, Сколпису. Может быть, милосердное чудовище – всего лишь порождение нара, но проказа, разъевшая город – не выдумка! Она существует, Данет сотни раз убегал от нее в кошмарах. Рвался, барахтался и просыпался с криками, обреченно понимая: сколько ни проглоти коричневых кубиков, от бездны не убежишь, она в нем самом! В этих стенах, в ковре, на котором он лежит, в тонких лучах заходящего солнца, что пробиваются сквозь занавеси, в его коммах... они все – заложники Пустоты, и пришла пора драться – драться или бежать. Может ли Кладий быть ответчиком за погибающий город, если в его дворце она свила самое большое гнездо? Данет пойдет и посмотрит, заглянет своему многолетнему любовнику и мучителю в глаза и постарается понять. А еще постарается вспомнить: где он слышал слова, что повторял ночной дух? Илгу, аммо. Аммо, илгу. Где?! Как глупо и жутко понимать, что лишь слова Шарафа, даже не слова, а легкий оттенок в голосе помогают не сойти с ума, не дают сложить руки и ждать смерти! Феликс не возненавидел остерийскую подстилку? Не желал ему смерти, беспокоился? Лез ему пальцами в рот, чтобы спасти, заставлял блевать и не корчился от отвращения? Нельзя, нельзя позволить себе думать, будто Феликс целовал его ладонь лишь из выгоды... иначе не хватит воли встать и начать выкарабкиваться из ямы, в которой они все оказались.

– Мали, – он ласково тронул комма за плечо, – прикажи готовить купальню и зови сюда лекаря, пусть снимет повязки и...

Вместо ответа комм еще плотнее прижался к нему и замотал головой.

– Лекарь не велел тебе вставать декаду, сенар, – нахмурился Шараф, – вчера Амалу нашел самого лучшего, Пейратоса с Нового моста, наверное, ты слыхал о нем. Так вот, Пейратос говорит...

– Мне все равно, что говорит Пейратос, – Данет безуспешно пытался заставить Амалу встать. Руки болели чудовищно, поясница разламывалась так, будто гусеница-оценщик его вчера в самом деле отымел. По правде говоря, хотелось, чтобы каким-то чудесным способом они с коммом стали одним целым. Соединение нитей... тех разноцветных линий, что он видел в городе и в этой комнате, эти самые нити серокожий дух соединял в собственном теле и теле Данета... а вот в бездне нитей не было, они обрывались там, корежились, уродовали сами себя... так странно и страшно! И жгут молчал, отчего-то это пугало. – Я еду в Сад Луны, а после – к стратегу Феликсу.

Голос сорвался на последнем слове. Щенок, запуганный щенок, прекрати трястись! Ты каждый день входил в обиталище мерзости, войдешь и сейчас. И если смог сказать Доно правду, сможешь сделать это вновь. Прийти и ласковой гадюкой свернуться около, положить голову на плечо, убаюкать сомнения и получить свое. Власть и любовь – мои по праву, мои, и без борьбы я их не отдам. 

Улица Серебряного ручья

Переоценить собственные силы так же опасно, как недооценить силу врага. Нет бы вспомнить о сей древней мудрости сразу, а не теперь – когда факелы, зажженные челядью стратега, расплылись пятнами света и Шараф взял Данета под руку, не давая свалиться наземь. Еще в юности Данет придумал себе правило: из множества задач, казавшихся фатально нерешаемыми, нужно выбрать первую по важности и делать все, что сможешь, не думая о последующих бедах. Хватаясь за все сразу, ужасаясь каждой новой трудности, ты обрекаешь себя на поражение, потому что распыляешь силы. Хитрость выручала его всегда: в гимнасии Возлюбленного Луны, где наставники имели обыкновение наваливать горы заданий, а потом еще требовали прислуживать и вопить гимны. В тюрьме для рабов, где Данета заперли на несколько ночей вместе с рудокопами, отправляемыми в рудники Лонги... красавчика-остера спасло лишь то, что он тут же понял, кто старшой в команде висельников, и выколол ему оба глаза пилкой для ногтей, украденной у оценщика, а после донес страже о замышляемом рудокопами бунте. В первые месяцы подле Кладия: ведь не подчинись он тогда Юнию, не выполняй все его требования – и Домециан избавился б от нового ставленника точно так же, как отдавал на казнь всех остальных.

Правило выручило и сегодня. Данет отдал приказ нести свою лектику по аллеям Сада Луны как можно быстрее, а сам, забившись в угол носилок, обливался ледяным потом. Нельзя позволять себе думать о бездне сейчас! Пусть разверзнутся небеса и рухнут на землю, но императорская игрушка к ночи должна сидеть у ложа и преданно вздыхать. Данет старался не смотреть по сторонам, но стоило чуть отвлечься от выполнения насущных дел, как стены дворца начинали трескаться, расползаться, будто гнилье, и сквозь сияющую белизну проступал отвратительный лик. Подлинный лик Сада Луны, самого города Риер-Де! Лица людей выглядели дурно слепленными посмертными масками, и остер прилагал чудовищные усилия, чтобы только не шарахаться от преторианцев, рабов и прочих, наводнявших дворец. Он почти пожалел, что Юний молча встал и ушел, как только Данет приблизился к ложу носящего венец. В Домециане не было... этого ужаса, совершенно точно не было! А потом, глядя на зеленовато-серое, высохшее личико императора и острую мордочку нового главного лекаря, Данет поминутно прикрывал глаза. Хотелось визжать, ну точно как вчера ночью. Привычка называть вещи своими именами – так дорого доставшаяся ему привычка! – мешала сказать себе: уймись!.. все происходит лишь в твоем отравленном наром мозгу, а на самом деле в телах и душах Кладия и лекаря вовсе нет отвратительных мертвых сгустков. Вот она – бездна в людях!.. Уже свила себе гнездо... а ведь в Юнии, Шарафе, Амалу и преторианце Тимии ее не было – они чисты. Должен ли он думать, что и в нем самом нет пустоты, раз серокожий выбрал его для решения собственных задач?

Данет заставил себя не думать, хотя острое чувство догадки пронзало насквозь – он вдруг понял, отчего некоторые люди или места манили к себе, а некоторые отпугивали. Зачем, ну вот зачем Кладий переехал в Сад Луны?! Была ли мерзость и во дворце Львов? Теперь Данет не мог сообразить. Захотелось заорать, да так, чтобы штукатурка посыпалась, потребовать, чтобы императора вынесли отсюда на воздух, но остер приказал себе молчать. Наверное, тех, в ком он видит эти темные сгустки, уже не спасти... да, должно быть, так.

Он проводил уходящего Юния тоскливым взглядом и, дрожа от слабости и страха, выслушал все жалобы Кладия на венценосное здоровье. Шарлатан вмешался вовремя и принялся рассказывать о том, как мучаются женщины, носящие дитя, что немного примирило императора с собственным запором и вздутием живота. Данет слушал бормотание любовника, завывания лекаря и с трудом принуждал себя не вылететь из опочивальни с визгом: он наедине с чудовищами, в самом сердце бездны, и она сейчас пьет его!.. Император притянул его к себе, вцепившись в разодранное когтями серокожего запястье, пришлось прикусить губу. Под складками широких рукавов порезы не были заметны, и он намерено велел снять все повязки – лучше терпеть боль, чем позволить Кладию что-то заметить. Потом носящему венец захотелось сладкого, и, несмотря на протесты лекаря, император приказал подать засахаренные фрукты. Вошла девочка-рабыня с золоченой корзинкой, полной сладостей, Данет схватил малышку за руку – в девочке не было ничего! Ни пустоты, ни нитей, лишь спокойная гладь. Он посадил рабыню к себе на колени, ткнулся лицом ей в волосы и попросил ребенка спеть. Под пятую песенку Кладий смежил веки, какое счастье... За дверью опочивальни Данет всучил малышке кошель с золотом – она спасла его, спасла от безумия! – и, опираясь на плечи коммов, потащился вниз по лестнице.

И вот теперь, прямо перед домом стратега, силы оставили его, кончились, растраченные на борьбу со страхом. Но главный страх ждал впереди, за этими высокими серыми стенами. Как войти и сказать простые слова: прости меня? И не сказать всего остального, разрывающего горло и грудную клетку: мне страшно, страшно без тебя – и страшно с тобой? И целая жизнь, и пурпуром устланный трон, и золотые вздыбленные Львы на венце, и вымпелы победоносных легионов не заставят меня забыть и простить? Ты поступил со мной по праву сильного, и сейчас ты все еще сильнее меня, но даже жалкий червяк смеет поднять глаза на солнце и плюнуть в сияющий диск, если светило сожгло его. Такова бессильная месть слабых, Доно, и прости меня за все и сразу, потому что я не могу, но мне так нужно!.. Обними меня и заставь забыть и молчи, ради всех божеств на свете, молчи, иначе я не смогу... потому что слова всегда лгут, а я не могу отличить ложь от правды... Я буду драться со всем миром и с гулкой бездной, я буду драться за тебя и за себя, но как мне победить свою ненависть и свою любовь? Доно, я не знаю, Доно... я заблудился и, протягивая руки, умоляю тебя о помощи...

Данет поднес руку ко рту, а вторую Шараф заученным жестом закинул себе на плечо. Едва на ногах стоишь, щенок, а верещишь, точно уличный мим, коему не доступна красота «Риер Амориет», и он тщится привлечь слушателей жалким подражанием. Войдешь и скажешь: о Вителлии Касте, о происках Друза, о новых сведениях из Лонги – и все! Больше ничего стратегу от тебя не нужно, а если нужна твоя задница, он ее получит – пусть даже и сегодня.

– Сенар, ложись в носилки. Тебе никуда нельзя идти. Ты, уж прости, выглядишь не краше утопленника. И блевал всю дорогу, сколько раз останавливались? – Шараф раздраженно вздохнул и попытался подтолкнуть Данета назад – к оставленной во дворе лектике. – Я пойду к стратегу и передам все, что ты хочешь сказать. А нет – так продиктуй ему письмо.

– Нет. Как войдем, поставь меня куда-нибудь к стенке, не то упаду. Только не усаживай, хорошо? Понимаешь, я должен выпросить у него прощение. Нужно казаться максимально... униженным, – Данет с усилием выталкивал слова, стараясь составить покаянную речь. Ему целый день удавалось не позволять себе думать о Феликсе – и без того забот хватало, – а теперь трясло неудержимо. Феликс его выгонит или, скорее всего, просто не пустит на порог. И все будет кончено, останется только месть и бегство. Он вернется в Сад Луны и заявит, что Юний хотел отравить его... окончательно сходишь с ума, бестолочь! И нара не требуется, чтобы начать нести околесицу.

– Шевелись, Шараф! Постоим тут еще немного, и мне не хватит храбрости войти. 

****

Между ним и дверью в оружейную – сотни, нет, тысячи риеров. Феликсу нравится работать в этой странной, совсем не парадной комнате, где на стенах оружие – не принадлежащее славным предкам старье, а обыкновенные мечи и ножи легионеров. Командиры летусов, приходя сюда, снимают их со стен и дурачатся вовсю, а Доно посмеивается над ними. Данет тяжело привалился к стене – распахнутая дверь уплывала от него все дальше, все сильнее растягивались пятна света, а пламя в лампионах тонкими спиралями закручивалось к потолку. Ну где же окаянный жгут, когда он так нужен?! Данет вытер испарину и постарался выпрямиться. Сейчас Доно войдет и... а ведь нарочно тянет время, проклятый Везунчик! Стратегу донесли о приезде остера уже минут десять назад, но тот не торопился – Шараф ошибся, не надо было слушать его. Цепляясь за стену, Данет сделал шаг к двери: приезд был ошибкой, ее нужно исправить, пока не поздно... Пол провалился под ногами и поволок за собой в пропасть.

– Данет! Сумасшедший мальчишка! – Остер стиснул голову руками, силясь заставить себя смотреть прямо. Кажется, он еще не упал, отчего же тогда Доно так орет? – Сядь! Немедленно садись и... лучше даже лечь. Зачем ты приехал?! Лекарь велел лежать, я сам слышал. Зачем? Что-то случилось?

– Благородный, прости меня, – вот так, на одном дыхании! Не позволить гордости и ненависти взять верх, не сейчас! – Я сам не помнил, что нес, это все нар, слишком много нара, и вот... все, что я говорил тебе, неправда. Я так не думаю, мне просто было... плохо. Я тебе благодарен за заботу. Только скажи, как мне расплатиться за нанесенную обиду, и я все сделаю, все...

Какие страшные у Доно глаза! Прищуренные, спокойные, но в самой их глубине рождается вихрь. Пламя вспыхивает и искажает жесткие черты. Белеют сомкнутые губы, и Феликс рубит, точно топором:

– Данет, не нужно. Помолчи. Сейчас тебе станет легче, и я велю отнести тебя домой.

Не нужно? Значит, не нужно? Зачем же ты говорил о любви, Везунчик? Надеялся, я тебе не поверю больше? Хорошо, пусть будет так!.. Ну давай же, глупое тело, слушайся!.. Легкое, будто у мальчика, слабое – Мать-Природа породила меня не для войны, для чьих-то услад, но раз в жизни ты мне послужишь, хотя б для бегства. Развернуться – и бежать! Ноги подламываются, и пусть, главное –  выбраться за дверь, там Шараф.

– Инсаар Быстроразящие! – теплые ладони на вздрагивающих плечах. Родное, любимое до боли дыхание щекочет затылок. И повернуться не дает, держит. И падает, с невыносимым грохотом падает каменная стена в самом себе, разламывает тяжелые своды ненависти – и будто через тысячи лет, через реки, леса и горы, сквозь тьму унижения и беспощадной жизни мальчик из Архии шепчет:

– Не бросай! Не отталкивай! – болит ободранное рвотой горло, не дает сказать, закричать!.. – Пожалуйста! Ты мне так нужен!..

Как хорошо не знать, не помнить и не чувствовать ничего, кроме поддержки любимых рук, широкой ладони под поясницей, удобных колен под головой. Кажется, он терял сознание... На миг или на час? Какая разница, если Доно с ним? Уселся на лежанку и уложил Данета к себе на колени, торопливо касается губами лица. Рваное дыхание обоих смешивается, когда Доно ловит его вдох, и долгий стон разрывает тишину.

– Глупый мальчишка... ну что ты опять натворил?.. Ну зачем?.. Почему не позвал, я бы бросил все, меня б никто не удержал... разве не знаешь, глупыш ты мой? – быстро-быстро, точно боится упустить, ловит губы губами, лихорадочно гладит по волосам. Забирая слабость и боль себе, оставляя уверенность. – Зачем просить прощения? Я перед тобой в долгу, и мне не расплатиться никогда! Просто скажи, Дани, скажи мне... ты... никогда... меня... не... простишь?

В черных глазах – отчаянный вопрос, такой невыносимо острый, важный, что не остается ничего другого, как поднять слабую руку и дернуть за вихор. Наклонись, Доно, я скажу тебе:

– Если ты меня больше не бросишь. Благородный, для чего я тебе?

Феликс улыбается, а губы прыгают, и голос – низкий, молящий:

– Для всего, Дани. Для радости, для победы. Дня и ночи, утра и вечера, – наклонился низко-низко и отвел прядь с лица. – Мы уедем в Сфелу, когда все закончится. Там море и песок – мы будем вдвоем, хочешь? Никто больше тебя не тронет, не обидит... Дани, только умоляю, чем хочешь прошу, не ври! Не нужно так. Мне ни к чему твои представления, я буду любить тебя всяким. Даже если ты меня ненавидишь. Это так?

Данет обеими руками притянул к себе черноволосую голову, осторожно потерся кончиком носа о небритую скулу, потом – точно щенок, тянущийся к матери – коснулся истинно имперского носа стратега и фыркнул. Ему хотелось ругаться и рыдать, но нежность – сияющая, ослепительная нежность – смывала слова и слезы.

– Поедем, благородный, – прости, Доно, я не могу ответить на твой вопрос честно, потому что и сам не знаю ответа. Я умею врать, как никто другой в империи Риер-Де, но больше не хочу. Сейчас не желаю! – А в Сфеле тебя не ждет какая-нибудь матрона, на которой ты обещал жениться? Или хорошенький юный мальчик?

– Меня ждет там дочь, глупыш, – Феликс провел пальцем по его бровям, очерчивая рисунок, – а еще претор и пятьдесят тысяч солдат. Но все они отправятся к злым духам, если нам с тобой нужно будет искупаться. Уходишь от ответа, Дани? Я умею ждать. Только скажи: тебе не противно? Ты не боишься меня?

Вместо ответа Данет поднял тяжелую руку стратега и заставил раскрыть ладонь. Поцеловал средний палец и указательный, потом – в самый центр ладони, а Феликс смотрел на него расширенными глазами, и губы у него все еще подрагивали. Данет придвинулся ближе и ткнулся лицом в прикрытый шерстяной туникой твердый живот:

– Я твой. Бери все, – он водрузил ладонь стратега себе на бедро, потом неосознанным жестом сдвинул ниже. Феликс мягко сжал его ягодицу и принялся поглаживать ноющую спину. – Только что же во мне осталось ценного? Разве что ребенок Кладия?

– Т-сс, маленький, молчи, – Доно взял его ладонь в свои, поднес к губам, – все быстро кончится. Я, кажется, понял, чего ты добиваешься. Ты хочешь удавить Домециана его собственными методами, чтобы император велел его казнить? Мы обсудим это, но лучше б тебе уехать. Поверь мне, Юний сдохнет сам или сбежит... что это, Данет? Кровь? Зачем повязку снял?

Данет уже почти не слышал вопроса. Он засыпал, веки неумолимо тяжелели, и потому просто молча кивнул. Ну да, кровь, рана разошлась, но какое это имеет значение?

– Кладий не заметил, – он свободной рукой обнял Феликса за талию, устроился на коленях удобней и решил, что будет спать. Все теперь подождет, хотя б до утра! И жадная бездна, и Юний, и сенаторские козни, и даже исчезнувший жгут – Доно рядом с ним, и теперь все можно пережить. 

****

В каждом аристократическом особняке есть как минимум четыре спальни – зимняя, летняя, для болезни, для приемов, и это не считая женских и детских! – но Данет не мог понять, в какой из них находится. Рано утром, дождавшись, пока рабы вымоют вольноотпущенника и наложат свежие повязки, Феликс отнес его на руках в эту просторную круглую комнату. Может быть, здесь вовсе не спальня, а кабинет? В доме стратега все так перепутано! По двору бродят невыспавшиеся летусы, кои, вероятно, еще не нашли себе жилья в столице, в галереях играют дети прислуги, а домашний медикус не нашел лучшего места для перевязок, чем главный столовый покой. Вероятно, такая безалаберность – следствие долгих походов, и Данет не мог сказать, нравится ему то, что он видит, или нет. Просто нежиться в постели и глядеть на Доно было так... спокойно. Остер бесшумно взбил подушку перед собой, добившись, чтобы уголок торчал, будто бастион, закрывая его от случайного взгляда, и принялся рассматривать хозяина. Феликс что-то писал – стремительно, не останавливаясь, чтобы подумать и выбрать подходящие слова, а еще влажные после купания волосы в беспорядке падали на лоб, и Доно пару раз взлохматил челку совершенно смешным жестом. Завтра утром, после посещения Сада Луны, нужно будет поехать к Марку Лотусу и попытаться разузнать о намерениях стратега относительно армии Сфелы...

– Данет? Ты не спишь? – Феликс встряхнул стилос над письмом, темные капли слетели с острия. – Как себя чувствуешь?

– Все хорошо, – по правде говоря, остер солгал. У него тяжко болела голова, тело продолжало ныть, притом в тех местах, коим не досталось ни синяков, ни ссадин, и изрезанные руки не желали заживать. Но ведь это действительно было неважно! И Юний был совершенно прав, когда говорил: «Знатных покровителей хвори подстилок не интересуют, никогда не показывай болезни, иначе тебя сочтут докучливой развалиной и вышвырнут». Самым неприятным последствием оставалась странная вязкая слабость – Данет чувствовал себя выжатым, высушенным изнутри, подобно плодам, что собирают летом и заготавливают на зиму. Феликс поставил подпись, кинул свиток в груду таких же и встал. Данет быстро опустил глаза. Хватает одного взгляда на Доно, чтобы перестать мыслить здраво! Только отводи взгляд или не отводи, а длинные сильные ноги, едва прикрытые короткой туникой, узкие бедра, широкие плечи с отметинами старых шрамов и гордая посадка головы – лучшее, что Данет видел, и врезается в память навсегда. Донателл опустился на колени подле ложа, убрал подушку-бастион и тихо спросил:

– Ну что ты, маленький, что? – Отчего-то было тяжело смотреть Феликсу в лицо. Кого стратег видит сейчас в своей спальне, своей постели? Сопляка, не выдержавшего ссоры, прибежавшего лизать пятки? Ловкого интригана? Несчастную жертву развратного императора? Данет вздохнул и брякнул:

– Аврелий Парка прислал мне гонца с заманчивым предложением, – он только сейчас понял, что с самого начала решил рассказать Корину об опасности, исходящей от императорского пасынка,  еще когда писал тому ответ. Начатая Паркой интрига была слишком серьезна, касалась их обоих, и Данет сомневался, что справится с ней в одиночку. Густые широкие брови стратега чуть сдвинулись к переносице, но спросил Доно нарочито спокойно:

– Что же предложил Мартиас? – случайно ль Корин подчеркнул принадлежность Аврелия к правящей фамилии или нет? Остеру хотелось сесть, выстроить между собой и Феликсом хотя б какую-то преграду. Он чувствовал себя таким беззащитным, точно был полностью обнажен... исчезнет ли когда-нибудь это мерзкое ощущение – будто он все еще на невольничьем рынке, и его продают? Но даже отодвинуться некуда – он лежит на самом краю ложа, возле стены.

– Отравить тебя, благородный. – Поймет его стратег или нет? – Аврелий, вероятно, знает о... о том, что ты допускаешь меня в свою опочивальню, и потому предложил наиболее простой способ устранения опасного соперника.

– Допускаю тебя в свою опочивальню? – в черных глазах вспыхнули веселые искорки. – Очевидно, Аврелию не донесли, что я допускаю тебя всюду, и прежде всего – в свое сердце. Так что отравить или ударить ножом будет очень легко.

Ну что ж, этого следовало ожидать. Феликс никогда ему не верил и постоянно ждал удара в спину – и правильно делал. Данет вскинул подбородок и посмотрел стратегу прямо в лицо:

– Я прикажу Шарафу привезти тебе всю переписку между мной и Паркой, и мой ответ покажется тебе весьма примечательным. Ничего не пей и не ешь в моем присутствии, благородный.

– Надеюсь, ты ответил Парке, что согласен травить его соперников? – Доно продолжал поддразнивающее улыбаться. – Если нет, дело осложняется.

– Разумеется, – от слабости начинало тошнить. Феликс его не понял. Не понял главного – невысказанного доверия. Что ж, все закономерно. – Мне совершенно не хотелось, чтобы Аврелий начал за мной охоту. Свое письмо мне он увенчал императорским титулом, не хватало лишь печатей со Львами.

– Значит, Парка глупее, чем думалось, да и ты, кажется, тоже. – Отчего он даже разозлиться не может? Потому что жгут пропал! Чувствуя, как каменеют стиснутые челюсти, Данет продолжал смотреть на Феликса, а тот вдруг быстро протянул руку и растрепал ему волосы: – Дани, перестань. Мы вместе, верно? Для меня нет ничего дороже правды из твоих уст. Ты все сделал правильно.

Мучительно хотелось, чтобы Феликс до него дотронулся, тогда слабость отступит и бессильная ярость пройдет... Может ли он просто попросить? Имеет ли на это право? Назойливый голос лез в уши: никогда не докучай хозяину, не мозоль ему глаза, не отвлекай от работы или развлечений, не суйся под руку, не-не-не!.. Не смей возомнить себя равным, ты за это поплатишься! С трудом отводя глаза от загорелого плеча, Данет уронил голову на покрывало и пробормотал:

– Кладия отравить совершенно не трудно: я несколько лет придумывал, как это можно сделать. Вот Друза гораздо сложнее, молчу уже о Юнии. Домециан держит рабов, кои пробуют все, что он ест или пьет, – ты и так достаточно забылся, наговорил Феликсу много ненужного. Не время потакать своим щенячьим порывам, пора выяснять намерения союзника, ха! Только вот в висках стучать начало... как не вовремя.

– Дани! – Феликс поднялся рывком и тут же сел на ложе рядом. – Ты можешь забыть об убийствах на время? Я не позволю тебе кого-либо травить. У тебя такое лицо... голова болит? Я позову лекаря.

А если просто перекатиться на постели, положить голову Доно на колени? Не убьет же его стратег? Почему так плохо от собственного страха, от разъедающих нутро болезненных сомнений?

– Не нужно лекаря, со мной все хорошо, благородный. И уже пора собираться. Я благодарен тебе...

– А ну прекрати! – жесткие, не знающие никаких дурацких сомнений и терзаний руки сгребли его в охапку. Феликс притянул Данета к себе, и объятия были чуткими, точно знающими все тайные желания и надежды. – Да пойми же ты, Дани... я был уверен, что ты подсыплешь мне яд в первую же декаду, как я стал военным префектом! И я знаю, отчего ты этого не сделал. Так что просто скажи, чего бы тебе сейчас хотелось и где находится желаемое, я постараюсь достать. Не могу видеть, когда тебе так плохо.

Донателл ладонью стер выступившую на виске испарину, и Данет вдруг понял, что у него жар, и сильный. Но раздумывать было некогда:

– Был уверен, что я хочу отравить тебя? – ошарашено пробормотал остер. – И почему же, по-твоему, я не совершил желаемого?

– Да просто потому, что тебе не выгодна моя смерть. Ты прикрылся мной, как щитом, от Юния и Друза. Точно так же нам обоим сейчас не выгодны убийства и Кладия, и Аврелия, вот только Друз... но Онлий – моя забота, тебя он не тронет, хвала Матери-Природе! А Парка пускай дергается посильнее, так он будет мешать нашим врагам. Мальчик, видно, не понимает, что его единственная защита и даже подмога на пути к трону – как раз таки отчим и его старший вольноотпущенник. Уверен, Юний помог бы Аврелию.

– Юний как раз и спровадил Аврелия в Перунию и убил его младшего брата, – Данет невольно придвинулся еще ближе и осторожно положил ладонь на локоть стратега. Сразу стало легче – почему так? Да просто потому, что ты дурной сопляк и любишь, любишь... бесконечно. Как страшно, что Феликс вот так выворачивает всю подноготную, но зато все становится проще. – Утопающий хватается за самый ненадежный куст на берегу, и сейчас Юний вполне может связаться с Паркой.

– Вот потому и хорошо, что Аврелий уверен, будто договорился с тобой. Не разочаровывай его.

Так и понимают разницу между постигавшим тайны власти на императорском ложе и человеком, для власти рожденным! Феликс так интересно поворачивал происходящее... замирая от собственной смелости, Данет попросил шепотом:

– А ты мог бы... мог бы побыть со мной еще немного? Хотя бы пока не пробьют полуденную стражу? 

Феликс улыбнулся. Под тенью ресниц выражения глаз стратега не разобрать, но улыбка была совершенно растерянной. Данет торопливо добавил:

– Мне ничего не нужно, просто посиди рядом. Пожалуйста, –  да, навязываешься, и всякое твое слово Доно сможет повернуть против тебя же! Или попросту не поверит...

– Я бы остался с тобой навсегда, если б знал, что тебе не противно, – Корин легко погладил пальцем скулу Данета. – Мне казалось, ничего не может быть хуже понимания: мой Дани на веки вечные принадлежит другому... другим... и улыбается им, и дарит свое тело, свой ум и силу... Оказалось, больнее всего знать: мой Дани сам предложил мне себя – и лжет каждым жестом, каждым словом и взглядом. У тебя делается совершенно особенное выражение лица, когда ты врешь, я всегда это вижу. Ты даже дышишь по-иному, и говоришь, и двигаешься... Чувство такое, точно в глотку залили ту гадость, что мы вчера заставили тебя пить.

Феликс смотрел куда-то поверх головы Данета и вообще будто б разговаривал сам с собой, но остер слушал, не дыша. Оказывается, его так легко прочесть?

– Но довольно! – стратег подсунул ему руку под затылок, помогая устроиться удобнее. – Тебе необходимо отдыхать, выспаться или просто успокоиться – ты весь дрожишь, – голос стратега неуловимо изменился: – Господин мой и повелитель, что прикажешь верному слуге? Мы будем вместе, сколько захочешь, но разреши прежде угостить тебя... как же называется то хитрое блюдо? Вчера Вителлий Каст прислал мне замороженные засахаренные фрукты, а моя кухарка решила приготовить такие же.

– Это называется мороженое, – проглотив комок в горле, засмеялся Данет, – сладость, изобретенная в Абиле, у них лед – настоящая драгоценность.

– Наверное. Или лучше чего-нибудь горячего? У тебя жар, это чувствуется.

Данет покачал головой. Ему ничего не хотелось, только б Феликс не уходил.

– Отчего ты не стал лакомиться даром, преподнесенным Кастом? – теперь смех неудержимо рвался наружу. – Разве не слыхал, лет восемь назад была забавная история? Вителлий прямо на Форуме поклялся, что никогда больше не станет связываться с отравителями, а когда его спросили о причинах, заявил... ой, до сих пор вспоминать смешно!.. Заявил, что они с собственным отцом трижды подсылали Илларию отравленную еду или питье, но тот до сих пор живой, потому как ест и пьет где угодно, но не в собственном доме. Ну и в роду Кастов был еще один казус: их деда, знаменитого Гая, травили с помощью мастики для губ. Мастикой, конечно, намазали женщину, какую-то певичку с Нового моста, на которую Каст обратил свой взор. Женщина пришла во дворец Гая, а стратега вызвали для важного разговора. Пока шлюха дожидалась, яд разъел ей все лицо, и...

– Дани, Дани, – Феликс легонько придавил его плечи. А Данет и не заметил, как его начало колотить... Мать-Природа, отчего в присутствии Доно ему напрочь отказывает воля? Может быть, оттого, что он вспомнил, как Юний, рассказывая императору и его гостям байку про женщину с отравленными губами, небрежно заметил: если будет нужно, мы пошлем Данета, у него такие красивые губы, что любой захочет поцеловать. И Кладий согласился со смехом. Донателл не виноват в том, что изнасилованного им мальчишку продали с торгов через два месяца после поспешного отъезда стратега. Не виноват – и все-таки виноват! Почему, ну почему нельзя просверлить в башке дыру, чтобы память вытекла оттуда, как вытекает гной из раны?

– Дани, послушай меня, – Феликс сжал в ладонях его лицо, наклонился, – что с тобой было той ночью? Где ты так поранился? Когда я тебя увидел, мне показалось...

– Показалось, будто я хотел убить себя? – Данет повернулся на бок, обнял стратега, всем своим существом впитывая терпкий запах чистого сильного тела. Сейчас Доно здесь, а остальное неважно. – Я перебрал нара, только и всего. Со мной уже такое случалось. Но ведь ты запретил мне просить прощения за мерзкие слова...

– Ты не сказал ничего, кроме правды. Я приехал в твой дом, чтобы просить прощения сам: за просьбу назвать меня по имени. Прости, я не стану больше.

Обыденные слова, но отчего слышать их так больно? Я никогда-никогда не смогу назвать тебя по имени, Доно, но ты не должен об этом знать, не должен... духи песка, для чего они вообще все это ворошат?! Солнце скоро начнет клониться к закату, так мало времени на жизнь, на свободу, на эти торопливые, бесконечно нужные ему ласки! Хватит! Данет высвободился из объятий, сел на постели и, увидев горький вопрос в глазах стратега, сам закинул ему руки на плечи. Вот так. А теперь просто поцелуй меня! На любовь у меня нет сил, спасибо, что не требуешь, но просто поцелуй, чтобы я знал! Губы Доно пахли железом и немного пылью – горькие, нежные... и такими могут быть, как хорошо! Им хорошо, а на все прочее плевать, плевать... Слабость, колотье в висках заставили оборвать поцелуй, и Данет разочарованно вздохнул. Потом улегся на прежнее место и, не позволив Доно развивать опасную тему прошлой ночи, быстро спросил:

– Вчера ты сказал, что твоя дочь в Сфеле, а где же сын? – по правде говоря, Флавий Корин не вызывал у Данета ни единой теплой мысли, но лучше говорить об обыденных вещах. Когда-то давно, узнав, что Феликс был женат и успел завести двоих детей, остер мысленно проклял обоих, а заодно и усопшую супругу аристократа. Им досталось то, что по праву принадлежало Данету – любовь и преданность Донателла Корина. – Ты не боишься оставлять единственного наследника так далеко от дома, в землях варваров?

– Я привез Флавия сюда и определил к одному философу – о, малоизвестному. Мальчишка совершенно одичал в провинции, пусть поймет хотя бы немного, где ему предстоит жить, – Доно вздохнул. Совершенно верно, не нужно распространяться о том, где находится вероятный и очень удобный заложник. – В Сфеле Флавий целыми днями только и делал, что лазал по горам – моя тамошняя резиденция окружена ими – но теперь пришла пора постигать науки.

– Но ведь Флавий еще очень мал. – Суровый родитель его любовник! Впрочем, сыну человека такого ранга, как Феликс, лучше как можно быстрее слопать как можно больше дерьма, чтобы не оставалось иллюзий.

– Не так уж мал, – пожал плечами Донателл, – после того, как он вместе с друзьями из семей командиров решил поймать живого Инсаар, я решил, что сын мой достиг требуемого возраста.

– Кого поймать? – горло пересохло мгновенно. Следуя мудрому правилу все задачи решать последовательно, Данет старался не думать о серокожем. Сейчас самое важное было – помириться с союзником, чем остер и занимался; но ответ, жуткий, беспощадный ответ всплывал неумолимо. Ты ведь уже знаешь, с кем гулял по городу ночью? Кто показал тебе бездну, кричал о Пустоте и приказывал пить ее? Знаешь, и не смей отворачиваться от правды! Потому что либо «дух песка» принадлежит к народу Быстроразящих, либо Данет Ристан сумасшедший. «Невидимыми они проникают в жилища наши... Горе тому, кто встретится с Инсаар в уединенном месте. Будто серые тени, скользят они над землей, и невозможно глазу людскому проследить их путь, ибо Неутомимые следуют своими путями. Кожа их темна и на ощупь покажется корой древесной, очи же – огромны и черны, не смотри в них на рассвете, при свете полдня, а паче – на закате и во тьме ночной. Плоть же Инсаар подобна тарану, разрывающему нутро, так льняную ткань режет острый клинок. Прежде, чем вонзить раскаленное естество в человека, входят они в наш разум и превращают мужчину в истекающего похотью скота...» – древнейший канон, такой старый, что даже автора его никто не знал. Подлинник наставления хранился в доме архонта в Остериуме, но во всех храмах ученикам показывали списки с него и заставляли заучивать наизусть. Данет помнил, отлично помнил, как сам и другие мальчишки потешались над наставниками: почти никто из жрецов храма Возлюбленного Лоера не видел живого Инсаар в глаза, да и мертвым не видел также! За свои двадцать девять лет, двенадцать из коих прожиты в империи Риер-Де, Данету повезло не встретить ни одного нелюдя, и он не мог бы назвать и десяток своих знакомых, узревших Быстроразящих. Шараф когда-то давно рассказал, что наблюдал в юности пляску Неутомимых на залитой лунным светом поляне, но местный вождь приказал воинам бежать от опасности. Сенатор Кассий обмолвился, будто бы... ну да, конечно же!

– Благородный! – он поздно сообразил, что перебил рассказ стратега о выходках младшего Корина на полуслове, и быстро поправился: – Прости, я вдруг вспомнил... ты же рассказывал мне еще в Архии, что видел Быстроразящих, даже дважды. Помнишь? – зачем ему нужны воспоминания Феликса? Чтобы сравнить с собственной обрывочной памятью о бредовой прогулке по городу в обществе некоего злого духа? Чтобы убедиться в своем безумии и прекратить об этом думать? Сделать вид, убедив самого себя, что вовсе не видишь мерзкую бездну во снах и наяву?

– Неужели ты тоже решил половить нелюдей? – Феликс, похоже, ничуть не обиделся. – Все верно, видел, и с тех пор мое знакомство с Инсаар обогатилось еще одной встречей. Надо сказать, она была... гораздо более странной, чем две предыдущие.

– Первый раз ты, сопровождая Друза и Кассия, видел последствия нападения, верно? Это случилось в Бринии?

Доно кивнул и взял его за руку, переплетая пальцы:

– Да, на западном берегу Бринийского залива, под Дарстом – есть там такая крепость. Но поспел наш отряд лишь к куче трупов, никто не выжил, хотя мы и спугнули пирующих нелюдей. И как ты помнишь такие мелочи? Я сам почти забыл.

Знал бы ты, как много я помню, Везунчик! Каждый твой рассказ, любую шутку – ведь для меня, не видевшего ничего, кроме отцовской плети, ты был как солнце.

– А после ты видел Инсаар на горной тропинке? Тоже в Бринии?

– Нет, уже в Риер-Де. Онлий возвращался в столицу, прихватил и нас, квесторов, с собой... Мать-Природа, кто знал, что все так обернется? Но видят небеса, я долго старался убедить Онлия... ладно! Инсаар просто появился перед нами и смотрел на отряд. Кто-то заорал, но нелюдь ухом не повел и исчез так же бесшумно. Просто растаял в большом облаке тьмы, говорят, они в них путешествуют. Пересекают огромные расстояния.

– Знаю, нас учили, – от усилий сдержать страх голова вновь разболелась, – а третий раз?

– Ну да, ученику жрецов я рассказываю о нелюдях! – Доно мягко улыбнулся. – Что за странная тема для беседы, Дани? Ты стараешься заговорить мне зубы и отвлечь от вопроса о твоих израненных руках и спине?

– В моих царапинах нет ничего интересного. Я просто пытался выбраться на мениан, сам не пойму для чего, верно, поранился о лепнину... а дальше я почти не помню, благородный. Все нар. – Нара больше не будет! Он не даст Домециану такого повода для радости. – Рассказывай дальше, прошу тебя.

– Боюсь, как бы ты не посчитал меня, хм, приверженцем извращений, – до чего же Доно временами похож на мальчишку с этой своей непослушной прядью над бровями! Особенно когда вот так лукаво щурится. Данет дернул за смоляной вихор, потом, осмелев, намотал прядь на палец, а Феликс пытался поймать его руку губами... в конце концов перехватил у запястья и прижал ладонь к щеке.

– Извращений? Ты влюбился в Инсаар? Говорят, такое случается. Например, с тем самым Аталантом, который зачал от нелюдя дитя – всем нам на горе, – что он такого сказал? Улыбку с губ стратега точно стерли. Доно помолчал, словно раздумывая, говорить или нет, потом, понизив голос, ответил:

– Думаю, если б меня морочили дальше, я бы влюбился. Но это было невозможно, ведь я уже любил того человека, любил давно... и нет мне прощенья, Дани, нет! Ты прав, прав... Я расскажу тебе, слушай.

Данету хотелось крикнуть: замолчи! Как тебе хватает жестокости рассказывать мне о том, кого ты любил, с кем был близок, пока я служил развлечением для Юния и куколки? Отчего так? Доно одной рукой дарит ему целый мир – и другой тут же отбирает? Но Феликс его уже не видел, смуглое лицо смягчилось от воспоминаний, а в глазах словно б горел отсвет далеких костров.

– Когда я только приехал в Сфелу, мы сразу свели дружбу с одним из племен. Тейсоры враждовали с более сильными соседями и согласились пустить нас на свои земли, чтобы устроить там лагерь. Вождь даже предложил мне свою дочь во вторые жены, с трудом удалось отговориться, ибо мы весьма ценили поддержку племени – тогда против «тигров» мы могли выставить одного воина на пятерых. Однажды тейсоры пригласили нас на обряд. Данет, это было великолепное зрелище, ничего и близко похожего я прежде не видел! – Доно вновь прижал его ладонь к лицу, задумчиво коснулся губами указательного пальца, и остер подавил в себе желание отдернуть руку. Может быть, сейчас ему удастся постигнуть причину всех своих бед? Донателл Корин просто никогда не любил его, вот и все, потому имперцу и было наплевать на брошенного в Архии мальчишку.

– «Тигры» справляют обряд совершенно не так, как жители Риер-Де, но в основе тоже лежит насилие. Мне приходило в голову, что такова природа мужчин – нам требуется подчинять и гнуть, ставить свою жизнь на кон в битве, а если не жизнь, так задницу. Но обрядовые законы Хат-Шет куда как более справедливы. Мужчин побежденного племени вывели нагишом за пределы деревни и велели им бежать. Только через час охотники двинулись следом. Мы несколько суток ждали известий о завершении обряда, пируя со стариками и мальчишками – ибо претор не разрешил нам принимать участие в столь рискованном предприятии, он опасался засады. Потом вернулись те, кому удалось поймать свою жертву. Те, кто упустил добычу или сам оказался в роли «нижнего», не имели права показываться на глаза соплеменникам в течение года, а проигравшего три Ка-Инсаар подряд лишали права иметь потомство... словом, мы затаили дыхание, когда один из сильнейших воинов тейсоров уложил перед костром юношу из вражьего племени. Тот уже отведал плоти охотника и не имел намерения сопротивляться. Но когда тейсор вошел в его тело и начал двигаться, у костра появились тени.

Феликс выпрямился, коротко вздохнул. Откуда взялась нелепая, но нерушимая уверенность в чистоте каждого произнесенного им слова?

– Спустя столько лет я волнуюсь, вспоминая о том вечере. – Белизна постели, побелевшее лицо стратега, собственное колотящееся сердце – Данет был уверен, что и сам не забудет. – Я не успел увидеть, сколько было теней. Помню, что схватился за меч, вскочил и... Дани, это было прекрасно, но потом... я долго  никак не мог успокоиться. Я увидел... нет, скорее, ощутил всеми чувствами, какие только остались у воина... Стоял с мечом в руке, а напротив меня – ты. Данет, ты! Я видел тебя так ясно: обнаженным, твои чудесные волосы по плечам, и глаза, зеленые, яркие... какими они были в тот день, когда я встретил тебя в середине бури. Я кинулся к тебе, хотел молить о прощении, ползать в ногах... но, едва двинувшись, очнулся. Это был морок, всего лишь морок... но ведь сразу не понять. Меня тряс за плечи мой помощник, Квинт Сервиллий – оказывается, я едва не свалился в костер. На Квинта морок не подействовал вовсе, это был очень смелый человек и очень жестокий – его убили год спустя. А тогда он кричал, ругался и тыкал куда-то пальцем. Мне хотелось прикончить его, Дани, правда! Клянусь... я поднял меч. Убить за то, что Квинт заставил меня очнуться, за то, что я больше тебя не видел, но... тут я огляделся. Тени все еще висели над нашей стоянкой – несколько темных клубков – а люди валялись на земле. Все до единого, кроме вождя тейсоров, кажется... впрочем, я не очень хорошо соображал тогда. Все мужчины стонали, выкрикивали что-то, ползли к теням на коленях. Полный дурак... я отпихнул Квинта и бросился к ближайшему клубку. И если б он не исчез, я б умолял нелюдя вернуть мне Данета, моего Дани, вернуть – пусть на миг, пусть Инсаар поимел бы меня и тем убил.

Пальцы закололо – сильно, резко, и Данет разжал кулак, выпустив из хватки край туники стратега. Выдернул у Доно другую руку и выгнулся в объятиях. Тело ловило короткие пламенные вспышки, подчинялось им, впитывало, наполняясь жизнью.

– Дани, ты что?! – Феликс прижал его к себе, поймал ртом трясущиеся губы – пламя полыхнуло, лишая разума, и в ярком свете Данет увидел сам себя. Голого, с мальчишеской прической – волосы схвачены на макушке тесьмой и падают на плечи, такую он носил в Архии. За его спиной горел костер, делая очертания юного тела и горных вершин еще четче, выпуклее... Раздвоенное Жало! Он видел и себя, и вспарывающую небо двойную вершину так ясно, так удивительно правдиво... Доно не солгал ему сейчас! Он, возможно, лгал всегда и везде – но не в этот миг, иначе Данету не удалось увидеть бы. Боль свернулась в животе спиралью – уйди, мерзость, не сейчас!.. Ему бы понять, поверить... Но спираль сжалась до предела и рванула... кажется, или у него опять кровь ртом идет? Доно не отстранился, не отодвинулся, и сила притихла, зазвенела негромко, привычно... поймав знакомое тонкое пение, остер засмеялся. Он и не знал, что так обрадуется своему вечному мучителю! Жгут вернулся и теперь, словно б заново обживаясь в любимом пристанище, ворошил хозяину внутренности. Силясь выбрать из хаоса мыслей наименее безумную, Данет хрипло пробормотал:

– Тот обряд проводили у подножья Раздвоенного Жала?

Как-то раз Сколпис показывал им с Луцианом фреску, кою изобразил вернувшийся из длительного путешествия по Земле Тигра художник. Тогда они только готовили похищение гусениц и старались узнать о Хат-Шет как можно больше. Самая высокая гора северной границы «тигриных» территорий на макушке странно раздваивалась парой острейших пик, за что и получила свое название.

– Как ты узнал?

Данет тряхнул головой, обнимая Доно за плечи. Разве можно объяснить непонятное даже самому себе? Он уверен, что Доно не солгал в своем рассказе, и ему этого довольно!

– Просто предположил. Благородный, но почему?.. – голос упал до шепота. Любимые губы так близко – теплые, надежные, никто сейчас не отнимет! Начинаешь рассуждать, как Кладий, который верил, будто вольноотпущенник не изменял ему лишь оттого, что смог зачать дитя? Какую еще шутку выкинет измученное сознание, во что заставит поверить? Но Феликс держал его на коленях, тяжелые ладони ласкали волосы, поддерживали плечи, и тело впитывало обжигающие вспышки. Чему же верить?! Собственной сути или собственному разуму? Жгут натянулся, закружил, наматывая на себя что-то, чему нет названия, но без этой силы ему не прожить и дня!

– Почему? Ты жил с супругой и детьми – а видел меня? Жрецы учили, что, насылая на людей морок, Инсаар вызывают в памяти самое яркое наслаждение, и человек будто бы заново переживает его – так говорят наиболее древние трактаты. В империи я слышал множество других версий, но прости, благородный, ваши жрецы – жестокие невежды. В Остериуме никто не станет убивать на обряде или отдавать девственника толпе на потеху, даже с процедами обходятся мягко. Смерть на Ка-Инсаар – величайший грех, Быстроразящие карают за подобное...

– Я еще не встречал народа, который бы не осуждал обрядов соседей, – Феликс усмехнулся и тронул пальцем переносицу Данета, потом погладил кончик носа. – Что до меня самого, то обряды кажутся мне полезными в любом виде: они снижают желание перерезать глотки командирам или, как это водится в Виере, стражникам.

– Да! – резко перебил Данет, – глотки режут рабам! Будто ты не знаешь, кого отбирают для Ка-Инсаар в империи Риер-Де. Самых юных, самых красивых мальчишек, от которых не будет толку в рудниках и мастерских, – остер заставил себя замолчать. Бывшему невольнику недопустимо осуждать обычаи гордых ривов, да и Феликс за них не в ответе. – Так ты не скажешь мне... про жену?

– Скажу, – Феликс с непонятной тоской глянул в окно, за которым тени начали окрашиваться вечерней синевой, – только ты, маленький, тоже ответишь на один мой вопрос... довольно откровенный, и он тебе не понравится.

– Вообще-то, у меня два вопроса, – улыбнулся Данет и вздохнул: – Мне пора уходить...

Вместо ответа Доно лишь крепче сжал его плечи. Невысказанная просьба-приказ висела между ними, точно камень: не возвращайся к Кладию! Донателл смирился с тем, что у его любовника может быть собственная воля?

– Я женился на девушке, которую прочили мне в супруги с ее появления на свет. Мне было пятнадцать на нашей помолвке, а ей всего четыре. Через десяток лет девочка превратилась в полную достоинства красавицу. Я считал, что лучшей жены и желать нельзя, мы жили душа в душу. Данет, я любил ее и считал, что забыл тебя. Тот обряд у Раздвоенного Жала все расставил по местам. Я клялся не врать тебе, и ты не скрыл про Аврелия, и... словом, я был готов всю кровь отдать по капле, чтобы ты мне никогда больше не являлся! Ни во снах, ни в видениях, ни наяву, – сумрак надвигающейся ночи в глазах Феликса не испугал жгут, напротив: тот пел и пел, втягивая в себя краски, запахи и движения.

– Вернувшись из похода, я поспешил к супруге, но в крепостной казарме встретил человека, приехавшего из столицы; он рассказывал новости и во всех подробностях описал красоту нового любовника императора. Помню, кто-то сказал, что мальчики-рабы в спальне Кладия меняются так часто, как того хочет Домециан, но приезжий возразил: «На этот раз один задержался – ловкий малый, по происхождению остер. Рыжий красавчик, жестокий мерзавец, загубил всех соперников, и тех казнили... его зовут Данет Ристан, это имя повторяет вся столица. Юнцы и зрелые мужи бьются об заклад, можно ль будет попытать счастья, когда Данет надоест императору, а девицы и матроны умиляются – мальчишка безумно обаятелен». Человек слаб, Дани... я сделал все возможное, чтобы уверить себя: речь идет о другом Данете Ристане, ведь твое имя не редкость среди остеров. Но даже одна только память загубила наш брак с Армидой – не проходило дня, чтобы я не думал о тебе, а ведь считал, что прошлое осталось позади...

Феликс с силой ударил кулаком по покрывалу у головы Данета. На миг черные всполохи гнева скрылись в тени, но глаза в глаза – жгут пожрал и их тоже. Счастье от ощущения жизни, от вернувшейся силы мешало Данету думать. Он все поймет позже, а пока слушай, слушай! Юний тоже лишь раз был откровенен до конца...

– Через год Армида умерла, а я впервые покинул Сфелу и вернулся как раз к процессу, – короткий горький смешок, – хоть тут не свалял дурака...

– Тогда главным дураком был я сам, – Данет погладил стратега по плечу, наслаждаясь гладкостью теплой кожи, – и я не лгал, когда благодарил тебя. Ты назвал меня глупцом, я не послушал, а следом пришел Луциан и...

– Предложил тебе союз с Лонгой? – Феликс засмеялся. – Я так и думал! Самостоятельно ты б не спелся с варваром, сжегшим столицу твоей родины, и с ненавистным тебе Кастом.

– Теперь твой черед попрекать меня извращенностью! – как же здорово видеть такую улыбку, открытую, ясную! – Меньше всего меня волновало то, что Астигат сжег Остериум. По правде говоря, архонт и магистраты долго напрашивались. Таков удел слабых, – да, таков, и потому я старался стать сильнее всех. Сила всегда права – об этом говорят все сказания всех народов, населяющих землю нашу! И потому бессмысленно упрекать Феликса за то, что он воспользовался правом отодрать слабого и сменить на матрону, которая наверняка была глупа, как курица. К тридцати годам пора принять неизбежность, и он примет, примет – если Феликс больше его не бросит.

– А каков твой второй вопрос? – Феликс вновь взял его ладонь в свои. Мать-Природа, да ведь они оба не могут друг от друга отцепиться! И жгут хочет лишь одного: никуда не уходить, прижиматься крепче и раскручивать спираль, сотканную из близости. – Хотя погоди! Вначале мой.

Данет кивнул, улыбаясь, но слова Доно тут же превратили улыбку в открытый смех.

– Поясни мне, пожалуйста, ты намерен травить Домециана на ложе страсти или все же перед решающим ударом выберешь из трех любовников одного? Или их больше чем трое? – подавленная злость в голосе стратега рассмешила более всего. И кто упрекал самого Данета в глупости?! Аристократ наслушался рыночных сплетен, свято в них поверил и требует отчета? Славьтесь, духи песка!

– Ну да, разумеется! – от хохота все синяки заболели разом, и в горле заскребло. Выдумка Доно с соленой водой спасла ему жизнь, остер не собирался забывать об этом и потому оборвал смех. – Столичные бездельники днями и ночами считают моих любовников! Даже поэмы об этом пишут... однажды некий болван вообразил себе оргию с моим участием, накатал вирши, их потом принесли Кладию. Было очень смешно, благородный. Обвинения в измене всегда забавней некуда, если тебя из-за них могут убить.

Феликс продолжал хмуро взирать на него, и потому Данет почти крикнул:

– Я не делил ложе с Домецианом, да и ни с кем иным, кроме императора, уже почти шесть лет! А до этого мне вполне хватало их двоих, можешь поверить.

До чего у Феликса ошарашенный вид! Неужели... неужели Доно все это время считал его развратней шлюх с площади Трех Бдящих – и все-таки связался с ним, говорил о любви, был откровенен? Немыслимо!

– Я... послушай, Дани, прости! – Феликс ткнулся лицом ему куда-то в шею и продолжил тихо: – Я чего только не передумал. На ложе ты – чище девственника, но мои люди во дворце в один голос утверждали, что Домециан сходит по тебе с ума...

– Он сходит с ума по власти и Кладию, – твердо оборвал Данет, – а меня ненавидит. Кто приносит тебе сведения? Этих людей нужно пороть за обман.

– Вот тут моя откровенность и кончается – я не могу доверить чужую тайну, – Доно поцеловал его подбородок и выпрямился. – Твоя змеиная натура того гляди возьмет верх, и моим осведомителям придет страшный конец.

– Совершенно верно, – невозмутимо кивнул Данет, подумав, что собственными руками передушил бы лгунов. – Благородный, мне пора ехать, солнце садится. Скажи, какими тебе показались Инсаар, что ты видел? Были ли они похожи на храмовые изображения и статуи?

– Вот возьму и не пущу тебя, – горячие губы точно исследовали его – лицо, горло, грудь. Быстрые, короткие поцелуи, и в каждом была тревога. – Дались тебе нелюди... по правде говоря, больше всего виденные мной твари походили на статую Щербатого стража Виеры, остальные изображения слишком приукрашены. У Инсаар кожа не блестит совершенно, она просто серая и будто немного чешуйчатая... и плоть не так велика, как любят лепить. Лицо похоже на наше, только слишком узкое, а волос я у них никогда не видел. И глаза – вот их ни с чем не спутаешь! Будто весь ужас мира на тебя смотрит, но он не страшен, а притягателен... пожалуй, и все... что за странные расспросы, Данет?

– Мне приснился неприятный сон, потому и мучаю тебя, прости! – как, ну вот как заставить себя разорвать кольцо обнимающих его рук? Где взять силы, чтобы встать и попрощаться? Тащиться в Сад Луны, в самое сердце бездны, заставить себя признать – к тебе приходил нелюдь, и никто другой. Вспоминай, вспоминай, где ты слышал режущие разум словечки – илгу-аммо, аммо-илгу, ну где же?

– Благородный, отпусти, ну, отпусти же!.. Туест дост!.. Назови еще раз «маленьким» и отпусти!..

Львиное поле. Лагерь летусов

Двадцатидвухлетний Марк Лотус – помощник Феликса – носил на запястье десять завитков и принадлежал к одной из лучших семей Сфелы. Именно потому Данет и ожидал от него набившего оскомину стремления казаться большим имперцем, чем все форумные завсегдатаи, как это водится у провинциалов, и заранее готовился терпеть любые выходки. До этого утра вольноотпущенник уделял Марку внимания меньше, чем своим лектиариям, и по дороге в военный лагерь дотошно выспрашивал у Шарафа подробности небогатой событиями жизни Лотуса. И как теперь быть со щенком, думал Данет, вглядываясь в ровные ряды палаток и утопавших в чавкающей грязи легионеров. Амалу протянул хозяину платок, пропитанный благовониями, но остер раздраженно отмахнулся – делать вид, что вот-вот упадешь в обморок, надышавшись непередаваемой смеси запахов Львиного поля, лучше всего в присутствии Марка... Навоз, помои, кухонный дым, пот – кажется, даже ругань младших командиров воняла. Данет приказал остановить свои носилки на «консульской площадке» и теперь соображал, как поступить: ждать Марка здесь или приказать тащить лектику по непролазной жиже. Вся беда в том, что времени слишком мало! Вернувшись утром от Кладия, Данет наглотался оставленных лекарем настоек, вот только легче ему от них не стало – голова по-прежнему кружилась, и нарастал странный, пугающий озноб, будто б под кожу забралась компания ежей. Как ему справиться со всем этим ужасом, как?!

– Разойтись! Суки шелудивые, что, оглохли?! Разойдись, сказал! – здоровенный детина орал на своих легионеров всего в паре десятков шагов от носилок Данета, а казалось –прямо в голове. Все дело в собственном страхе, только и всего, но отчего же так нестерпимо хочется убить? Разорвать в клочки подыхающего Кладия, которого все никак не возьмет Дом теней! Насколько было б проще, если б куколка наконец сдох! Всех бы их к козлиной матери!.. А сотник все надрывался. На Львином поле много солдат из разных легионов, и все они тонут в трясине ненависти и страха.

– Шараф, заткни этого дурака! – сходишь с ума? Не выдерживаешь гонки? Кому ты будешь нужен, если потеряешь разум, сдашься? Феликс успокаивал его вчера, так старался... столько всего наговорил... ничему нельзя верить, нельзя, нельзя, но как же хочется. Не дожидаясь, пока комм исполнит приказ, Данет выпрыгнул из носилок, ступил на брошенное поперек огромной лужи бревно и вмиг оказался рядом с детиной. Холод обжег тело, и затрясло сильнее – жар не отступает, проклятье!

– Закрой рот, – негромко проговорил Данет, вкладывая в приказ всю свою ненависть к ним – таким гордым, таким свободным. Свободным от страха потери и мучительной смерти. А что может быть мучительнее, чем сомнения в своем единственном спасении? Феликс, Феликс... не надо было тебе целовать меня и жалеть, не надо... за что, Доно, за что? Сотник пялился на него с недоумением вытащенной из воды жабы, а жгут поднял змеиную голову и запел. Позади на бревно вскочил Шараф, но Данет сделал ему знак оставаться на месте.

– Ребята, поглядите, кто тут у нас? – детина, коротко стриженный, огромный. Непобедимый воин великой империи. Из легионов, преданных Друзу. – Никак рыжий красавчик? Сергий, беги до командира Мариуса и...

– Стоять, – говорят, от ярости сам себя не слышишь – это правда. Не слышишь, не видишь, не помнишь. Отчего никто, кроме него, не видит в людях Пустоты, налипающей везде и всюду грязной мерзости? Вот же она – в этом сотнике! Пей, илгу, пей! – Стой и молчи, если хочешь жить.

Жгут захлебнулся воем. Больно! Но не больнее, чем было той ночью, проведенной в обществе Инсаар. Не больнее, чем делает Феликс. Не больнее, чем смотреть в тусклые зенки Кладия. Ненависть порождает жгут, ненависть побеждает страх перед бездной. Так? Следует запомнить! Пей, пей!.. Детина вдруг шлепнулся прямо в грязь, отчего? Встал на колени и странно раскачивался, а позади него замерла сотня – пялятся, пялятся... паршивые твари! Данет развернулся на бревне. Извинений от сотника он дожидаться не будет, достаточно и такого, хм, поклона.

– Что ты смотришь?

Кадмиец покачал головой. Все верно, коммы не привыкли видеть его таким. Даже они не знают, как тяжело жить в молчании, никогда не смея показать себя настоящим... последний раб в руднике вправе вцепиться в глотку стражникам, а императорский вольноотпущенник должен мило улыбаться, даже если его режут на куски. Он сам приговорил себя к этим галерам, приковал цепями – и теперь не знает, как открыть замок. Но знает Феликс.

– Псы принялись кидаться друг на друга, Шараф, и я не позволю кусать себя за пятки.

– Этот мужик тебя не трогал, – проворчал комм, – он просто школил своих парней. А если б он не отступил? Их там целая сотня, сенар, и...

– Если Лотус не явится вскоре, понесете меня к нему, – остер глянул через плечо: детина все еще сидел в грязи, а несколько солдат сгрудились около. – Как я выгляжу? Амалу, подай мне еще этой пакостной настойки.

Настойка не поможет – ему нужен нар, потому и жар, потому и ярость. Но вспышка гнева помогла справиться со страхом, и даже стало как будто легче. А в темных глазах Амалу было такое спокойствие, будто тот насквозь видел Данета и еще на риер под ним.

– По правде говоря, что тебе соблазнять Лотуса, что мне – разница небольшая, – угрюмо хмыкнул Шараф. – Оставь ты парня, сенар... Я знаю Лотуса, он будет верен командиру и не сболтнет лишнего.

– Настолько плохо? – засмеялся Данет, а комм пожал плечами:

– Белый весь, и глаза бешеные. А вот и Марк чешет, – кадмиец кивнул в сторону одинокого верхового, пересекавшего поле, – это его каурый.

Улыбайся! А глаза можно опустить долу, рассматривая лужи. Рыжий красавчик воспылал симпатией к подчиненному своего любовника... что ж, такое случается. Лотус спешился и идет сюда, ну же!.. Глядя, как молодой командир перепрыгивает через бревна и кучи мусора, Данет украдкой потер запястье, молча призвав в свидетели и Матерь всей земли, и так часто предававших его духов песка. Я буду верить Феликсу, забуду все, забуду и прощу, закрою глаза и... иначе как мне выжить без его тепла и силы, без жгучего удовольствия чувствовать Доно в себе, отдавать ему свое тело и видеть, как я ему нужен? Даже если сейчас выяснится нечто такое, что Феликс скрыл от меня, я сделаю вид, будто не понял и не слышал. А пока улыбайся, рыжий красавчик, и делай свое дело!

Не хочет ли прекрасный и мудрый Данет выпить вина вон под тем навесом?  Разумеется, хочет, благородный Марк!  «Под навесом гораздо суше и тише... о да, эти доблестные воины мешали мне своим ревом, и пришлось сказать пару слов их старшему. Не стоит тебе беспокоиться, благородный, все в порядке...» Конечно, в порядке, что с того, если сотника куда-то понесли товарищи. Я ничего не делал – это моя ярость! Она выпила Пустоту в человеке, точно так же, как выпила ее на площади Трех Бдящих и тем спасла Феликса... «Я проделал такой трудный путь, благородный Марк, чтобы вручить тебе свой скромный дар – пять тысяч риров на покупку оружия и снаряжения для летусов. Мне понятны и близки чаянья бедняков, а летусам нелегко в жестоком городе, ведь у них нет родни, как и у меня. Разумеется, благородный Марк, вино превосходно!..» И от вкуса пряного напитка мои губы еще алее и привлекательней, но смотришь ты не только на губы, щеночек. А если я повернусь вот так и нагнусь над столом? Хочешь заглянуть мне под тунику? Хм, ну если ты прямо скажешь, что замышляет твой командир... Но ведь ты не скажешь, так что пьем дальше, пьем и улыбаемся. «Как дела на службе, благородный? Нелегко держать варваров в узде, когда в руки им дают оружие? О, как я тебя понимаю! Остериум близок к диким землям, я насмотрелся варваров вдосталь! Что ты говоришь? Приняли вчера двух нойров и одного лонга? Невероятно! Зачем лонгу записываться в войско империи, их и на родине хорошо кормят... на запястье у него вытатуирован волк? Но это не лонг, благородный, всего лишь дайр, очевидно, дайры и лонги не особо ладят, так было всегда. Еще Великий Брендон подмял под себя малочисленные племена, а дайры и трайвеллины лонгам этого не простили. Уверяет, будто прежде служил во Втором Заречном легионе? Я б на твоем месте проверил его россказни, благородный». Человек сей воевал с имперцами, трезенами и даже с Инсаар? Благородный, ты бы знал, как мне хочется расцеловать тебя!

«Рассказывают также, будто б интересующие тебя собирают неких особых людей и сводят их в небольшие отряды. Командовать всегда ставят воина, коего зовут илгу – и неведомо мне, что сие значит, прозвище иль имя. Не гневайся, господин мой, если по незнанию напутаю. Много раз слышал я, как называли сих воинов именно так – илгу, и болтают, будто б такие люди могут один на один сразиться с Инсаар и нанести тем урон. А ведомо мне также, что Инсаар не берет ни меч, ни кинжал, ни лук, и многие воины полегли от незадачи такой. Илгу же владеют оружием неведомым. Прочих в таких мелких отрядах зовут раф или рав – не гневайся, господин мой…»

Не смотри так на меня, благородный Марк, просто я понял, какого свалял дурака. Шесть лет назад я держал в руках свитки, кои говорили правду, но посчитал ее глупой байкой, рассказанной для того, чтобы вытрясти из меня побольше денег. Первым про илгу донес Велизар... полукровка-комм, рив по отцу и лонг по матери... где сейчас этот пройдоха? Шараф отыщет!

«А еще, господин мой, видел я глазами собственными, как дрались люди и нелюди и, не касаясь руками или членами иными друг друга, ранили насмерть…»

В подвале дома на площади Великих Побед стоит ящик с донесениями из Лонги, быть может, там и про аммо сыщется? «Благородный Марк, еще вина! Твоя служба тяжела, и долг суров... позволь мне немного скрасить твои будни. Приглашаю тебя сегодня отобедать со мной». Ну что же ты краснеешь, щеночек? Велик соблазн, но гнева Феликса боишься? С радостью бы принял приглашение, но дела мешают? «Какие же дела вечером, благородный? Не пристало знатному воину корпеть над свитками или вдыхать лагерную вонь, когда другие развлекаются! Гонцы? И куда же? В Тринолиту и Сфелу? Но неужели гонцов нужно непременно отправлять из лагеря, блистательный Марк? Ох, как жаль! Но мое предложение в силе, благородный, приезжай, когда сможешь – двери моего дома всегда открыты для тебя». Да-да, а коммы найдут, как и где перехватить твоих гонцов, умница Марк Лотус!.. куда больший умница, чем Данет Ристан, но набираться ума никогда не поздно.  

Площадь Пятисотлетия. Сенат

– Хорош, мерзавец, – новый глава партии аристократов выглядел в тоге с алой каймой безупречно. Настолько безупречно, что хоть эпиграмму пиши. Луциан представил себе, как откликнется Форум на «избрание» Каста и его вступительные речи... Первым делом сатирики осмеют тот изящный способ, с помощью коего Данет узаконил стотысячный имущественный ценз Вителлия. – Мы ждем своей очереди уже битый час.

Каст сделал восхищенный жест, будто бы приглашая присутствующих разделить его двусмысленное ликование: сенатор Донателл Корин нынче в полдень прибыл на площадь Пятисотлетия и объявил, что примет всех, желающих задать ему вопросы. Толпа у высоких дверей со вставшими на дыбы резными Львами собралась нешуточная – и это было бы прекрасно, если б на другом конце галереи Славы не шумело точно такое же сборище: там ждали стратега Друза. Сенат, как и столица, разделился на лагери, теперь это стало особенно заметно. Много лет назад отец говорил Луциану: «Первый признак гражданской войны – когда рано поутру человек колеблется, кому сегодня выразить уважение и готовность к услугам».

За высокой кованой решеткой, прямо под портиком Славы, командир летусов яростно спорил о чем-то с тремя командирами стражи, а за спиной старшего сгрудились другие феликсовы оборвыши. Часть столицы долго негодовала на причуду Везунчика – позволить варварам надеть бляхи легионеров, а беднякам – командирские значки! Неслыханно! Что за наглое попрание заветов предков! Казалось, Феликсу только того и было надо: при первых же протестах он предложил Сенату разрешить ему создать отдельный корпус, дураки согласились, а теперь с ужасом понимали свою ошибку. Стратег заимел себе армию численностью в тридцать тысяч человек – летусов набирали во многих крупных городах империи, а уж в столице бедняков и бывших рабов – пруд пруди. В корпус брали даже беглых, ведь никто не доискивался до их прошлого... И летусы на всех углах, во всех тавернах и тарбах распространяли слухи: стоит Везунчику прийти к власти, как он станет набирать в легионы бедноту и варваров! Как заманчиво для черни... Луциан пожал плечами. Дело принимало худой и опасный оборот – он еще помнил, как устанавливали вот эту самую решетку, за которой командир городской стражи, вырвав локоть у летуса, кинулся к ступеням: побежал к Друзу или Юнию за подмогой... После Ночи Наказания некий самозванец отважился на штурм Сената, решетка была сломана, ворота выбиты тараном, а по лестницам текла кровь... отчего-то новую решетку не ставили долго, ее водрузили на каменные плиты только к первому обряду Луциана. Отец говорил, будто бы самозванец, объявивший себя вторым сыном погибшего в бойне императора, на самом деле был командиром преторианцев по имени Клодий. Что ж, тогда многие не желали выяснять, за правое ли дело они сражаются. Главное – вдоволь пограбить и перерезать кому-нибудь глотку...

Как хорошо не ведать страха! И не потому, что Натура наградила тебя львиным сердцем, отнюдь нет. Луциан улыбнулся наивной надежде: может, бунт случится сегодня, его зарежут в Сенате, и тогда не придется возвращаться в собственный дом, который стараниями найденыша превратился в обиталище злых духов – наглых, надоедливых злых духов! Баста, пора выкидывать мальчишку, большего из него не вытянешь... не пытать же дурня, в самом деле? Луциан и попробовал бы, но слишком эфемерной была причина – четыре слова, сказанные в бреду: «Юний Домециан! Убей его!» Он уже грозил мерзкому мальчишке голодом и тюрьмой, но тому, кажется, было наплевать на все угрозы...

– Смотри, Кассий идет! – неугомонный Вителлий незаметно тронул Луциана за плечо. – Чего он хочет, а?

Ну точно на войне – враги ревностно охраняют свою территорию, и каждого, переступившего незримую черту, может ждать смерть. Сенатор Кассий – старый волк, переживший десятки битв и сотни заговоров, поседевший на незримой войне, что зовется политикой, – медленно шествовал по галерее, друзья и враги смотрели на него во все глаза. Обе толпы притихли – и та, что ждала Везунчика, и та, что жаждала внимания Друза. Кассий славился неподкупностью и честностью, и однажды Данет сказал Луциану: «Если нас поддержит Кассий, мы победим, потому что народ будет считать, что на нашей стороне правда».

– Добро пожаловать! Будь силен, благородный! – Вителлий просиял улыбкой, а Луциан позавидовал живчику: ему б самому хоть половину такого напора и веселой наглости, глядишь, он бы и переломил упрямство найденыша... Буквально вчера Луциан попробовал зайти с другой стороны и предложил парню большие деньги, если он согласится поведать правду о своих подвигах и о том, кто ломал ему ребра – ответом была лишь яростная молния в сумрачно-серых глазах.

– Не обмарайся от усердия, благородный, – ядовито протянул Кассий, тяжелое лицо бывшего стратега выражало живейшее отвращение. – Сегодня, проезжая через Форум, я слышал премилые вирши: «Вителлий Каст, скажи на милость, коль обрядился в тогу ты...» –  и как там дальше?.. – «...травить родню, паясничать и лгать в угоду тем, кто воровскую стер с тебя печать...» Словом, я подарил сочинителю золотой. Отменные стишки!

– У тебя плохая память, – Каст заулыбался еще ослепительней, – разве можно забыть такие выпады в адрес ближнего, как: «... и вот, натешившись в клоаке и навострив свой язычок, он зад пошел лизать остеру. И вылизал успешно...» Стой-ка! Я и сам подзабыл, что следует дальше.

Вителлий сунул руку в отделанную мелкими агатами суму, висевшую на поясе, и извлек оттуда свиток:

– Могу зачитать, – и, понизив голос, сообщил доверительно: – всю ночь с братом сочиняли... видно, склонность к поэзии у нас в роду. Илларий просадил состояние на Квинта Легия, а мы с Корнелием пишем сами – и неплохо, раз даже ты оценил, благородный Кассий. Главное, что обходится куда дешевле!

– Болван ты, Вит! – Кассий невольно засмеялся. – Ловчишь, ловчишь... Твой дед в Доме теней, должно быть, измучился, глядя на своих потомков...

– Ох, только не заводи знакомую песню, – внук знаменитого Гая придвинулся ближе к Кассию, – ты со мной пришел поговорить или?.. Я замолвлю за тебя словечко.

Сенаторы вокруг вытягивали шеи, силясь уловить, о чем идет разговор между Кассием и Кастом, а Луциан с трудом заставлял себя прислушиваться. Как же надоело... все они похожи на глупо гогочущих трусливых гусаков. Ну да, ослепительно белых толстых птиц с вымоченными в алом лапами...

– Я не нуждаюсь в твоей протекции, чтоб поговорить с Везунчиком и даже надрать ему уши. Когда он выйдет? – Кассий кивнул на запертую дверь, а Вителлий осклабился глумливо:

– У него Ристан – так что нескоро они освободятся, благородный.

Кассий раздраженно махнул рукой и, нарочито не понижая голоса, рыкнул:

– Когда этот мерзкий обычай давать подстилке власть канет в небытие? Почти тридцать лет мы терпели Юния, а если столько же будем терпеть Ристана? По крайней мере Друз не сходит с ума по заднице и чреслам Домециана!..

– Что же ты не ждешь приема у Друза, благородный Кассий? – Луциан задал вопрос намеренно тихо, и сенатор перевел на него угрюмый взгляд. Помолчал, потом бросил, загораясь гневом:

– Мальчишки! Неужели вам не понятно, что нынешнее положение грозит гибелью всем нам? Я хочу добиться примирения...

– Примирения? – тут же взвился Вителлий. – После того, как третьего дня Друз потребовал расследования и казни Везунчика? Не дождетесь! Предупреждаю сразу, в память о том, что мой дед одаривал тебя своим расположением: я разнесу все ваши доводы в пух и прах, и вы уйдете из зала заседаний опозоренными! Как бы твой драгоценный Друз сам не угодил на плаху...

– Заседание сегодня, Вит, – Кассий неожиданно остыл, но тон его был угрожающим, – еще есть время договориться, прежде чем мы начнем стирать грязное белье на глазах всей империи. И я спрашиваю вас обоих: кто в тандеме сем голова, а кто задница? С кем я должен говорить – с Везунчиком или Ристаном?

– Разумеется, это я задница, – голос, в котором пели флейты и боевые горны, нельзя спутать, – как может быть иначе?

– Данет, позволь мне, – в распахнутой двери стояли двое. Толпа в белых тогах взволнованно зарокотала, нахлынув, и тут же замерла на месте, повинуясь жесту Феликса. Стратег властным движением отстранил Ристана и шагнул вперед.

– Начиная разговор с оскорблений, ты едва ль чего добьешься, мой старый друг и командир, – легкий поклон в сторону Кассия не обманул никого – Феликс был настроен решительно. – Да будет ведомо всем: за огромные заслуги перед державой, что даже не является его родиной, я весьма ценю Данета Ристана и доверяю ему всецело. Тот, кто хочет говорить со мной, будет говорить и с ним. Так как же, Кассий?

– Я так и знал, – сенатор упрямо наклонил седую голову, – на поверку в тебе ума и воли не больше, чем в Кладии. Им всю жизнь вертели подстилки-вольноотпущенники, и тебя ждет та же участь. Тогда зачем, Доно, зачем?!

Люди молчали испуганно – давно в стенах Сената не произносили столь прямых речей. Кассий переступил границу лицемерия, когда-то кем-то начертанную линию, отвратительную... но она хранила их всех от наступающего ужаса.

– Затем, что Дилан Длинный Нож разорил Верхнюю Кадмию и вот-вот займет Керту, – спокойно ответил Феликс, – затем, что союз Лонги может выставить против нас не менее восьмидесяти тысяч легионеров, а «тигры» готовят объединение племен, и когда они ударят с трех сторон, Риер-Де падет. Затем... Кассий, ты давно был в Виере? Мои люди ездят туда каждый день, да что там – они живут в кварталах бедноты! Раньше, чем варвары сметут нас, дворцы наши будут разграблены задавленной поборами чернью... ты хочешь этого? Если да, ступай к Друзу и Домециану, ибо тогда нам не о чем говорить.

– Главное, чтобы он не пошел к Кладию, – сладким голосом вставил Вителлий, – но мне всегда казалось, что благородный Кассий умнее. И не станет приближать опасность... открытого столкновения.

Тяжелые шаги за спиной – как поступь неизбежности. Луциан обернулся одним из первых. Где он уже видел такое? Непререкаемая уверенность ненависти, окоченелая вражда и две готовые сцепиться своры... нет, не своры – стаи! Стаи белых бескрылых птиц. Друз, как и Феликс, был в легких доспехах, а Юний одет нарочито роскошно – алый плащ на широких плечах. Разительный контраст с младшим любовником теряющего власть императора – Данет словно задался целью выглядеть как можно более незаметно. Несомненно, этим объяснялась темная туника и такой же простой, без меховой отделки плащ.

– Изменник, – процедил Друз. Как же они все-таки похожи – те, на ком война оставила свой след! – Вы все здесь изменники и подлежите казни. Феликс, чем ты объяснишь свой преступный приказ оцепить здание Сената?

Толпа ахнула. Неслыханная дерзость – взять на себя императорские полномочия! В подавленном гомоне смех Каста был особенно хорошо слышен:

– Знаешь ли, благородный Онлий, когда убийцы твоего сообщника шныряют повсюду, предосторожность Феликса себя оправдывает.

Юний и бровью не повел. Он смотрел только на Ристана, и Луциан был уверен, что остеру лучше никогда больше не оставаться с Домецианом наедине.

– Я не добиваюсь ничего, кроме порядка, – тон Везунчика был совершенно ровен, – стража, несомненно, получившая приказ, взялась решать, кого допускать в здание Сената, а кого – нет. Потому...

– Потому ты возомнил, будто Риер-Де наденет на тебя венец? У тебя не хватит завитков на наручне, Донателл, – резко бросил Юний. Луциан неплохо знал вольноотпущенника: вызов был намеренным. Но оскорбление задело другого.

– Зато хватит ума, – негромко произнес Данет, – а завитки – дело наживное. Не твои ли слова, Юний? Ты произнес их двадцать семь лет назад, в этом же зале...

– О, милый мальчик осмелел с тех пор, как предал господина нашего. Феликс, ты совершаешь ошибку. Эта маленькая мразь, не спорю, отменно сосет, но не вздумай повернуться к нему спиной. Ристан подставит задницу любому, кто догадается посильнее нажать, – неужели Юний пытается начать открытую драку? Похоже!

– Ну так благородный Феликс жмет сильнее тебя, Юний, – Данет улыбался, но в прозрачных, совершенно желтых глазах вдруг вспыхнула черная точка, – ты уже стар и немощен...

Холодный смешок прервал остера:

– Тогда смажь себе зад получше и марш в спальню, Данет. Не мешай разговору мужчин.

– Зачем обращать внимание на слова вора? – Донателл казался безмятежней летнего дня. – К тому же мертвого вора.

– Отлично! – Кассий встал между Друзом и Корином, широко раскинул руки. – Как только подстилки выходят на помост, все начинают плясать под их дудку? Онлий! Донателл! Мы говорим о судьбе империи, о наших судьбах. Я верю, вы оба хотите одного, так какого же...

– Я хочу и требую свои десять легионов! – Друз отстранил старого друга. – Феликс так красиво говорит об опасности, нависшей над империей, но сам сделал все, чтобы угроза стала еще неотвратимей. Я раздавил бы Дилана в Кадмии и взялся бы за Лонгу, но Феликсу интересы его жадного красавчика дороже присяги и чести! Вышвырни чужеземную шлюху, Доно, и будем говорить! Все можно поправить...

– Получи ты свои десять легионов, и труп твой уже б украшал ворота взятой варварами Керты! – рявкнул Везунчик. – Или ворота Трефолы – вот было б чудно. И на тебя мне плевать, но легионеры не будут больше умирать из-за тщеславной тупости...

Друз шагнул вперед. Неизвестно, что стратег намеревался сделать, но две высокие фигуры мигом отрезали его от Феликса и Данета. Коммы умели держаться в тени, но когда появлялась нужда в их присутствии, возникали как по волшебству. Оба охранника выставили вперед небольшие круглые щиты, и Друз остановился, будто наткнувшись на стену.

– Ты горько раскаешься в содеянном, Доно, – устало бросил стратег, – варвары не оценят твоих стараний возвысить их. Предатель, Инсаар Быстроразящие! Я считал сыном – предателя!

– Кто здесь предатель, мы выясним на заседании, – проворковал Юний. Вольноотпущенник был доволен, несомненно! Все просто: Домециану требовалась неприкрытая вражда, и он ее получил. – Повеселитесь напоследок, голубки.

Высокий резкий звон не дал ему договорить: мальчик-служка на верхней галерее трижды ударил по бронзовому диску, а следовавший за ним помощник принцепса произнес громко:

– Заседание отменяется! Вы слышали, гордые ривы,  заседание отменяется!

Итак, до принцепса Лориа-Динора наконец дошло, что гражданская война может начаться в любой миг, причем непосредственно в Сенате. Луциан весьма сомневался в проницательности апатичного принцепса, очевидно, кто-то из вожаков враждующих партий заставил его понять – кто же? Феликс или Друз? Кто не уверен в исходе открытого противостояния? Следовало радоваться отсрочке, но Луциан не мог: если драка не началась сегодня, она начнется завтра, только и всего. Просто еще один тоскливый день.

– Боитесь?! – возликовал Вителлий, подхватывая Кассия под руку. Бывший стратег угрюмо молчал – он принимал важное решение. – Благородный, как тебе мысль пойти и выпить сейчас пару кубков розового гестийского?

– В обществе Донателла и его, хм, спасителя державы? – Кассий сделал для себя выводы.

– Отчего бы и нет? – протянул Феликс и отступил к распахнутым дверям, сделав приглашающий жест. – Добро пожаловать, старый друг.

– Прости, Онлий. Ты слишком стар и закостенел, мы все слишком состарились и не видим выхода, – Кассий поднял тяжелую голову и смотрел Друзу прямо в лицо, нарочито не замечая Юния. – А Донателл видит, и пусть ему помогут Инсаар и Мать наша Натура... и я сам постараюсь помочь.

Друз, не ответив, медленно повернулся и пошел по галерее, а примолкшие сенаторы смотрели ему вслед. Что именно уходит сейчас прочь, тяжело ступая на плиты со Львами? Честь и слава народа ривов или его проклятье? Какой миг из миллиона ушедших стал роковым? Когда победы превратились в поражения и лавровые венки стали ненужной мишурой?

Юний пожал плечами и набросил капюшон на тусклое золото волос:

– Сколько раз за ночь он спасает державу, а, Феликс?

Неизвестно, что ответил бы стратег, но вольноотпущенник уже отступил к лестнице, и Донателл лишь проводил его взглядом. Какие странные у Феликса глаза – за спокойствием застывшего обсидиана никогда не поймешь выражения.

– Данет? – стратег легко тронул остера за плечо. – Кассий хочет поговорить с нами. Идем.

– Кассий хочет поговорить с тобой, – качнул головой Ристан, – а у меня есть дела, благородный. Луциан, проводи меня до носилок.

****

– Небо сегодня такое…

Аристократ с самому не ясной тревогой вглядывался в знакомые черты.

– Посмотри: сплошная хмарь, и света точно никогда больше не будет... а ведь сегодня первый день месяца воды, Луциан.

Что ему до Данета Ристана? Если партия Везунчика победит, и тот станет принцепсом, согнет под себя Сенат, для аристократа Валера это будет означать несколько спокойных, обеспеченных лет, и только. Нет повода спрашивать, отчего Данет выглядит усталым и больным. Утром мелькала мысль поведать остеру о найденыше, и пусть тот сам решает,  стоит ли возиться с парнем дальше. Коммы умеют развязывать язык, а сам Луциан умоет руки. Но сейчас Луциан передумал: Данету и без того хватает забот, чтобы ломать голову над загадками, кои могут не стоить и асса.

– Я ни разу не видел здесь чистого неба. 

В вышине бежали тяжелые грязно-серые облака. Все верно, именно потому лица людей кажутся такими мрачными, безнадежными, точно на пороге Дома теней, где отделяют храбрецов от трусов. Они стояли под портиком Славы, а коммы выстроились полукругом, надежно закрывая хозяина от возможной опасности. А за кованой решеткой летусы стратега Корина, не обращая внимания на озлобленную городскую стражу, занимали свои места – у каждой колонны, на каждой лестнице. Пути назад не будет, верно? О чем говорил Кассий, о чем твердят Корин и Друз? Стоит ли человеку, носящему двадцать два завитка на запястье, прислушаться к призывам и выбрать сторону не по зову кармана, но по зову сердца? В том и беда, невесело думал Луциан, что он не знает, куда позовет его сердце, да и есть ли оно у него? Глупое, ненужное... стучит и стучит себе – продлевая никчемную жизнь. На стороне Корина – деньги из Лонги, доход от многочисленных делишек, обделанных вместе с Данетом. Если Феликс придет к власти, все это можно будет узаконить. Феликс умеет воевать, но и Друз умеет также, только Везунчик не желает войны – он считает ее опасной. Юний Домециан всегда был отвратительней ехидны. А Данет?.. Неужели бывший раб стал ему дорог до такой степени, что хочется попробовать стереть горькие складки у безупречных губ?

– Послушай, Кассий вовсе не имел в виду того, что сказал. Он весьма уважает тебя и как-то говорил мне об этом. Это любимая игра сенаторов, Данет – заставить человека показать скрытое под влиянием гнева. А на слова Домециана я б на твоем месте плюнул... он просто-напросто бесится и боится.

– Да, а Везунчик просто-напросто делает вид, будто клейма нет на моем теле, – изменчивый цвет глаз, проклятье какое-то! Желтые прозрачные камни с черной точкой... бррр, неприятно! – Луциан, не стоит говорить мне то, что я и сам прекрасно знаю. Теперь о Друзе – все готово?

Остер отчего-то отвернулся от него, точно боялся увидеть... Глупость какая лезет в голову!

– В Предречной вот-вот грянет гром, Данет. Друз отдал приказ перевести своих наемников ближе к Гестии, в местечко под названием Байя – я бывал в сем городишке, там есть, где прятаться, полно заброшенных солеварен и каменоломен. По сигналу из Гестии наемники ворвутся в город, обезвредят стражу и начнут захват дворца протектора.

– И сигнал будет подан, только когда Каст умрет? Жаль!

Луциан кивнул. Действительно, жаль, ведь будь Илларий посговорчивей, он бы мог накрыть всех разом. Но Каст не ответил ни на одно письмо, и теперь они не знали планов протектора Лонги относительно заговора в его владениях.

– Какие же вы тупицы! Ограниченные, мелочные, завистливые тупицы! – бледное лицо исказила злоба – такая лютая, болезненная злоба, что Луциан отшатнулся. – Гордые ривы, туест дост!.. Я написал протектору четыре письма, писал и ты – и толку? Благо, хотя б нет повода думать о двойной игре.

Ристан обернулся и вдруг порывисто схватил его за руку:

– Прости, я вовсе не собирался проделать с тобой сенаторский трюк, – Данет улыбнулся через силу. – Хорошо, что Брендон связал меня с Цесаром Риером, и тот ответил... подкидыш, ну надо же! В Риер-Де Цесар не стал бы даже сотником, а в Лонге командует легионами – неудивительно, что он так предан карвирам. Вот на каких людей нужно делать ставку, Феликс совершенно прав. Значит, ждать уже недолго.

– Недолго, – пожал плечами Луциан. Что ему за дело до Данетовых терзаний? Бывший раб всегда ненавидит хозяев, даже если прошло много лет после того, как его последний раз пороли. Везунчиковы реформы угробят империю быстрее, чем сотни войн, потому что меняют сам принцип, лежащий в основе власти. Если допустить варваров в легионы и позволить людям, подобным Цесару, сколь бы тот ни был талантлив, командовать, то не пройдет и трех-четырех десятков лет, как ривы потеряют право называться гордыми. Сбудется мечта черни, всяческого отребья вроде Ристана... и сидящего в собственном доме найденыша. Но нужно трезво смотреть на происходящее: мы сами допустили, чтобы нами правила бессильная тля, и теперь за это расплачиваемся. И уж лучше править на плечах бывших рабов и бедноты, чем самому оказаться закованным в цепи. – Самое большее – декаду или две. И вот что меня тревожит, Данет...

– Да? – остер, похоже, вновь замечтался. Очевидно, отношения между ним и Феликсом не так безоблачны, как оба силятся показать.

– Я говорил тебе о моем пропавшем гонце. Так вот, прошло два месяца, а его так и не нашли. Либо он попался в руки людей Друза, и тогда нам стоит опасаться неожиданностей, либо...

– С гонцом могло случиться все что угодно, – Ристан взмахом руки велел Шарафу нести носилки ближе. – Загулял, провалился под лед на какой-нибудь речушке... нам в любом случае следует опасаться подвоха. Мне давно не нравится поведение Юния – он скор на всяческие подлости, а сейчас медлит, и, значит, подлость будет поистине громадной... до встречи, Луциан!

Дрогнули темные занавеси, лектиарии подхватили шесты, и носилки медленно двинулись по аллее, а стражники вытягивали шеи... все боятся, определенно, и потому стараются уловить малейший отзвук перемен. Свежий ветер нес с собой тревогу, и каждый решал для себя: затаится ль ему и переждать ураган или кинуться в бурю, надеясь вырвать себе кусок. Даже пасмурное небо обещало беду, но по грозным облакам в город спешила весна.

Улица Мечников

Прежде чем идти в комнату, отведенную найденышу, Луциан сменил одежду и поговорил с лекарем. Нонн утверждал, что через две декады парень достаточно поправится – ребра и рука исцеляются хорошо, да и внутренние повреждения уже заживают. Достаточно для того, чтобы можно было без зазрения совести выкинуть его на улицу или пытать. Хм, а ведь расскажи Луциан все Данету, и коммы не станут церемониться – вытрясут из парня и настоящее имя, и самые незначительные воспоминания и побудят напридумывать всякий бред... Если предположить, что оборвыш где-то столкнулся с Юнием, то могло ль знакомство быть продолжительным? Что вообще понадобилось Домециану от нищего мальчишки? Найденыш был красив, но... Луциан велел комнатным рабам держать серебряное зеркало выше – к вечеру пожалует Каст, и одеваться следует тщательней. Но ему до смерти надоел белый цвет! Точно провал, ворота в бездну... отчего так? Белый – цвет траура и одновременно чистоты помыслов и намерений. Цвет горя и власти над душами. В белой длинной тунике Луциан сам себе казался мертвецом – и потому с внезапной досадой велел убрать подальше шелковое одеяние и принести обычную коричневую шерсть. Он еще успеет переодеться перед обедом – Вителлий всегда опаздывает. Так вот, мальчишка, несомненно, привлекателен, но эта не та красота, которая способна заставить Юния вожделеть. Домециан раз за разом брал в императорскую, а значит, и собственную постель нежных тоненьких мальчишек с округлыми, упругими ягодицами… Таким был Данет, когда его привезли в Риер-Де – Луциан прекрасно помнил, тогда сам он занимался дойкой трех эмпорий и надолго задержался в столице. А найденыш совершенно не походил ни на Ристана, ни на других любимцев старшего императорского вольноотпущенника. Высокий, тощий, как хлыст, очень сильный и чрезмерно злой к тому же... Быть может, мальчишка просто работал на Юния, а потом совершил ошибку или предал? Но разве б стал Домециан расправляться с мелким наемником для грязных поручений самостоятельно? Нет числа загадкам, а парень надоел ему безмерно! Даже думать нечего, что «Марк» – постельная игрушка! Такого никто не станет держать на ложе в качестве «нижнего», тут не дождешься пленительной ласки и покорности, вот сверху парень будет хорош... Мать-Природа Величайшая!

Догадка была хороша, ее следовало проверить немедленно, и Луциан, торопливо одернув тунику, босиком вылетел из спальни. В галерее он заставил себя перейти на шаг: если парень заметит его волнение, не избежать язвительных комментариев. Найденышу точно иголок под язык напихали... Ехидна сидел на постели, откинувшись на подушки, – напротив него столбом застыл лектиарий Тири с подносом в руке, – и провалиться на этом месте, если оборвыш хотя б голову повернул. Так и ковыряется в своем блюде ложкой! Невежда, наглый безграмотный сопляк! Луциан не помнил, чтобы кто-то когда-то говорил с ним в подобном тоне, а ведь наглец оскорблял его каждый день! Вот и сейчас уставился из-под лохматой смоляной челки – временами оборвыш здорово походил на породистого «гестийца», но только вот никто не сядет на такую норовистую лошадь. Впрочем, сходство с лошадью, пусть и выбракованной, но все равно красивой, тут же пропало – парень оскалил зубы и стал похож на одичавшую псину. Наглые серые глаза оглядели Луциана с головы до ног, и до аристократа дошло, что мальчишка пялится на его ноги. Так-так... ну вовсе немыслимо. Приказать рабам всыпать оборвышу плетей? Да какая разница, куда смотрит негодяй!

– Доедай скорее, у меня мало времени, – не вываливать же свою догадку вот так сразу, нужно чем-то отвлечь. – Нонн сказал мне, что с завтрашнего дня тебе можно будет есть мясо... если станешь слушаться, я велю принести тебе хорошо прожаренный окорок. Что ты предпочитаешь: мясо птицы или...

Парень вдруг дернулся и сжался, бросил ложку на блюдо. Что Луциан такого сказал? Раб-лектиарий успел подхватить посудину, прежде чем резкое движение опрокинуло б пхалту на постель. Славьтесь, Неутомимые! Сколько приходится возиться, чтобы вытянуть из неблагодарной скотины несколько слов!

– Тири, выйди, – дождавшись, пока раб закроет дверь, Луциан подошел поближе, прикидывая, как долго еще можно будет приближаться к парню без опасности для себя. Оборвыш сейчас обнажен, и отлично видно, какое у него тело – литое, мускулистое, широкие плечи, сильные руки... убьет одним ударом. И эти жестокие прозрачные глаза – не ведающие сомнений и жалости. Уверенность в догадке начала таять. Юний был сущей тварью, но он не желал зла единственной женщине, что могла дать ему власть... в случае нужды.

– Ты служил повелительнице нашей Мелине? – тихо спросил Луциан. – Верно? Оказывал услуги особого рода, а после Юний вышвырнул тебя? За что? Скажи мне, не бойся. – Мог ли Юний подсунуть Мелине явного убийцу? Выдумки уж и вовсе разыгрались, и Луциан поспешил придержать воображение.

– А?.. Вот же бля... Что?! – ну давай, давай, оборвыш! Шевели плебейским умишком! Недоумение на худом лице было столь очевидным, что Луциан возликовал – неужели он попал в цель? – Что городишь-то, благородный?

– Где тебя наняла Мелина? Или сам Юний? И где они тебя вышвырнули? Здесь или в Иварии, когда императрица отплывала в Сфелу?

Парень продолжал хлопать ресницами, потом, с усилием проглотив недоеденную пхалту, скривился, точно хотел сплюнуть:

– Да я в глаза императрицу никогда не видал! И Домециана тоже! Пыльным мешком тебя что ль огрели, или тьяка с утра объелся? Выдумал, надо же!.. А еще хвалился грамотой своей... бестолочь благородная! – парень явно припадочный, если так орет, но неужели он не солгал? Как будто кричит вполне искренне... Сколпис рассказывал, что описанные в знаменитых поэмах случаи потери памяти происходят и в действительности. Не узнавший из-за удара по голове собственную жену герой «Мнемоники» убил несчастную, а после с горя удавился... может быть, оборвыш из-за избиений просто ничего не помнит? Тогда и возиться с ним далее бессмысленно. Забавный у мальчишки голос – низкий мужской тембр вдруг прерывался звонкой юной ноткой... – Тебе заняться больше нечем, да? Вели своим слугам отпустить меня! Для чего я тебе, благородный? Вот же проклятье блядское! Навязался!

– А ну придержи язык, – оборвал Луциан и отступил, едва сдержавшись, чтобы не отвесить парню пощечину. Лишь в сравнении люди понимают очевидное! Семь лет назад Луциан высмеял Иллария за восхищение юным варваром – у Брендона Астигата тоже были серые глаза, только волосы светлые, а возраст почти одинаков. Но представитель свирепого племени лонгов только раз разъярился так, что поднял руку на консула. Всегда тихий, безупречно вежливый... варвар! А здесь рив ведет себя так, точно его вчера вытащили из лесной чащи! – Ты явно жаждешь плетей. Вот что: еще одно слово в таком тоне, и я отдам тебя страже. Они и так не станут церемониться с безродным, но предварительно я скажу им, что ты тайком проник в мой дом. И что после с тобой сделают, как думаешь?

Ладонь на покрывале сжалась в кулак, а парень посмотрел на него – прямо в глаза, будто на равного. Бешеный, ну просто бешеный! С ним же наедине оставаться страшно... но какой гордый, надо же! Не рановато ль ты записал всех соплеменников в бессильные, не имеющие достоинства личинки? Найденыш молчал, комкая ткань, и потому Луциан сказал примирительно – он вовсе не собирался превращать рычащую собаку в рвущегося из западни волка:

– Я испортил тебе обед, но уже ухожу, ешь свою кашу! Надумаешь рассказать правду, позовешь, я буду дома до завтрашнего утра, – Луциан повернулся уходить, но тут оборвыш заговорил, и голос его звучал со странной хрипотцой:

– Ты же всегда уходишь вечером... почему сегодня остаешься? – парень улыбался, точнее, старался выдавить улыбку. Испугался, наконец? Хорошо бы! Сам не зная зачем, Луциан ответил, сдерживая раздражение:

– У меня будут гости.

Найденыш за без малого месяц, проведенный в его доме, успел изучить привычки тюремщика? Характерная особенность человека, зарабатывающего себе на жизнь темными делишками... впрочем, если все догадки о прошлом оборвыша неверны, то парень может быть просто внимательным от природы.

– А... ну да, – протянул «Марк», – у тебя гости...

Он отвернулся к окну, здоровой рукой сжал собственное плечо, точно защищаясь. Знакомым и мерзким пахнуло от этого жеста... одиночество? Я так хорошо знаю тебя! Выучил наизусть за годы, проклятые годы, проведенные наедине с собой – только раз показалось, увиделось в блеске синих глаз... и исчезло! А теперь ты согласен с выводами Данета о Касте и жалеешь подобранного на дороге оборванца.

– Я загляну к тебе вечером. Советую подумать о том, где ты мог видеть императрицу и Юния, – Луциан торопливо вышел, но в галерее, плотно притворив за собой дверь, остановился. Все ж не надо было приходить к парню в таком виде... и что оборвыш нашел в его ногах? Будто на юного процеда пялился! 

****

Вителлий, как назло, привел с собой своих братцев, да еще и любовницу одного из них... Впрочем, Луциан подозревал, что с полногрудой Эмпронией Фестой выводок Кастов спит по очереди, а может, и все сразу. Последний супруг – кажется, четвертый по счету – расторг брак, не выдержав свободного нрава жены, и теперь матрона пустилась во все тяжкие. Корнелий, родной брат нового главы партии аристократов, чуть подвыпив, принялся громогласно доказывать, будто Эмпрония отдает предпочтение именно ему, а вовсе не «братцу Виту» и не кузенам Аврелию и Сильвию. Вытянувшись на ложе, он привлек матрону к себе, и та, смеясь и игриво повизгивая, принялась обматывать его шею гирляндой роз. Лишенные женской ласки, Касты насупились, и Луциан, сцепив зубы, решил проявить себя радушным хозяином.

Трудно сказать, что он ненавидел в своей столичной жизни сильнее – сборища в Сенате или такие вот приемы, которые успели надоесть еще в юности. Для приватных сборищ приходилось держать в доме бесполезных рабов – этрийку Санию, Пур, привезенную из Бринии, и двух рожденных в неволе мальчишек. В последнем – голубоглазом Хризосе – он подозревал кровь ривов, по крайней мере, в одной из линий. Четверка рабов для удовольствий дорого обходилась Луциану, все они не желали заниматься ничем стоящим, целыми днями только и делали, что сплетничали или наводили красоту, а Пур даже как-то пришлось выпороть за воровство. Обворуй рабыня его самого, аристократ поленился б возиться с ней, но дура залезла в шкатулку с драгоценностями в доме человека, к коему ее послали в качестве любезности. А ведь Пур обошлась хозяину дороже всего – восемь тысяч риров, трирему можно на такие деньги купить! На взгляд Луциана, Сания, что была гораздо скромнее, умела танцевать, петь, шить и вышивать, стоила гораздо больше, но ее он купил всего за пять тысяч. Мальчишек и того дешевле: Хризоса храм Трех Бдящих оценил в две тысячи, а смуглого Ри-Ри – в тысячу восемьсот. Оба были обучены всем видам наслаждения, но ни к одному из них Луциана не тянуло. Обидно, что Хризос, вначале понравившийся своими бойкими ответами и чистейшим выговором, прискучил так быстро... но мальчик стал невыносимо задаваться после того, как хозяин несколько раз навестил его ночью. Впрочем, Хризос отлично умел пользоваться пухлыми губками не только для бесед, и это устраивало Луциана, только вот он не звал мальчишку уже месяца четыре или пять.

С появлением рабов гости оживились, и Луциан вздохнул про себя: по крайней мере он не зря тратился на этих бессмысленных существ, теперь они будут развлекать выводок вместо хозяина. Глядя, какими глазами Эмпрония смотрит на высокую златоволосую Пур, что годилась матроне в дочери, Луциан невольно усмехнулся. Женщины – жадные, лживые и непроходимо тупые создания. Все они – точно слепок его невесты, прекрасной и девственной Лоллии Байо, что уже к четырнадцати годам твердо усвоила: главное в жизни и любви – ее собственная выгода. Согласись тогда Лоллия хотя б подождать, пока он выплатит долги, участь «пустого» не показалась бы столь горькой... ему было б за что драться, ведь родовая честь после двадцати лет сражений за нее оказалась мертвым камнем, лишенным смысла фетишем...

– Не надумал еще жениться? – возлежавший рядом Вителлий взирал на брата и кузенов с благожелательной насмешкой. Сам глава партии лишь потрепал Пур по торчащей вперед груди и хлопнул Ри-Ри по заду, а вот прочий выводок радостно осваивал новое «угощение», позабыв даже про накрытый стол. Аврелий усадил на колени сразу обеих женщин – явно в отместку Эмпронии, Сильвий велел Хризосу расчесывать себе волосы, а изрядно захмелевший Корнелий растерянно переводил взгляд с матроны на бывшего процеда, решая, за какое «блюдо» ему приняться в первую очередь. Луциан пожал плечами и ответил вопросом на вопрос:

– А ты сам?

Вителлий протянул пустой кубок рабу-виночерпию и изящным жестом поправил пиршественный венок из роз на стриженой голове. Вечно играет, ему б мимом родиться...

– Я первый спросил, Луциан из рода Валеров.

С нажимом произнесенная фамилия заставила поежиться. Неужели Вителлий думает о том же самом: перемены неотвратимы, но их долг – сохранить хотя б часть старого уклада, чистоту древних родов? Кто такой Феликс, как не наглый выскочка?.. И сколько таких выскакивало вперед за без малого восьмисотлетнюю историю Риер-Де? Всех перемололи жернова времени, а потомки Двадцатки – тех избранных, что признали своим правителем Покорителя Львов Лукреция, – все так же правят миром, и будут править и дальше.

– Мой двоюродный племянник женился недавно. Наш род не угаснет, – сухо отозвался Луциан. Говорить совершенно не хотелось, есть тоже, а еще меньше – слушать пьяные крики гостей. Сильвий, самый высокий и глупый из братьев, уже уложил Хризоса перед собой на ложе и, задрав рабу тунику, мял налитые ягодицы, урча от удовольствия. Аврелий давал родичу советы – разумеется, лишь тогда, когда отрывался от ярко-красного рта Пур.

– По правде говоря, чернь права, – голос Каста был непривычно серьезен. – «Аристократы мальчиков дерут... но сколько в зад не колошмать, а ребятенка не видать», – умная песенка. С нами всеми что-то не так, Луциан, но только вот что именно? Прокляли Инсаар? Чушь! Разложение – в нас самих, я всегда это знал... Лар, мой дурной братец Лар... а ведь он поступил умнее всех – сбежал отсюда и хлопнул дверью. Иногда мне хочется сделать то же самое: сесть на корабль в Иварии и плыть туда, где солнце встречается с морем.

– В Абилу? – не удержался Луциан. – Имперцев там весьма любят.

– А хоть бы и в Абилу, – Каст рванул себя за ворот туники, точно расшитая ткань его душила. – Иногда я просыпаюсь ночами от ужаса. В темноте что-то сидит... или кто-то. Сидит, следит, а потом хватает и тянет. Потому и хочется, чтоб рядом спала жена...

Сильвий громко потребовал принести ему масло, годное для того, чтобы «смазать эти узкие врата Любви», а Хризос застонал в голос – развратному мальчишке нравилось то, что делает с ним аристократ. Вот приподнял зад повыше, выгибая спину...

– Почему именно жена? Тебе мало Эмпронии? Заведи хорошенького мальчика. Хочешь, я подарю тебе Хризоса или Ри-Ри? – с Кастом нужно жить в мире, определенно. Вителлий, единственный из всего выводка, отнюдь не глуп и не прост и, если его не убьют в надвигающемся перевороте, вполне может высоко забраться.

– Мне надоели и мальчики, и девочки, – кажется, Вителлий решил напиться, потому как вновь протянул кубок рабу. – Хочу жену! Понимаешь, Луциан, только мать твоих детей не предаст и... ох, галеи огненные! И вот как подумаешь, что нарвешься на Мелину или Эмпронию... или как там звать вашу любимую шлюху? Гермия, о да! Вы с Данетом ее уже поделили? Или не смогли и потому решили отослать подальше? Когда я увидел ее, то пожалел, что не встретил красавицу в бытность ее процедой. Умна, сильна, родила бы здоровых детей... да ведь отравит же, глазом не моргнет! И уже состарилась, так и не узнав, что значит, когда ее любит мужчина, всем сердцем любит! Ее – а не себя, не мальчика иль девочку...

Каст, прищурив синие глаза, смотрел на танцующее в серебряных чашах пламя. Не забыть бы рассказать Данету о слабости главы партии аристократов – пригодится.

– Гермия тебе б отлично подошла, и мы ее не делили. Данета совершенно не интересуют женщины, а что до меня, то Гермии мне хватило еще в Предречной.

Каст совершенно прав. Ласки бывшей процеды и в Лонге отдавали таким неприкрытым лицемерием, что лечь с ней в постель было испытанием. Илларий прямо сказал Луциану: он привез в Гестию куртизанку, лишь чтобы избежать упреков в чрезмерном пристрастии к своему полу, непозволительном взрослому мужчине.

– А Данет, вероятно, предпочитает на ложе грубую силу? – внезапно оживился Вителлий. Вполне может статься, что откровенничал он только в надежде на ответную болтливость. – Вся столица говорит, будто остер спит со своими коммами.

– Вся столица – это Юний? – ехидно поинтересовался Луциан. – Разумеется, он сделает все, чтобы очернить Данета в глаза всех вокруг, и прежде всего – Феликса. Уже давно заметно, какие усилия Домециан прилагает для этого.

– Пойми простую вещь, Луциан, – Вителлий выпил немало, но говорил по-прежнему четко, – Ристан – чужак. Его ничто не связывает с Риер-Де, ведь он торговец и всегда сможет развернуться на новом месте, это мы привязаны к империи своими родовыми землями и ненавистью соседей. Теперь я счастлив, что отец мечтал сделать из меня второго Гая Каста и отправил служить под началом Кассия – даже если через год-полтора служба мне опостылела, такой опыт не забывается! Я знаю, о чем думают стратеги. Ристан вполне способен переметнуться к моему полоумному братцу и его любовнику, и они откусят у империи Тринолиту, как минимум. А есть еще кадмийские перевалы – весьма лакомый кусок как для Предречной, так и для торгаша-остера, да и от Тринолиты до столицы – рукой подать. Ты понимаешь, как опасно развязывать Данету руки? На месте Феликса я б использовал остера и постарался от него избавиться...

– Да-да, а еще Ристан днем и ночью пишет доносы царю Арамею! Описывает беременность императора, не иначе. И остер с абилом вместе готовят переворот... что ты несешь, Вителлий? – Луциан поспешил прервать разговор, но Каст продолжал так пристально мерить его взглядом, будто начал подозревать в заговорах и самого Валера. – Сания! Сания, девочка, иди сюда!

Все Касты наделены какой-то непомерной подозрительностью, и лучше слушать песни, чем опасный вздор! Он попросит рабыню спеть, и Вителлий отвлечется. Сания с готовностью вскочила с колен Аврелия и кинулась на зов – в отличие от Пур, этрийку явно не прельщали ласки аристократа. Рабыня склонилась перед ним, и Луциан попросил:

– Спой нам, пожалуйста.

Девушка поймала его взгляд... она все поняла и станет петь долго. Этрийка ловко взобралась на невысокую скамеечку, повернулась так, чтобы все собравшиеся за столом видели ее, и высокий, нежный голос заполнил пиршественный зал:

– За счастьем я бегу, все дальше цель моя. Бегу по острым по камням и не жалею ног...

Пламя лампионов ласкало кожу певицы, рвалось к потолку ароматным туманом. Глядя, как по спине этрийки вьются черные пряди, Луциан вдруг вспомнил о лохматой гривке найденыша. Что делает сейчас мальчишка в дальнем уголке его особняка – совсем один, наедине с ночью и уже давно спящим под дверью рабом-тюремщиком? Радуется грошовым барышам, обдумывает побег или просто смотрит в темный провал окна, зная, что никто не придет к нему, не обнимет...

– И ободрал я в кровь ступни на дальних на дорогах... и молодость моя прошла в погоне, а счастье было рядом...

Счастье рядом – так странно и смешно. Счастья нет нигде, это выдумка лжецов, но если сейчас встать и выйти, оставив хмельных гостей? Выйти на чистый воздух... отпустить мальчишку, сказав ему на прощание что-нибудь хорошее... пусть идет туда, где его ждут. А если никто не ждет?

– Пойдем, обсудим мою речь? – Вителлий говорил совершенно трезво и, несмотря на свои откровения и подозрения, отнюдь не забыл о поручении Данета – начерно записать то, что должен будет сказать на следующем заседании.

Уже дважды рабы подливали масло в лампионы, а на улице пробили третью стражу, когда Луциан проводил гостей. Судя по всему, пока они с Вителлием писали речь, подкрепляясь гестийским, выводок отлично развлекся. Даже Эмпрония осталась довольной и, пьяно хихикая, надела на палец раздувшемуся от гордости Хризосу кольцо с аметистом, заявив, что подарок ее бывшего мужа должен украсить персты раба, справившегося с мужским делом куда лучше ривов. Совершенно осовевший Аврелий вздумал обидеться и затеять с любовницей ссору, но хватило одного слова Вителлия, чтобы унять буяна – выводок подчинялся более удачливому родичу. Сания и Пур переглядывались и смеялись, точно девочки, а вот Ри-Ри явно не мог сидеть... кто ж его так отделал? Луциан обнялся на прощание с наконец-то откланявшимися Кастами, отослал спать рабов, не забыв напомнить Нонну осмотреть Ри-Ри и, зевнув, посмотрел в окно – занималась заря, тусклая, давящая. Он ведь обещал найденышу, что зайдет вечером, а уже утро – невыполненное обещание отчего-то неприятно кольнуло.

Луциан прошел по галерее до комнаты, в которой держали пленника, разбудил лектиария Тири. Раб рассказал, что оборвыш исправно слопал ужин из пхалты и хлеба, потом лег и больше не шевелился, очевидно, заснул. Велев Тири не спать больше – выздоравливающий понемногу пленник мог начать чудить, – Луциан тихо вошел в комнату, тут же пожалев, что не снял сандалии перед дверью. Если шум разбудит мальчишку, тот вполне может решить, будто аристократ собрался его зарезать... Парень лежал на боку, спутанная челка закрывала лицо – жаль, так и не удалось рассмотреть оборвыша получше, все время что-то мешало. Скорее, мешало выражение упрямой озлобленности, так часто портящее жесткие черты лица... парень привлекателен именно своей силой и еще, пожалуй, изменчивой живостью... твердо очерченные губы, казалось, даже сейчас таили злую усмешку. Здоровую руку найденыш положил под голову, а сломанную, на которую Нонн наложил какие-то хитрые дощечки, обмотав их плотной тканью, вытянул вдоль тела. Покрывало сбилось во сне, и хорошо видны были очертания тела – юного, уже познавшего боль, но еще не утратившего чувство полета.

Луциан поглядел на тусклый огонек в небольшой чаше и пожалел, что нельзя поднести лампион поближе – это точно разбудит чуткого пленника. Склонился над мальчиком... и, повинуясь неясному порыву, стараясь не коснуться пальцами кожи, откинул волосы со лба. В сердце будто плеснули кипятка, и аристократ замер, вслушиваясь в себя. Он ценил прекрасное, прелесть мира вокруг и каждого мгновения времени, но искусство лишь напоминало о бренности жизни, о пустоте, что подстерегала за порогом, а здесь... горячая, яркая красота кричала о полноте бытия на все лады! Длинные ресницы, скрывшие дерзкие глаза, по-детски маленькие мочки ушей, волевой подбородок, полоска более светлой кожи там, где туника скрывала ключицы... Вот пусть так бы и спал всегда, молчал, не выкрикивал свои оскорбления!.. Рука чуть дрогнула, когда Луциан отпустил жесткие пряди, и упрямые черные завитки улеглись на место. 

****

В полдень его разбудил домоправитель – принесли записку от Ристана, и Амалу ждал невыспавшегося Луциана на плитах приемной. Наемник отчего-то не надел вечных варварских кожаных штанов, кои нахальный Данет позволял своим коммам носить куда угодно, кроме императорского дворца и Сената. Черная туника с единственным золотым украшением – массивным диском на груди, заставила Луциана задать вопрос: неужели он пропустил какой-то праздник? Оказалось, Амалу всего лишь должен будет через час сопровождать хозяина на императорский Ка-Инсаар, который из-за плохого самочувствия Кладия объявит префект города. «Отчего не принцепс?» – не понял Луциан, и комм пояснил: «Ходят слухи, что Гней Лориа-Динор накануне ночью покинул столицу, сославшись на некие таинственные дела в провинции». Крысы побежали с корабля? Что ж, Лориа-Диноры всегда славились осторожностью, даже – прямо скажем – трусостью, но это полезное качество позволило сей династии пережить многие политические неурядицы.

Амалу передал Луциану записку Данета, и аристократ раздраженно фыркнул – час от часу не легче! Ему и без того придется провозиться до вечера с донесениями соглядатаев, так еще и изволь ехать к Кассию и просить доступ к военным архивам по Лонге! Почему именно Лонга, и для чего Ристану копаться в донесениях шести-семилетней давности? «Все ищет доказательства страсти, толкнувшей варвара и аристократа друг к другу?» –  ехидно поинтересовался Луциан, но Амалу лишь с досадой передернул плечами – видно, комму было не по нутру надолго оставлять хозяина. Нет там никакой страсти, нет и быть не могло! Илларий не способен на любовь, а уж варвар, славившийся жестокими расправами,  и подавно, ругался про себя Луциан, торопливо разворачивая свиток. Данет явно помешался, думал он часом позже, уже готовясь сесть в носилки. Остеру срочно потребовались все сведения о войне с Инсаар, что содержались в архивах империи, и Ристан полагал, что сенатор Кассий быстрее доверит их Валеру, нежели ему самому.

Война с Инсаар – ну надо же! А сведения о знаменитой ночи императора Лукреция со львом Данету не изыскать?! Когда Луциан смог наконец получить аудиенцию у сенатора Кассия, раздражение и недоумение перехлестывали через край. Что полезного можно почерпнуть в разрозненных, местами совершенно бредовых донесениях военных коммов, служивших в те годы в Лонге? Еще в самый разгар процесса над Ристаном и Кастом они с Данетом обсудили крайне выгодные меры, кои карвиры предприняли, чтобы обеспечить верность подданных их более чем странному союзу. Спаять дикарей и жителей Предречной, которые временами мало отличались от своих вечных врагов, но люто ненавидели последних, могла только взаимная выгода и столь же действенная поддержка. Астигат и Каст принялись дарить земельные наделы новоявленной знати – вчера утиравшей сопли рваным подолом, а сегодня надевшей на запястье серебряные браслеты со знаком своей хонории.[46] Раздавали огромные территории для прокорма купцам, какого бы роду и племени те ни были, и выделяли в помощь торгашам своих легионеров. А еще карвиры строили каменные дома для особо отличившихся на войне, давали поблажки ремесленникам, освобождая от податей, кормили из собственной казны бедноту... на личные средства возводили мосты и прокладывали дороги, приняли весьма свободные законы и награждали даже за столь прозаическое дело, как браки между представителями некогда враждовавших народов.

Как ни крути, а оба хитреца отлично сумели воспользоваться кем-то поданным советом – ибо Луциан не верил, что два продувных юнца сами додумались до столь мудрых решений – и теперь Астигата и Каста окружали люди, преданные им и самой идее союза Лонги до погребального костра. В Трефоле, где карвиры правили до своей странной ссоры, брат следил за братом, а сын за отцом, и любого подозрительного человека тут же выводили на чистую воду – ибо помогающие врагу вредят общей выгоде. Одного из самых ловких имперских соглядатаев там публично повесили еще до так называемой войны с Инсаар, а в разгар Первой Трезенской стратег союза Крейдон Рейгард лично зарезал какого-то бедолагу, попавшегося на отправке донесения в Риер-Де. По сему скорбному поводу Кассий устроил показательный ор на помощника военного префекта, как раз и пославшего убитого в Лонгу... По правде сказать, соглядатаи Данета были куда удачливее имперских, ибо остеру доставляли сведения обыкновенные купцы, а к торгашам во владениях карвиров относились весьма трепетно. За прошедшие годы Ристан не потерял в Лонге ни единого человека, вот и копался б в собственных архивах, они гораздо полнее!

Получив наконец разрешение прочесть на досуге свитки из архива, Луциан выслушал раздраженные насмешки Кассия относительно интереса к байкам про войну с нелюдями и поспешил откланяться. Благо, что сенатор хотя бы определился для себя с выбором союзников и с пониманием отнесся к странной просьбе Валера. Вернувшись домой, Луциан, не останавливаясь, взлетел по лестнице: он был настолько зол, что чувствовал себя способным сломить упрямство найденыша. Одно грубое слово, и оборванец получит плетью по морде! Впрочем, плетку Луциан взять забыл, а подойдя к комнате пленника, вынужден был остановиться и прислушаться:

– Ну чего ты хватаешь? – мягкую, низкую хрипотцу в голосе мальчишки он, определенно, еще долго не забудет! – Это моя луза, хитрая ты бестия. А еще лекарь! Думаешь, не вижу? – оказывается, оборвыш умеет веселиться? Вот чудеса!

– По правилам я могу брать то, что ты потерял. Убери руку, он мой! – дружелюбный говорок Нонна показался запальчивым. Да чем же они там заняты?

Луциан распахнул дверь – оба уставились на него, а лицо мальчишки тут же приобрело привычное выжидающее выражение. Ну да, ждет, когда можно будет коготки поточить. На постели рядом с найденышем лежала большая расчерченная линиями доска, и домашний лекарь как раз готовился кинуть на нее зажатый в кулаке «конус»... да они же в «тритум» играют!.. Вот за что, спрашивается, он терпит Нонна в своем доме? А оборванец отменно устроился – нянчатся с ним, как с принцепсом, кормят, будто легионера... конечно, так он будет дурить своего спасителя вечно!

– Прости, господин, – забормотал лекарь, – я принес доску с собой... сейчас заберу!

С лица мальчишки сползла улыбка, он ухмыльнулся привычно – белозубо и зло, и в этой усмешке Луциан увидел: «ты меня и этого лишишь?.. ну и подавись!..» Неизвестно, то ли подумал оборвыш, но аристократ махнул рукой:

– Оставь нас, Нонн. – Пусть доиграют позже! Но до чего же неприятно, став свидетелем чужого веселья, понять, что тебе уже никогда так не смеяться. Лекарь выкатился из комнаты, осторожно прикрыв дверь, а Луциан сел на оставленный Нонном бронзовый табурет – в случае чего бронза может и оружием стать в умелых, обученных драться руках. Но пока сломанную руку оборвыш держал плотно прижатой к сломанным же ребрам, а в другой ладони катал свой «конус».

– Надумал? Расскажи мне все как есть, и я обещаю тебе защиту, – отнюдь не так он собирался говорить с пленником, да только Луциану хотелось поскорее сбежать: он мешал, был лишним, как всегда и везде. Мешал Лоллии, Илларию... может быть, и Данету... а теперь вот и подобранному на дороге голодранцу. Аристократ мысленно пожал плечами: такова судьба скучных, незначительных людей, по ночам воюющих с пустотой внутри себя.

– Вот же проклятье... нечего мне рассказывать, – впервые в голосе мальчишки он не услышал злобы, одну усталость, – и знаешь, благородный... да понимаю я, зачем ты меня держишь, кормишь и лечишь, и хотел бы отплатить как-то, но не знаю я ничего. Императрицу не драл, императора тоже, а уж Домециана – да в первом покое Дома теней я его...[47]

Парень осторожно, каким-то совершенно безнадежным жестом поставил «конус» на доску и нахохлился. Опустил голову, положил здоровую руку на обнаженное колено, примолк. Вот она – слабость, бей!.. Бить?..

– Скажи хотя бы, как оказался в Санцийской роще? – родись Луциан безродным бедняком, доля и заработки комма ему б явно не светили! Не умеешь допрашивать, не умеешь давить...

– А скажу, – парень вдруг выпрямился, подтянул доску к себе, – если выиграешь. Слышь, благородный? Бери «конус» Нонна и играй за него. Видишь, он выигрывал?

Немыслимо. Нелепо. Просто восхитительная дурь – сидеть и слушать такие предложения, когда грядет война, ждут в уединенном доме на окраине осведомители, а Данету срочно понадобились бредни о нелюдях. Луциан хотел встать и уйти, приказав выкинуть парня на улицу, но оборвыш поднял на него глаза – серые, настороженные, такие... безмерно ждущие – но чего?

Он взял с доски маленький тяжелый «конус» и позволил себе усмешку:

– Я когда-то неплохо играл в «тритум». Так, если я выиграю, ты ответишь на мой вопрос? На любой и честно?

Парень серьезно кивнул:

– Отвечу. Но и ты ответишь, благородный. Идет? – найденышу-то зачем сведения о насильно удерживающем его в своем доме человеке? Но играть так играть, любимая поговорка Данета... Бросив «конус» так, чтобы он перелетел через «линию» красной половины доски, Луциан разом отыграл у соперника два хода. Так-так, теперь бы не ошибиться! Он решил передвинуть своих «коней» на две лузы, а «таран» оставить на месте. «Таран» в «тритуме» – первое дело!

– Ух, ну вот, – найденыш явно расстроился и озадачился, а Луциан приготовился спрашивать.

– Ты принял меня за кого-то другого, когда мы нашли тебя на дороге? – смутное впечатление наконец оформилось в слова: «Марк» хватался за него, будто случайный прохожий был ему близок, невероятно близок и дорог. А еще он ждал от Луциана помощи – тогда, на дороге – и требовал мести. Мести Домециану!

– Я проиграл, – парень с вызовом вскинул голову, – и отвечу: да, принял за другого.

– И за кого же? – быстро переспросил Луциан, неуверенно покрутив «таран» в пальцах. Может, стоит все-таки отбить у противника пять луз разом? Но тогда у него не хватит сил для обороны, а он еще не знает, насколько искусен оборвыш в «тритуме», еще окажешься загнанным в угол.

– За человека, который давно умер, – найденыш отчего-то смотрел на свои руки.

– Давно? Насколько давно?

– Лет сто назад, – парень, кажется, опять обозлился – вон как желваки заходили на скулах!

– Мы честно играем, или ты нарушаешь договор?

Да разве можно с чернью играть честно?..

– А я честно и ответил, благородный. Ты не представляешь, насколько честно. Ну, твой же ход, чего ждешь?

Луциан вновь подбросил «конус». Как и следовало ожидать, везение на первом броске и кончилось, а оборвыш присвистнул от радости, когда тяжелая пирамидка не попала даже за желтую «линию».

– Теперь я! – парню явно хотелось привстать, но сломанные ребра не давали, потому «Марк» оперся на локоть и, скривившись от боли, цыкнул языком – а Луциан невольно залюбовался летящим движением, каким найденыш подбросил свой «конус». Точно за красную! Интересно, что парень намерен выпытывать?

– Куда ты ходишь по вечерам, а? – серые прищуренные глаза напротив... надо же – и лукавыми могут быть! Ну и что теперь отвечать? Любому другому Луциан соврал бы, будто ходит к любовнице или любовнику, не рассказывать же о приставленных к Друзу соглядатаях? Вот только парень ждал от него честности, так ждал, даже губы приоткрыл в нетерпении...

– Встречаюсь с очень скучными людьми. По делу.

Как забавно найденыш хмурится!

– С Домецианом? – чудится, или смешок какой-то принужденный? – Или ты его тоже никогда в глаза не видел?

– Отчего же, видел. Буквально вчера.

«Марк», подумав немного, передвинул одного «коня» и запасливо придержал «льва» – второго «хищника» у него уже отыграл Нонн. Оказывается, найденышу доступно понимание осторожности! А казалось, что он кинется в огонь и не заметит.

– Он твой друг? – в тоне явно чувствовалась угроза и еще... страх? Неужели страх?

– Домециан? Да ты смеешься надо мной, мальчик! У меня нет друзей, и вот уж Домециан будет последним, с кем я стану поддерживать столь близкие отношения.

– А почему у тебя нет друзей? – растерянная, почти детская улыбка – такая странная на этом жестком лице. Эх, мальчик, в юности в такие вещи и впрямь не веришь... Луциан, решив, что при следующем выигрыше обязательно спросит настоящее имя найденыша, поторопил его:

– Твой бросок, не тяни.

«Конус» взлетел в воздух. Инсаар Неутомимые, найденыш снова выиграл!

– Господин! – Тири просунулся в дверь и торопливо поклонился. – Прибыл гонец от благородного Вителлия Каста. Ждет в приемной и... – раб развел руками, показывая: дело срочное. Луциан быстро посмотрел на своего пленника и поднялся. Да ведь мальчишка опять скис! Не хочет оставаться один? Так устал сидеть здесь без дела, что согласен даже на общество ненавистного тюремщика? Поглядев на склоненные черные вихры, Луциан уверенно сказал:

– Я вернусь, и мы продолжим. Думаю, ты не забудешь, что выиграл следующий вопрос?

И прежде чем опали темные преддверные занавеси, Луциан услышал за спиной:

– Я буду ждать тебя. 

****

Дождь, настоящий весенний дождь смывал с улиц грязь. Луциан смотрел, как прыгают по лужам и дети, и даже взрослые, а тоненькая девушка на соседнем –  Новом –  мосту через Тай подняла руки к небу и закружилась в ритуальном танце. Ее призыв к духам природы не оставить своей милостью город Риер-Де был услышан. Здесь, в торговых кварталах, водопровод и очищающие устройства работали исправно, но все равно люди радовались тому, что потоки воды уносят с собой нечистоты. А уж что сейчас творится в Виере! Бедняки всегда чествуют весну больше любого другого времени года. Однажды они с Илларием были на деревенском празднике под Гестией. Им обоим надели венки из ранних цветов... «По древнему поверью, приветствовать весну нужно на ложе с женщиной», – сказал ему консул и ушел с одной из местных красоток, а Луциан почти до утра просидел за столом: его все раздражало, какие тут женщины! Зачем он сейчас вспоминает об Илларии? Разве не положено каждую весну вышвыривать тягостное прошлое за порог?

Он сделал знак носильщикам остановиться, спустился на землю, не боясь холодных луж. Аврелиев мост бурлил жизнью – купцы, приказчики, покупатели и рабы носились туда-сюда, словно наслаждаясь любой возможностью попасть под ливень. Луциан не стал закрывать голову капюшоном, просто стоял под струями воды, а потом вытянул руку, повторяя жест танцующей девушки:

– Владычица, Заступница, дай нам урожай, покой и мир! – он прошептал древнее приветствие одними губами, чтобы даже лектиарии не слышали. – Пусть все уйдет, уйдет...

Он не помнил, что нужно говорить дальше, но это не имело значения. Так давно он не видел красоты вокруг – чистой свежести мира, так давно не вслушивался в ликующие голоса обновления! Внизу под каменными сводами неслась река – Тай ждал освобождения, вот-вот вода поднимется выше сдерживающих ее плит и разольется где-то далеко внизу на крестьянских полях. Затопит предместья, но никто не станет проклинать наводнение, ведь оно случается каждый год и знаменует собой время перемен. Легкие струйки текли по лицу, точно смывая усталость и тяжесть прожитых лет, что оставили крохотные, но уже видные морщинки... и сжалось сердце – сильно и больно. А потом забилось быстро-быстро от восторга перед красотой умытого дождем города. Где-то далеко, над полями и Санцийской рощей, громыхала гроза – пока слабая и совсем не опасная, но вскоре грозы будут следовать одна за другой и приведут с собой лето. А пока все живое просто наслаждается передышкой – ведь она так коротка! – между холодом зимы и зноем лета. Весна, весна!

– Благородный! – невысокий купец выскочил под дождь и замахал руками. – Войди в мою лавку! Здесь есть где переждать ливень – и не без пользы! Даже если ты ничего не купишь, то хорошо проведешь время.

Луциан пожал плечами и, отойдя от лектики, сделал несколько шагов – под навес и дальше, в прохладную низкую комнатенку. Купец торговал всяческими редкостями из Абилы, Остериума и северных земель. Рассматривая безделушки, Луциан наткнулся на искусно вырезанные игральные кости. Не оскорбит ли найденыша такой подарок? Принести голодранцу кости – все равно что подарить Данету кнут или Вителлию Касту табличку с родовой межи – ударит по больному. Должно быть, «Марк» не столь тонок и уязвим, ему скучно сидеть часами одному, и все-таки... Луциан попросил хозяина подобрать какую-нибудь безделицу, коей можно развлекаться в одиночестве. Купец быстро отыскал среди своих редкостей большой костяной шар, внутри которого каталось много маленьких, в игрушке проделали отверстия, в кои и нужно было загонять мелкие шары. Будем надеяться, найденышу понравится, а потом они доиграют партию в «тритум». 

****

Показалось, мальчишка не шелохнулся даже с тех пор, как пообещал ждать своего тюремщика, но это было не так. Должно быть, Нонн помог «Марку» вымыться и привести себя в порядок, и теперь смоляные вихры лежали на макушке так гладко, что вмиг захотелось их растрепать. Луциан кивнул парню от порога, стараясь не обращать внимания на знакомую настороженность в серых глазах:

– Здравствуй, – как глупо, в самом деле! Найденыш не показывал агрессии, точно после игры и сопровождавшей ее беседы между ними что-то изменилось, и теперь Луциан не знал, как разговаривать с пленником. Мальчишка шевельнулся на своих одеялах, опустил голову и сказал едва слышно:

– Ты долго не приходил, – что-то было в его голосе и в позе, что-то такое, чему Луциан не мог подобрать название, но он еще помнил, помнил... смутно, точно похожее происходило не с ним, а с кем-то другим – более достойным. Его ждали! Наглый самовлюбленный оборвыш ждал его – именно его, Луциана Валера. Не может быть... не может... Мальчишка вскинул на него глаза, улыбнулся криво, точно и сам себе не верил, и Луциан решился:

– В искупление я привез тебе подарок. Не годится хозяину надолго бросать гостя, как считаешь? – «Марк» не был гостем, он был пленником... лицемеришь, гнусно подменяешь понятия? Но поругаться опять не хотелось мучительно! К тому же вскоре вновь уезжать – Данет приказал привезти свитки из архива в дом Феликса сегодня к первой страже. Будет серьезный разговор: о заговоре в Лонге, о Друзе и действиях в Сенате, – но все это будет потом! А сейчас – ливень за решеткой окна, весна и черноволосый мальчишка, который ждал его. И понимание: ты ведь тоже спешил домой, впервые торопился сюда вернуться... отчего?

– Подарок? Мне? – парень оглянулся, точно ожидал, что в комнате кроме него найдется еще кто-то. – Мне подарок?

– Да, – Луциан сел на табурет, сделав знак сопровождавшему его рабу внести купленный на мосту шар. – Тебе скучно сидеть здесь – развлекайся.

Найденыш обеими руками обхватил сверток, и кольнуло понимание: парень выздоравливает, вон уже двигает сломанной рукой как положено... «Марк» не спешил разворачивать покупку, медлил, будто чего-то боясь, и помолчав, спросил:

– Ты сильно вымок? Там же дождь, да? 

Луциан рассмеялся. Какой странный у него «гость»! Юнцы всегда так нетерпеливы ко всему новому, а этого интересует, вымок ли его тюремщик?

– Немного вымок. Прогулялся по Аврелиевому мосту – там кругом вода, все заливает. Вот, решил спрятаться в лавке и увидел, – аристократ кивнул на сверток, – разверни. Надеюсь, тебе понравится, – он смотрел, как мальчишка осторожно шевельнул сверток, а потом, точно вдруг решившись, быстро сдернул холстину. Поднял шар здоровой рукой и удивленно засмеялся. А после положил подарок на одеяло и, придерживая коленями, принялся гонять мелкие шарики, встряхивая их костяной «домик». Мотнул головой, на миг отрываясь от игрушки, и прошептал:

– Спасибо! Это правда мне?

Луциан кивнул и подоткнул одеяло, помогая найденышу устроить шар удобнее. Юность! Парню надоело сидеть в одиночестве, потому он ведет себя так... как – так? Перестал огрызаться, хамить и настроился на разговор? Может ли смена поведения быть уловкой? Найденыш не настолько наивен, чтобы думать, будто тюремщик размякнет и согласится его выпустить – или настолько?.. В сущности, почему нельзя позволить себе один спокойный, приятный вечер, без опостылевших расчетов каждого шага ближнего? Интригами он вскоре вдоволь насладится – в доме Феликса! Одних Везунчика с Данетом хватит за глаза, а ведь там еще будут Каст и Кассий.

Мальчишка возился с подарком, а Луциан думал: он всегда судил верно – в мире нет ничего более привлекательного, чем естественность. Неподдельная живость и яркость роднили оборвыша с Ристаном, да еще скрученная жгутом сила, просто у «Марка» она видна лучше... ведь найденыш так молод! Легкие, стремительные движения, как у хищника, забавляющегося со своими детенышами или с самкой... вот откинул здоровой рукой волосы со лба, улыбнулся сам себе... а под левым темным, крупным соском белеет тонкий шрам... и еще один ниже – на ребрах, тянется зигзагом к паху.

– Ты не против, если мы поедим вместе? – вопрос застал найденыша врасплох. Улыбку точно стерли, и «Марк» проговорил с усилием:

– Опять вопросами пытать будешь? 

Луциан дотянулся до бронзового диска на стене, ударил дважды, приказывая подавать обед, и отрицательно покачал головой:

– Пытки за накрытым столом? Какая пошлость! Едва ль даже Домециан себе такое позволит, – аристократ сам не знал, случайно ль помянул имя Юния, но мальчишка никак не отозвался. Что ж, придется окончательно отбросить всякие попытки вытрясти из найденыша правду – судя по всему, никакой правды попросту не существует. Парень бредил, а Юний, должно быть, запомнился по слухам о его жестокости, и в лихорадке «Марк» видел Домециана своим убийцей... Довольно стройная гипотеза, так сказал бы Сколпис, придется отпустить парня. Время потрачено зря... зря ли? Луциан не знал. Просто сейчас рабы зажгут лампионы, теплый свет разгонит вечернюю хмарь, и они будут обедать – вдвоем. Впервые в собственном доме он сядет за стол не один. Ведь, принимая гостей из вежливости или для дела, хозяин все равно одинок, даже если молит время об избавлении от пустой трескотни.

– Так ты согласен разделить со мной трапезу? 

Парень внимательно смотрел на него, сдвинув прямые угольно-черные брови, точно решал вопрос Инсаар знают какой важности. Потом комочек прокатился по смуглому горлу, и «Марк» тихо ответил:

– Зачем ты спрашиваешь? Я ждал тебя. 

Улица Серебряного ручья

В особняке Феликса все-таки нашелся зал для приемов, подобающий человеку такого ранга. И несколько небольших, связанных галереями кабинетов, не уступавших убранством залу. Рассматривая искусную роспись на стенах, тончайшей работы серебряные вазы и лампионы, мраморные статуи Луны, Солнца и вей, Данет задавался вопросом: отчего аристократ не показывал ему эти покои? Всегда принимал не в парадной части дома... что за этим скрывается? Мимо сновали рабы, подгоняемые сутулым управителем из вольных. Вообще, в доме Феликса было довольно много получивших свободу, так странно – Данет прекрасно знал причуды ривов, что презирали рабов, но вольноотпущенников и плебеев иной раз презирали еще сильнее. Многие аристократы ни за что б не доверили ведение собственных дел управляющему-имперцу. Зарвавшегося варвара всегда легче призвать к порядку... Совсем недавно одна пленная этрийка убила троих детей хозяев, а схватившим ее стражникам заявила, что десять лет назад имперские легионеры растерзали ее собственных детей. Женщину пытали трое суток, потом закопали в яму живой... а любовница кадмийца Белора – чистокровная дочь ривов, хоть и плебейка из Виеры – как-то плакалась комму, будто не может найти место няни ни в одном приличном доме, ибо ривы предпочитают, чтобы с их отпрысками возились рабы. Данет не сразу понял суть парадокса. Все оказалось просто: имперцы не признают за инородцами даже права на месть, они попросту не замечают, что за столом, в спальне и на ложе их касаются ненавидящие руки, а в сердцах тлеет пожар ярости. И в любой миг пламя может сжечь их самих и их проклятый город. Проклятый город...

Данет оглянулся – никто не видит, чем он занят. Феликс вместе с помощниками готовит какие-то свитки для передачи Кассию и выйдет, только когда появятся гости. Остер закрыл глаза, прислонился к стене рядом с великолепной статуей нагого Солнца. Жгут в его теле спал, молчал, притаившись... значит ли это, что в доме Феликса нет жуткой бездны? Или Данет перестал ее чувствовать? Попробуй пойми! У него был жар, болела голова, и вольноотпущенник знал, что будет только хуже – нар не выпустит жертву так просто. Стараясь отвлечься, он с головой окунулся в загадку: отправил Шарафа на поиски полукровки-комма Велизара – по последним сведениям, тот жил близ Нового моста, – а сам торопливо просматривал архивы донесений из Лонги.

«Удалось узнать мне, что интересующие тебя упразднили во владениях своих обряды, и будто б многие приказом сим недовольны...» – ну еще бы были довольны! С ранней юности Данет слышал, что никто ревностней лонгов не соблюдает Ка-Инсаар. Охранный договор, распространившийся и на потомков Убийцы, действовал сотню лет, но Север Астигат отказался выдать брата, нарушив волю прадеда, а консул его поддержал.

«Вождь племенного союза велел всем торговым людям и ремесленникам с семьями уйти из Трефолы, приказав остаться легионерам, и воины Холодного сердца также остались. А после разделили интересующие тебя воинов своих на илгу и раф, или рав, и принялись отделять неких аммо от прочих, чтобы увезти тех в безопасное место и спрятать. Не гневайся, господин мой, многих я пытался расспрашивать, но удалось мне узнать лишь то, что аммо – богатство рода человеческого, и следует их беречь повсеместно, ибо без них нет жизни. И нужны они Инсаар всего больше, такие слова слышал я от командира консульской охраны Цесара Риера, подкидыша из града Ровенса. Седлал я ему коня, а помянутый Цесар говорил об аммо с одним из лонгов по имени Донард и прозванию Трехпалый. Оный лонг ответил, будто приказано выискивать аммо и отселять, ибо в битве с нелюдями они – лишь помощь врагу. Подкидыш же согласился с товарищем, сказав: «Долг пьющих –  сохранить отдающих»;  а что скрывается за сим, неведомо мне... Не гневайся, господин мой! Все называют Брендона Астигата погибелью, клянутся, что за ним приходят в Трефолу нелюди, требуя выдачи...»

Рабы застилали ложа расшитым полотном. Он рехнется так, но не поймет и сотой доли! Илгу, раф – или рав –  и аммо... Внизу есть аммо, позови его, он напоит тебя... То, для чего ты родился на свет... Пей, илгу, пей!

Серокожий заставил его пить Пустоту на площади Трех Бдящих, называл его илгу, заставил жгут разорвать хозяину внутренности и вырасти выше шпилей храмов, а потом распахнулось небо... А в лагере легионеров он лишил сотника сил, вооружившись жгутом, точно мечом... оружие, в его теле живет оружие... и таких, как он, много, из них составляли целые отряды. А потом, как донесли разведчики, карвиры убили предводителя нелюдей – об этом писал все тот же Велизар и еще кто-то. Как отделить ложь от правды? Он никогда не сможет! Нет ни сил, ни желания, зачем ему все это? Риер-Де пожирает отвратительная, страшная бездна, а он, как последний дурак, вместо того, чтобы бежать, пытается разобраться во всем! Ради презирающего остера Кассия, что вытер о него ноги в Сенате. Ради мерзавца Каста, что может хоть сегодня подсыпать яд, если Юний вчера заплатил ему больше. Ради Донателла Корина, что, вероятно, обманывает его и никогда не принимал в парадных комнатах... как и положено поступать с чужеземной шлюхой. Данет погладил мраморное колено Солнца. Тебе тоже было трудно, Сияющий, я помню твою историю... но каждые сутки, ровно в полдень, ты танцуешь со Львами, и люди видят свет... просто у тебя нет памяти, Сияющий, ты все забыл! Ты даришь свет, а мне каждую ночь – идти во тьму... нет, что за дурацкий пафос? Кладий не чудовище – просто мерзкая старая куколка, что умирает на шелковых простынях. А Данет Ристан сам выбрал свой путь.

– Дани! – негромкий оклик заставил вздрогнуть. Он здесь не для развлечения, нужно обсудить действия сторонников Феликса на следующем заседании. Мысли путались... так, вероятно, сходят с ума, когда перестают видеть связь между причиной и следствием и понимать суть собственных поступков. На Донателле белый лен, талия перехвачена широким поясом из светлой кожи – красиво. До чего же хочется просто обнять, вцепиться, вжаться всем телом и не отпускать...

– Ты чего прячешься? – Корин улыбался сдержанно, будто прятал что-то. Если б голова так не болела, он бы понял, что именно. – Хочу поговорить с тобой, пока остальные не пришли.

– Я не прячусь, благородный, – и такая же вежливая улыбка в ответ. Все идет как нужно, Данет Ристан, ты и твой любовник на пути к победе, прочее не имеет значения. – У тебя красивый дом, любуюсь на статуи и роспись.

Феликс нахмурился. Неприятно, что пришлось все же пустить подстилку в парадные покои отчего гнезда, усадить со знатными гостями за один стол? Мелина однажды ударила Данета лишь за то, что он случайно коснулся ее платья. Ривы весьма брезгливы, и отвращение нападает на них в те самые мгновения, когда молчит удовлетворенная похоть.

– Ты замечательно придумал с Кастом, Данет. Сейчас Вителлий нам очень пригодится...

– Благородный, – ну кто ж тебя за язык тянет?! Молчи, молчи! Он едва успел заткнуть себе рот. – Идея с партией аристократов принадлежит благородному Вителлию, я лишь узаконил его доход. Думаю, сейчас ты можешь ему доверять, но если Юний предложит больше...

Вот так, не будь мелочной докучливой сукой. Главное – победить, а после он сможет убрать с дороги и Кассия, и Каста, кого угодно заставит проглотить оскорбления вместе с собственными кишками. Шараф должен вернуться к обеду, вместе с Велизаром или сведениями о нем, станет известно о гонце Марка Лотуса – феликсовом гонце. Выигрывает тот, кто держит в руках все нити и не раскисает, подобно девственнику на первом обряде.

– Ты хотел сказать что-то другое, – Феликс взял его за руку, потом открыто, не стесняясь рабов, притянул к себе. – Вечер пройдет быстро... и вот что, Дани, ты плохо выглядишь. Если станет худо, иди и ложись. Прикажи управляющему, он проводит тебя в мою спальню.

Теплые губы коснулись виска, собирая испарину. Как делал серокожий, соединяя их тела? Может ли один человек проделать такое с другим? Феликс сказал: «плохо выглядишь»... вот жри плоды собственной дури! Съесть хотя бы пару кубиков, и ему не будет так плохо!.. Данет знал: заблестят глаза, и свежий румянец зальет скулы – нар творит чудеса. Феликсу может надоесть болезненность, тем более – друзья и старые соратники стратега настолько явно презирают его любовника. Доно так близко... никому не отдам, никому! Данет сжал кулак – ногти вдавились в кожу, потом медленно, мягко провел раскрытой ладонью по плечу стратега. Шепнул прямо в губы:

– Мы сможем выкроить несколько минут, когда придут твои гости? Клянусь, ты не пожалеешь, – удержать, во что б ни стало удержать! А чтобы Феликс был доволен, следует вести себя так, будто тебе двадцать лет, быть очаровательней и свежее любого юнца, а коль не дотягиваешь – хотя бы показать желание. Данету не хотелось любви, но вот... если бы Доно просто гладил его, целовал и сказал бы еще раз, тысячу раз повторил те лживые слова – «я люблю тебя» и еще: «я никогда тебя больше не брошу». Зачем в Сенате Доно так злил Кассия, зачем дал повод Друзу и Юнию оскорбить себя? «Тот, кто желает говорить со мной, будет говорить и с ним...» Такое не может быть правдой – подстилку не ставят вровень.

– Мы будем вместе всю ночь. Так, Данет? Я очень этого хочу, – Феликс чуть отстранил его от себя, провел пальцем по губам. – Ты останешься?

Остер покачал головой. Зачем Феликс опять начинает? Только до второй стражи, иначе не успеть, иначе Юний приедет первым, и можно вновь нарваться неизвестно на что!

– Мать-Природа! – стратег отшатнулся. Показалось: сейчас ударит; Данет невольно сжался, боль рванула где-то в глубине тела. Плохо и больно, когда Доно нет рядом... во что ты позволил себе ввязаться, что вообще происходит – с ним самим, со всем миром? – На каком языке говорить с тобой?! Прости, я не знаю остерийского! И кадмийского наречия тоже, и лонги! Ты издеваешься надо мной, Данет? Сошел с ума? Тебя нужно запирать – или ты, наконец, соизволишь раскрыть глаза на очевидное? Я попросту не пущу тебя, только и всего! Посажу под замок...

– Ты этого не сделаешь, благородный, – жгут натянулся, защищая его от чужой ярости. Как жаль! Было так хорошо просто быть рядом и касаться Феликса. – Я уеду, когда пробьют вторую стражу.

– Хорошо, – вдруг бросил Доно и отступил, – ты свободный человек, верно? Поступай, как знаешь. 

****

Первыми пожаловали Кассий и Сатурнин, следом Вителлий, последним явился Луциан. Иногда опьянение помогало сбить тягу к нару, и Данет, не притронувшись к еде, выпил подряд три или четыре кубка. Все равно его дело здесь – помалкивать. Одним своим существованием он отталкивает от Феликса сторонников, потому Данет еще в Сенате решил вести себя так, чтобы всем стало ясно, кто тут «задница». Ривы смирятся с постельной игрушкой, но больше никогда не потерпят вмешательства шлюхи в политику. Что ж, он покажет смирение и униженность – до поры до времени.

Глядя, как гости устраиваются на лежанках, Данет намеренно остался сидеть и весьма удивился, когда Луциан устроился с ним рядом. Валер вообще вел себя как-то странно: знаком дав понять, что имперские архивы переданы коммам, аристократ взял свой кубок и уставился на темно-красную колеблющуюся жидкость, точно силился сквозь вино разглядеть серебряное днище. Каким облегчением было не увидеть в Луциане Пустоты! А сейчас... Данет невольно придвинулся к Валеру ближе, так, что уловил ноздрями знакомый нерезкий запах духов... от Циа шла едва уловимая теплая волна. Жгут напрягся, затрепетал, и Данет не удержался – пусть даже Луциан решит, что остер спятил, зато он хотя бы хвост разгадки нащупает!

– У тебя случилось сегодня что-то хорошее?

Валер поднял на него сияющие карие глаза. Мягкий, неяркий свет – счастья, удовольствия, покоя? Похоже! Данет торопливо добавил:

– Прости, что проявляю неподобающее любопытство...

– Да, случилось, – медленно выдохнул Валер – на его тонком, умном лице лукавая и немного растерянная улыбка выглядела так непривычно! – Весна, Данет, ты чувствуешь? Весна идет, а мы... а мы все те же, не меняемся. Ты думал об этом?

– Мне не до весны, Луциан, – вдруг вспомнилось, как Валер встал между ним и Домецианом в памятный день вынесения приговора. Алый ковер, чужие лица, лютый страх перед казнью и еще больший – перед поражением, глумливая усмешка Юния: «Если ты будешь ласков и послушен в нашу последнюю ночь, я прикажу передать тебе яд...» –  «Его еще не приговорили, любезный, – узкие плечи, невысокий рост, рядом с Юнием Луциан выглядел хрупким юношей, – не приговорили и не приговорят. А если ты не уберешься отсюда, любезный, то я вспомню о праве крови и убью тебя прямо здесь. Посмеешь помешать мне, плебей? Попробуй поднять на меня руку, и тебя повесят на черном дворе, твой труп бросят собакам прежде, чем ты успеешь сбежать под тунику императора».

– Циа, – хватать потомка Двадцатки за руку при посторонних определенно было бы ошибкой, и Данет себе этого не позволил, просто дал волю той горячей благодарности, что жила в нем все эти годы. Как Луциан тогда смог понять, что Юний делает с ним нечто такое, от чего подгибались ноги и кружилась голова? А он всегда до смерти боялся Домециана, пока место страха не заняла ненависть. – Циа, весна сюда не придет. Никогда. Потому что в этом городе живет мерзость, понимаешь? Отсюда нужно бежать.

Валер осторожно поставил кубок на поставец у ложа. В карих глазах была тревога, а жгут все ловил теплые вспышки, насыщаясь...

– Данет, ты пьян? – аристократ неуверенно улыбнулся. – Скажи-ка лучше, для чего тебе понадобились архивы по Лонге?

– Нет, это ты мне скажи, что сегодня с тобой? – дурацкий разговор, но он никогда прежде не чувствовал в Луциане этого чудесного света. Что изменилось? Валер пожал плечами:

– Просто гулял по городу... Кассий спрашивает тебя, слышишь? 

На другом конце зала сенатор поднялся с лежанки и повторил уже заданный, видно, вопрос. Проклятый ночной пришелец, кем бы он ни был! Он дал Данету какое-то другое, нечеловеческое зрение, лишив заодно способности разумно воспринимать происходящее. Зал расплывался странными пятнами, а сквозь них проступали линии... остер тряхнул головой. Он уже напился, или это лихорадка, вызванная отказом от нара? Не место и не время сходить с ума! После, оставшись один, он сможет все обдумать и бредить, сколько душе угодно. А пока – гости Феликса, сам Феликс и поездка к императору.

– Мудрый Данет, насколько ты уверен в том, что принцепс Лориа-Динор не вернется в столицу? – Кассий подошел ближе, сел на соседнее ложе. Каст и Сатурнин навострили уши, оторвавшись от свитков с будущими речами, и только Доно не поднял головы – не желает смотреть на непослушного любовника?

Ах вот как – «мудрый Данет»? Интересно, какие у всех у них будут рожи – у этих несгибаемых вояк, у синеглазого хлыща! – если он сейчас скажет то, что подумал? Вы – гордые ривы, сенаторы великой империи Риер-Де! Вы презираете жалкого остера, привезенную для ваших услад подстилку! Так почему же вы задаете такие вопросы? И кому вы их задаете? Кто должен знать о местонахождении принцепса – вы или я? Ничтожества! Шараф абсолютно прав: все ривы должны сгореть вместе со своей проклятой страной!.. И как страшно понимать то, чего никогда не поймет честный комм –   вместе с империей сгорит весь этот мир, ибо Всеобщая Мера совершенно не зря названа именно так. Серокожий хотел спасти столицу Меры, тем самым подтвердив смутные мысли: империя должна жить, ибо она держит народы в узде, не дает воцариться хаосу. И Доно любит свою родину, единственный близкий и настоящий человек... я просто не могу без него, и все тут, и потому сейчас вытащу из арсенала подстилки самую заискивающую улыбку – пусть сводит скулы!..

– Вчера на рассвете о бегстве принцепса доложили императору, благородный, – Данет поклонился Кассию, опустил глаза. – Я немедленно велел проверить это. Коммы донесли мне, что Гней Лориа-Динор отбыл со всем семейством в Штивию,[48] как известно, у него там владения. Императору он отправил покаянное письмо, заверяя носящего венец в своей преданности. Думаю, что Юний Домециан сейчас располагает теми же сведениями.

Остальное гордые ривы домыслят сами – не дело остера указывать, что и как им делать в Сенате. Каст очнулся первым:

– Я слышал днем, но не поверил! – аристократ от волнения чуть не опрокинул собственный кубок. – Данет, ты точно знаешь?..

– Мне донесли о бегстве Лориа-Динора примерно перед полуденной стражей, а после Данет прислал записку, – Феликс сделал знак рабам вновь наполнить кубки. Любопытно, Доно выставит невольников или, подобно всем ривам, станет обсуждать настоящие тайны при них – будто это табуретки? Очень многие аристократы совершали такую ошибку, а коммы отменно умели развязывать языки рабам. Вот и Лориа-Динор оставил много следов. – Мы должны действовать быстро, ибо Друз и Домециан не станут тянуть. Каков порядок объявления заседаний на случай отсутствия принцепса?

Важно сейчас не глядеть на Донателла и не думать, что рассердил его, но Данет все равно смотрел – украдкой, между глотками. Смоляной вихор над бровями... не верится, что несколько ночей назад Феликс позволял ему вести себя так, точно они ровня. Но нужно заставлять себя верить, верить каждую минуту, иначе не выдержать.

– Порядок довольно сложен. Если принцепс внезапно заболел или умер, то главы фракций собираются и договариваются о дате выборов нового принцепса, – Луциан немного помолчал из деликатности, видно, давая возможность старшим вставить слово, но его никто не прервал, и Валер продолжил: – Таким образом, благородный Кассий, Вителлий и глава партии плебеев[49] встретятся и решат...

– Ну да, Цимма решит! – Каст даже подпрыгнул. – Вот кому б в зад засунуть серебряный венок!

– Подожди, благородный Вителлий, – Доно встал, прошелся по залу, – я отпущу прислугу... Не думаю, что глава партии плебеев доставит нам сейчас много сложностей. Цимму я беру на себя. Твое дело, благородный потомок Диокта, выставить свою кандидатуру на пост принцепса. Вот сейчас мы этим и займемся... что ты, Кассий? Почему так смотришь?

Сенатор Сатурнин выронил кубок, и уже направившиеся к двери виночерпии кинулись обратно. Рослый раб сдернул с пояса полотно, принялся, став на колени, вытирать разлитое вино, а Каст громко выругался:

– Я не ослышался, благородный Феликс? Ты предлагаешь мне...

Ума у Вителлия всегда хватало, и он не закончил мысль, но... что сказал Донателл?! Луциан слегка толкнул Данета в бок, остер развел руками: он не понимал, куда клонит Феликс. Для всех было совершенно очевидно, что стратег выставит свою кандидатуру на пост принцепса, и тогда решится все – ну или многое. Феликс получит законную власть, избавится от Друза и Домециана... Данет, знавший о намерениях любовника чуть больше остальных, теперь понимал меньше всех. Если б еще не кружилась так голова! А потом будет еще хуже, и он вообще перестанет соображать...

– Доно! – Кассий встал и, все же дождавшись, когда рабы удалятся, шагнул к Феликсу, положил руку стратегу на плечо. Жгут зашелся яростью: все эти ничтожества имеют право дотрагиваться до Корина, обнимать его, звать по имени, все, но не Данет Ристан! – Как это понять? Я думал, что придется собирать голоса для тебя.

– Принцепсом станет Вителлий Каст, – Корин засмеялся – и звонкие нотки в голосе заставили сердце сжаться. Смех Донателла, его штуки... никто из этих скотов не видел и не знал Феликса таким, как знает его Данет. Архия, где Доно был молод, где все еще было хорошо, принадлежит лишь им двоим. Данет еще ниже склонил голову и потянулся за вином. Лицо горело, руки тряслись... все рушится, рушится... стоит закрыть глаза, и под ногами разверзнется пропасть... а в ней сияет Сад Луны и прячется гусеница-оценщик... и поджидает серокожий со своими дикими требованиями. Инсаар хотел уничтожить город со всеми жителями... и сказал, что вернется... чудовище вернется, и мы все умрем. Но они умрут чисто, гордые неуязвимые ривы, с подстилкой же поступят, как и положено... Пей, илгу, пей! Во дворце обряды справляют красиво и даже почти честно – вот как сегодняшний, на котором девственник достался префекту города, а Кладий лишь смотрел... Нет, Данета отведут на Обрядовое поле, а там ждут оценщик и Юний... густой туман вспорола яркая вспышка... что это?.. Кнут? Да, у Юния в руках кнут!

– Данет, что с тобой? – Луциан! Нет тут Юния, тем более нет оценщика! А Доно хочет немыслимого... встать и спросить: как ты можешь верить Касту, Феликс? Вителлий получит власть, станет принцепсом – и что сотворит потом? Пол и стены вернулись на место, зазвучали голоса – потрясенные, взбудораженные.

– Феликс, не понимаю, чего ты добиваешься? – сенатор Сатурнин, бывший вояка, тоже подошел ближе, коснулся руки Доно – не трогай его, гадина! Вот она – тонкая линия, тянется от Доно к Сатурнину... но тянет ее Феликс... почему?! Весь зал расчерчен разноцветными полосами, так и хочется попробовать... вдруг он сможет так сбежать?.. по этим линиям, как вползло к нему в дом чудовище? Данет потянул ближайшую, а потом, дав волю жгуту, зачерпнул сразу несколько, внутрь потекло что-то... нет, не могу!.. Огромное пространство – ждущее, жадное – притаилось за этими линиями, и горе тому, кто посмеет в него вторгнуться!

– Все просто, друзья, – Феликс такой красивый в этой белой тунике. Молодой, веселый. Мой, только мой – пусть и не узнает никто о праве собственности, так дорого стоившем мальчишке из Архии, пусть и сам Доно не узнает. Данет просто представит сейчас, как можно провести пальцами по скуле, колючей, небритой, дотронуться до губ и дернуть за этот клятый вихор. – Друз и Домециан будут ждать, что я выставлю свою кандидатуру. Но против Вителлия у них не будет доводов – кто откажет потомку Диокта в праве возглавить Сенат, тем более если часть военной партии и часть партии плебеев выступит за него? Прибавьте сюда партию аристократов... Данет, что нужно Аппиану, Лоргу и Кальпурнию? Мы предоставим им желаемое. Оросий Этрийский, Росций и Булла давно приручены... остаются...

– Многие остаются, – проворчал Каст. До чего ошарашенный и довольный у Вителлия вид!.. Феликс совершает глупость, а мразь радуется! Как остановить Донателла? Да никак! Феликс принял решение, не спросив мнения подстилки – что удивительного? – Я даже сразу всех и не припомню, но в партии аристократов восемьдесят два человека, а еще проклятый Цимма, чтоб ему...

– Цимму мы заткнем законом о правах плебеев, – Феликс подошел ближе или кажется? – Данет, ты меня не слышишь? Проект закона давно готов, сейчас он будет как раз кстати. Вителлий, скажешь Цимме, что он сам представит проект будто свой... Данет?

– Благородный, я прошу разрешения покинуть твой дом, – встать и бежать, пока лишнего не наговорил! Уже раз попался со своей дурацкой, никому не нужной откровенностью. Остер отстранил руку Корина и поднялся: – Уже ночь. Мне пора идти.

Нельзя показать, будто идея Феликса стала для него новостью, иначе ему никогда больше не согнуть этих аристократов – они поймут, что стратег не ценит его ни на асс. И прежде чем делать выводы, стоит узнать, что везут феликсовы гонцы.

– Великолепная мысль, благородный. И раз тебе удалось удивить своих... друзей, то Друз и Домециан точно будут поражены.

Белые скользкие ступени летели навстречу, ухмылялись вслед статуи. Никогда нельзя забывать – ты один среди врагов, они растопчут тебя за малейшую слабость, и потому держи спину прямо, а голову высоко... так учили в храме Возлюбленного Лоера будущего жреца для процессий и служений. Что если позвать серокожего так, как рассказывали наставники? Ночью, в самый тяжелый предрассветный час, когда властвуют злые духи, зажечь костер на открытом пространстве и позвать? Инсаар не убил его при первой встрече, значит, не убьет и при следующей, можно будет спросить... Какой глупостью было даже предполагать, что кто-то способен договориться с Быстроразящими для свержения неугодного императора! Все равно, что договориться с грозой и молнией... но карвиры прекратили войну... неужели Илларий Каст, самовлюбленный негодяй, ослепленный гордыней, пошел на такую опасность ради брата своего союзника?.. Что ж, кому-то везет с Любовью! Касту повезло во всем, можно было и не сомневаться, а ты сам не стоишь ни откровенности, ни уважения... Как же болит голова! И каждая жилка в теле начинает ныть, такая боль – предвестник тяжелой горячки, порожденной отказом от нара. Он запретит себе думать о Феликсе, иначе сделает какую-нибудь глупость, а твари будут смеяться над ним...

– Данет! – стратег догнал его у подножья лестницы, где ждал Белор с плащом в руках; увидев Везунчика, комм тут же отступил в тень колонны, – задержись на несколько минут. У тебя еще есть время, я знаю.

Феликс не подошел к нему, не обнял... ну да, он же сказал: «плохо выглядишь». Но разве в ночь прогулки с нелюдем по городу Данет выглядел лучше? Блюющий, жалкий, грязный, весь в крови? А Донателл касался его и потом в этом самом особняке говорил такие слова, что ты поверил... Бешенство, знакомое, привычное, разогнало боль: Везунчик дурит тебя! Ловит, как рыбку в сачок, а ты развесил уши и попался! Данет остановился, выпрямился. Прижал ладони к лицу – и тут же отдернул. Руки были ледяными, а лицо пылало.

– Благородный, что скажут твои друзья? Зачем показывать им, что ты бегаешь за вольноотпущенником? – Что Донателлу может быть нужно сейчас? Ах да, связи в Сенате, безусловно...

– Я бегаю за тем, кто рискует больше остальных, – Доно улыбнулся, – Ты не одобряешь мой поступок? Увидишь, что будет в Сенате, когда Каст заявит свою кандидатуру...

– Что будет, благородный? – было страшно, страшно сорваться и наговорить лишнего. – Сама партия аристократов провалит выборы Каста. Некоторые из ненависти к Вителлию – он весьма многим насолил, – другие станут опасаться возвышения чрезмерно знатного кандидата, ну а третьи пошли бы за тобой, но не пойдут за ним. Я говорю лишь о тех, кто пока открыто не показал сторону, противную тебе. Впрочем, не мне судить решения столь мудрого человека, как ты...

– Не нужно пустой лести, – перебил Донателл, – ты по-прежнему лжешь, Дани. Сам-то не устал? Не представляю, как днем и ночью можно говорить ровно противоположное тому, что думаешь. Если ты видишь слабые стороны моего поступка, давай их обсудим. И ты не поедешь во дворец.

– И как же ты меня не пустишь? Заломишь руки за спину, разобьешь мне рожу об стену? Да, избитым я не смогу поехать, верно, – это не он говорит, нет! Феликс дернулся, лицо его застыло. Дурак проклятый, что же ты делаешь?! Что-то будто толкнуло Данета в спину, и в мгновение ока он оказался на полу, обхватил руками колени Доно – пусть все видят! Белор, рабы Везунчика, кто угодно! Подстилка только так может получить власть – унижаясь, а ему не выжить без Донателла, и потому... – Я никогда больше не посмею, никогда... ты прав во всем, какая разница, что я говорю... у меня нет ума, нет и никогда не было... ты все знаешь сам!

Феликс пытался оторвать его руки от себя и молчал. Как загладить тупую дерзость, как?! Резкий рывок болью полоснул запястье – кажется, рана от когтей опять открылась. Нужно списать все на болезнь, нужно...

– Клянусь духами мертвых, если ты сейчас же не встанешь...

Безумная гроза ярости над головой – и жгут выстроил вокруг него стену, взвился к потолку. Данет лишь прикрыл голову руками. С благородными всегда так: вначале Доно будет кричать, а потом растает от его покорности.

– Мать-Природа! – вместо удара его обняли, и Данет с облегчением ткнулся лицом в белоснежный лен. – Давай-ка вставай! У тебя кровь... пойдем, лекарь перевяжет, и мы поговорим – вторую стражу еще не играли. Дани, пожалуйста...

Отчего-то Феликс не позвал лекаря. Усадил остера на бронзовый табурет в небольшой, увешанной тканями комнатушке под лестницей. Пахло версой, мучительно хотелось попросить глоток, но он и так доставил столько хлопот... Данет облизал сухие губы, со страхом вгляделся в хмурое лицо стратега.

– Никогда не смей принижать себя, ясно? – казалось, Феликс с трудом произносил слова. – Мне не нужно, чтобы ты публично называл себя шлюхой и падал ниц передо мной, такого я не потерплю. Пусть кто угодно находит удовольствие в добровольном рабстве, но не я и не ты... я люблю своего Дани свободным и гордым... скажи мне, что с тобой делается? Я поговорил с Кассием, он хотел перед тобой извиниться...

– Благородный Кассий твой друг и желает тебе добра. Он не сказал ничего, что не было б правдой. Но все это неважно – я поступлю так, как ты велишь, – так хорошо просто взять Доно за руку. Одно прикосновение – и отступает страх. Если буду верить, то смогу, все смогу. Войду в сердце пустоты, войду и уничтожу.

– Во всем мире нет такого острого ума, как у тебя, такой воли и такой красоты, Дани. Ты лучше всех, и я не могу понять, как жил без тебя, не знаю... – Феликс стоял перед ним, уверенные ладони гладили плечи, ласкали волосы. Потом Донателл присел перед ним на корточки, положил локти ему на колени. Ярость оставила жесткие черты, Данет не видел в них ни малейшего следа упрека. – Ты всегда будешь первым, кого я послушаю. И теперь скажи мне, мой маленький советник, чем ты недоволен? Мне казалось, ты оценишь такую оплеуху Друзу и Домециану. Мы столько придумали вместе, твоя помощь была неоценимой, ведь я многого не знаю в столице – это правда.

– Ты плохо знаешь Сенат, благородный, и плохо знаешь Юния. Домециан – не Друз и не идет прямыми путями. Он сворачивал шеи самым хитрым и всегда выходил сухим из воды. Откуда знать, быть может, он перекупил Каста, и тот предаст тебя? Именно потому я и еду сегодня во дворец, и потому поеду туда завтра, – странно было говорить в подобном тоне! Но Донателл внимательно слушал, не упуская ни единого слова. – Впрочем, ведь ты не поставил меня в известность о своем решении, а значит, нет нужды обсуждать это, – Данет постарался улыбнуться. Феликс слушал его – уже победа! Если б только жар не мешал думать, если б не стучало в висках.

– Я поступил глупо, но постараюсь убедить тебя. Больше такого не повторится, просто мне казалось, ты это одобришь, – Феликс легко коснулся его колена, потом погладил сквозь ткань.

– Теперь действительно поздно, ты не можешь взять свои слова назад, – передернул плечами Данет и быстро прижал ладонь стратега. – Нужно подумать, как мы можем обеспечить избрание Каста и поводок на его шее... сенатор Оросий Этрийский должен мне двести тысяч, а у Гнея Росция дочь родила от раба – все это можно использовать. Теперь Цимма...

– Ты чудо, Дани! – в черных глазах было восхищение. – Как ты устраиваешь такие вещи?

– Устраиваю, потому что благородные весьма несдержанны на язык. Так вот – Цимма: не стоит идти к нему со взяткой напрямую, он просто поднимет тебя на смех, да еще и ославит на Форуме. Представь себе второго Кассия, радетеля за плебеев... Лучше подсунуть ему закон о привилегиях через кого-то другого, еще лучше – показать, будто мы противимся, но уступили под давлением.

Донателл кивнул серьезно, наклонился и поцеловал обнажившееся колено. Данет быстро опустил глаза – нельзя слишком много смотреть на Феликса и думать, как было бы хорошо остаться с ним. Иначе не сможешь встать и уехать.

– Мне пора, благородный. Увидимся завтра... если захочешь, – он осторожно убрал руки Феликса с себя и поднялся. Все-таки счастье, что они почти одинакового роста – не приходится тянуться к губам.

– Я не могу спать, зная, что ты там один с ними, – Доно накрыл его рот своим, и на краткий миг все стало неважным. Потом Феликс прошептал с горечью: – Не могу понять, ну поясни же!.. Для чего ты туда ездишь?

– Похоже, мы плохо понимаем друг друга, – могло ль быть такое, что Донателл не видит очевидного? – Стража предана императору, точнее, Юнию – он много лет их подкармливает. Префект города – любовник Армиды Мартиас, а точнее, Армиды из рода Домецианов, – Данет не смог сдержать глумливую усмешку, – доченька вся в отца, но префект любит свою должность, и тебе отлично о сем пристрастии известно, это не я полгода сижу с Гаем Виницием в префектуре. Шестой и Седьмой легионы резервных сил давно куплены с потрохами. Командиры Девятого и Десятого пока колеблются, они будут выжидать до последнего. Командир Пятого – старый служака, он поддержит законную власть. Но зачем я говорю об этом тебе?.. Стоит Кладию что-то заподозрить, и все будет кончено. Тебе лучше знать боевые возможности летусов, но мне кажется, что уличные бои – после того как наши тела украсят лобное место – не предел их мечтаний. Если однажды ночью я не явлюсь, Юний вновь обвинит меня в измене, и на сей раз император ему поверит.

– Разве Юний и без того не рассказывает сморчку были и небылицы? – резко спросил Донателл. Везунчик сам так много скрывает, а от него требует ответа, как похоже на гордых ривов!

– Сразу видно, что ты плохо знаешь императора, – усмехнулся Данет. – Инсаар могут вернуться в город и указать перстом на изменников, но Кладий поверит лишь в собственный бред. На него не действуют убеждающие всех прочих доводы – только его выдумки, умело подкармливаемые. Он всегда был таким, а в последние годы рехнулся окончательно... ему нужен ребенок его крови, сейчас он верит в свою беременность... и в то, что я не смог бы сделать ему дитя, если б готовил предательство. Но выкажи я пренебрежение, и выдумка рухнет. Рухнет еще быстрее, потому что рано или поздно Кладий прозреет и...

– Я не пущу тебя! – Доно стиснул его плечи до боли. – Должно быть, ты прав, но я просто не могу! Ставить свою жизнь в зависимость от причуд сумасшедшего! Стоит только представить, как ты сидишь там с ним и говоришь об этой треклятой беременности, и... меня наизнанку выворачивает!

– Понимаю, – Данет высвободился и отступил, – тебе мерзко, что я...

– Прекрати нести бред! Мне страшно! Пусть только волос упадет с твоей головы – кишки двух тварей украсят собой Сенат. Еще немного...

Феликс оборвал себя, с силой провел ладонью по лицу, и Данет не удержался:

– Каст с венцом принцепса на голове приблизит это твое «немного»?

Хотелось спросить: разве не сам ты желал надеть венок главы Сената, разве не статус принцепса – самая короткая дорога к трону? – но Данет промолчал. Не хватало еще очередной ссоры и ненужных, опасных откровений. Если Шарафу повезет с отловом гонцов, завтра он будет знать о намерениях Феликса правду.

– Приблизит, – Феликс устало улыбнулся, – и это ты купил Каста, не так ли? 

Площадь Великих Побед

«Будь силен, великий Квинт! Пусть радость и здоровье не покидают твой дом!»

Хорошо, что по дороге из Сада Луны удалось немного подремать в углу лектики. Когда Данет очнулся – ибо его сон был похож на провал в бездну, – то увидел, что носилки стоят у ворот какого-то дома. Хитрец Амалу, в отсутствии Шарафа возглавлявший охрану, решил дать хозяину выспаться, и Данет был благодарен кадмийцу – иначе сейчас он бы просто рухнул ничком на ложе и не шевельнулся б до завтрашнего утра. А это недопустимо, ведь весенний день так короток. Приняв управляющих, Данет взялся за письмо, что так долго ждало ответа. Проклятье, отчего у него не сотня рук и нет еще одного ума в запасе? А еще не мешало б обзавестись новым телом, свободным от нара.

Они с Юнием сидели по бокам огромного императорского ложа, и временами остер благословлял и присутствие врага, и собственные мучения. Жар, колотье в боку, трясущиеся руки и тяжелый взгляд Домециана отлично отвлекали от понимания: Пустота сейчас жрет их всех! Неумолимо, беспощадно и тихо – никто ничего не знает и не чувствует, но она здесь, здесь! Стоит лишь закрыть глаза, позволить жгуту думать вместо себя, и он найдет нити – покореженные, отравленные линии, что соединяют все живое. Кладию было лучше, он трещал не умолкая, требовал от них новостей. Подождав, пока Домециан поведает императору о скандале на свадьбе какого-то купца, вдруг обнаружившего, что у жены волосатые ноги, Данет рассказал об утке невиданных размеров, заботливо выращенной крестьянином из Санции – тот собирался преподнести диковинку в дар носящему венец. Юний опасается навлечь на себя гнев императора, потому и молчит? Они сидят здесь, втроем, как было годами – а за аллеями Сада Луны рушится привычная жизнь... Но Домециан говорил лишь о пустяках, и Данет не отставал от него. Потом имперец ушел, и, глядя в прямую спину, Данет понимал: только готовящийся удар удерживает Юния. Других объяснений нет.

После ухода Домециана ужас надвинулся вплотную. Серое худое личико в белоснежных покрывалах, неживая рука в его горячих ладонях... он не станет думать о жутком, не станет! Будет слушать императора, потом поцелует его в лоб и в губы, а сам представит себе, как дернет за черный вихор и заглянет в веселые глаза, в коих нет смерти! Вернется домой, напишет Квинту, перечитает донесения из Лонги – и найдет выход, как всегда находил. Коммы окружили его на лестнице, и, вслушиваясь в их четкие шаги, Данет старался отбросить непреложное понимание: однажды он просто не сможет выбраться из этого проклятого места. Пустота не выпустит его – захлопнет ловушку.

«Квинт, я не могу доверить пергаменту столь важные сведения, но прошу тебя об одном:  приезжай в столицу как можно скорее. Здесь мы все обсудим, и не стоит думать, будто я прошу о возврате долга – спасти тебя от казни было для меня честью, ибо, как всякий образованный человек, я весьма ценю твой гений. То, что тебе надлежит сделать, касается всех нас – ривов и других народов, населяющих державу нашу. Отправляйся в путь немедля...»

Пусть Квинт проклянет его, пусть Данет своими руками убил бы того, кто сделает такое с ним самим, но Аврелию Парке придется лишиться своего поэта. Путешествие Легия будет долгим, а за это время многое может случиться, и Данет успеет подготовиться. Подлость? О да, задуманное им было подлостью, но остер верил, что идущее во благо простится совершившему такой поступок. Квинт никогда не сталкивался с предательством, что ж, когда-то надо начинать... Данет поставил подпись, отодвинул свиток от себя и уронил голову на руки. Феликс не слишком опасался Аврелия, но юнец может серьезно навредить... Пошарить сейчас под ковром, с правой стороны стола – когда-то давно он спрятал туда коричневый кубик... Данет отодвинул табурет, опустился на колени, сунул руку под мягкий ворс – и тут же проклял Шарафа по-кадмийски. Хитрая бестия, везде добрался! Но он же сам приказал убрать весь нар в доме. Дурман погубит быстрее всех врагов вместе взятых... но ему плохо, плохо, сжальтесь, духи песка!.. Стоит лечь, и огненные мушки начнут вертеться перед глазами, ничто не поможет...

– Сенар, – глава коммов отворил дверь, понимающе цокнул языком. Данет сел на полу и буркнул:

– Сквозь стены слышишь? – он проглотит только один кубик, нельзя же так! Голова не соображает совершенно, Мать-Природа, как же ему быть? – Ты долго. Что с гонцом?

– Мы оставили его лежать под пригорком. Очнувшись, он решит, что на него напали разбойники, – кадмиец хитро подмигнул и, кивнув на свои измазанные грязью сапоги, добавил: – Пришлось повозиться... нести письма?

– Да. И вина вели подать, – он пьет уже двое суток и не пьянеет. Поклявшись себе, что выдержит, никому и ничему не позволит встать между собой и Доно – любое слово, пусть и написанное, есть ложь! – Данет развернул первый свиток, сломав печать сенатора и стратега Донателла Корина...

Писать такое открыто? Безумие... Феликс спятил, спятил, чтоб его злые духи разорвали! Но как же это восхитительно!..

– Шараф! Амалу! – он скажет им, скажет, иначе просто захлебнется счастьем! Данет уронил свитки на колени и засмеялся, потом свалился на ковер и продолжал хохотать, понимая, что не может остановиться. Оба комма хмуро глядели на него. Где им понять, как вообще кто-то сможет понять, что это значит, когда нарывавшую годами и месяцами язву неверия вдруг вскрывают ножом?!

– Армия! – задыхаясь и вытирая слезы, наконец выговорил остер. – Армия Сфелы! Понимаете, остолопы вы мои дорогие?! Он приказал армии идти на столицу... она в пятистах риерах, а вовсе не в двух тысячах... скоро все узнают, и первым – Юний. Донателл приказывает перехватывать любых гонцов претора Иерусы – сейчас легионы вступают на его земли... а претор Силикии перешел на сторону... нового императора! Феликс пишет об этом, вот, глядите!

Всхлипывая, Данет уронил голову на подставленные руки Амалу. Молодой кадмиец и не притронулся к свиткам, зато Шараф внимательно изучил каждый и заключил:

– Умно, – комм осторожно свернул пергамент, – пока грызлись здешние псы, Феликс все сделал по-своему. Через две или три декады какой-нибудь шустрый гонец проберется мимо разъездов и...

– ...и Риер-Де охватит ужас. Феликсу придется либо заявить свои права, либо бежать, – закончил Данет, будто мягким одеялом укутывая себя теплом, что шло от молодого комма. Амалу молча гладил хозяина по встрепанным волосам, потом пальцем стер влагу со щеки. – Наступления на столицу никто не потерпит, Друз отдаст приказ преданным ему войскам, а что сделает Домециан... сегодня даже думать не желаю! Шараф, можешь брать все, что у меня есть! За такую новость!.. И тех, кто был с тобой, награди – дай им все, что они пожелают.

– Похоже, ты не знал о передвижениях армии Сфелы, а, сенар? – комм хмурился. – Ты столько говорил мне, что не стоит верить Везунчику, но я считал его лучшим из многих, а теперь... как ему удалось скрыть такое даже от тебя?

– Удалось, потому что это Донателл Корин. Мой Донателл! И он всех их нагнет и отымеет! Все эти шавки будут подставлять зад и орать, подмахивая, вот так!.. Потому что... Доно станет императором, станет, а я помогу ему – помогу во всем, пусть он и меня тоже... – Данет уже не понимал, что несет – ну и что? Его коммы и не такое слышали! Паршивый дурак с рабской душонкой, как ты смел не верить?! И правильно Доно не открывал ему свою тайну – как долго ты колебался, и как легко тебя могли заставить говорить! Если б тогда ему не пришла спасительная мысль о «внезапной беременности» Кладия, Юний одержал бы над ним верх, а под пытками Данет рассказал бы все: и свои секреты, и чужие.

– Ну, тебя он имеет и без армии Сфелы, – пробурчал Шараф, – хватит валяться на полу, сенар. Тебе нужно поспать в тепле, не то отморозишь задницу, а она теперь на вес золота... Надо же, Везунчик поднял семь легионов из одиннадцати. Претор Сфелы сильно рискует...

– Очевидно, не сильнее чем сейчас – дожидаясь, пока император Кладий выплатит его воинам жалованье и даст деньги, чтобы отбиваться от «тигров», – Данет прижал колени к животу и потерся щекой о руку Амалу. – Думаю, можно считать, что Юг признал Феликса императором? А Каст станет принцепсом... о, я дурак!.. только вот что, Шараф, не смей говорить мне о цене моей задницы!

– Потому что она цены не имеет? – комм поднялся и смотрел на него сверху вниз.

– Потому что я без колебаний рискну всем, что у меня есть, не только задом, лишь бы Феликс победил, – забуду, изо всех сил постараюсь забыть и начать сначала. Разорву свою память, будто тряпку. Заставлю тупую башку, лживое сердце верить, верить, верить вопреки всему... вопреки тому, что я не верю, Доно, мой Доно, я не верю тебе... потому что все еще слышу: «даю слово, что не обижу – ты поедешь со мной?» – а потом удар в лицо и скрученные за спиной руки. Потому что я никогда не забуду, как воняла солома в тюрьме для рабов и как я лежал на ней и скулил, умоляя духов песка о единственной милости – пусть Доно вернется! И когда он не вернулся, в мою душу вползла Пустота, ведь бездна есть и во мне, она есть во всех, иначе б серокожий не пришел и не кричал так страшно! Инсаар было страшно не меньше, чем тебе, жалкому человеку...

– Шараф, – Данет приподнялся на коленях Амалу, поймал взгляд старшего комма, – только несколько вещей имеют значение. Власть – и ложе, разделенное на двоих с тем, от кого и боль счастье. И вот за это я буду драться... А теперь иди и озаботься отправкой письма Квинту Легию. 

Предместья Риер-Де

Ему здесь не нравилось, очень не нравилось, но Юний не послушал, сказал, что в городе их никто не отыщет – здесь люди теряют самих себя. Льют понимал хозяина: в городе даже кушанья получались невкусными, будто б протухали еще в жаровне! Тут плохо, плохо, он хочет уйти! Мама скажет, что Льют непослушная, раз перечит мужу и отказывается выполнять свой долг, непослушная дочь – позор семьи. А еще мама обещала показать, как пересаживать розы, Льют посадит здесь кругом розы, душистый горошек и лилии... Юний сказал, что даст ему денег сегодня... почему Юний не захотел нового мальчишку? Бо поймал дурачка под Полуденным мостом, оборванец жил там с братьями и матерью – устроили себе из досок и тряпок собачью будку и спали. Мальчишка сказал, что зимой его сестренка и младший братик умерли, а отец умер еще раньше – его запороли за долги, насмерть. Хороший мальчишка, послушный – но Юний, как всегда, захотел Эвника. В большом сыром доме стоны рыжего далеко слышны, никуда не убежишь... потому Льют и не убегал. Подготовил неблагодарного, как требуется, и сел в уголке на свернутых коврах. Сокровище отдается не только по желанию, ибо обладающие им не могут удержать клад в себе, но сокровища много, лишь когда в крови горит огонь плоти... Иногда Льют любил смотреть, как хозяин берет мальчишек, но сегодня было грустно. Может, потому, что идет дождь, и не выберешься в садик, а кроме цветов, тут нет ничего хорошего – плохо, мерзко, душно! Но мама обещала пересадить розы, много роз, а потом они будут ужинать. Мама, отец, Льют и ее муж. Родители гордятся такой дочерью, у нее хороший муж, добрый, дает ей много денег...

– Не надо так! Пожалуйста! – последние несколько раз Эвник стал говорить с хозяином. Вначале Юнию это понравилось, а потом они поняли, что мальчишка просто не в себе. – Тебе ведь все равно, да? А мне так больно... позволь, я повернусь...

– Тогда обними меня. Рыжик, слышишь? – Юний наклонился над парнем, которого уложил на спину, чтобы вставить. А Эвнику так больно... понятное дело! Заставь покупателя драть тебя, когда лежишь на животе или на боку – так намного легче и даже иногда приятно... Такие советы Льют еще сопляком слышал в храме Заката. На спине очень неприятно, если у мужчины член велик, на спине редко кому нравится... хотя Юний говорил, что такие есть. Вот только у Льюта никогда не было любовника, чтобы научить... зато у нее есть муж. Сегодня она приготовила любимому капусту с бараниной и украсила блюдо зеленью.

Эвник связанными руками дотронулся до груди Юния – глаза рыжего были дурными... ой, нехорошими... Льют говорил хозяину, что с Эвником не все ладно, но Юний и сам понимал – хозяин человек опытный.

– Умница, – Юний кивком велел Бо отойти и немного отпустить веревку, а сам подхватил рыжего под бедра и перевернул на живот, – спину теперь выгни... вот так, хорошо!..

Льют фыркнул тихо. В храме Эвник и года бы после первого обряда не продержался! Руки б на себя наложил или просто зачах... Третьего дня Бо, Верус и Катер позабавились с ним, отлично позабавились, Льют сам следил, чтоб не били и не порвали, но рыжий потом начал биться и орать. Пришлось влить маковую настойку, так дурной парень чуть Льюту палец не откусил. Льют сказал ему: «Еще раз сделаешь так, и прикажу зубы вырвать!» – мальчишка испугался, умолк, только поскуливал тихо. Но Льют бы никогда так не сделал, разве что хозяин прикажет... а Юний не прикажет: искалеченный не отдаст сокровище, клад от страданий мельчает.... И стонет, стонет под Юнием, надо же! Назад подается, чтобы тот глубже войти мог, а глаза закрыты, и слезы чуть не ручьем... Льют понимал: Эвник стал послушным, перестал надеяться на побег и понял, кому и как надо угождать, чтобы пожить подольше да полегче. Вот и сейчас – отдает силу, ничего в себе не держит... Льют в своем углу ловил этот жар, и тянуло внизу живота, точно отзвук капкана... он бы сейчас тоже сокровище Эвника брал – те крохи, что хозяин оставит!

Юний звонко хлопнул рыжего по заду, задвигался быстрее. Мальчишка распластался под ним и вскрикивал тихонько. Льют увидел, как напряглись ягодицы, потом сжались – раз, другой. Кончил, миленький, спустил семя... и нечего было орать и кусаться! Нравится, когда берут вот так, осторожно, с желанием... лживый сучонок Эвник... но Льют любит своего братика, любит. Юний уйдет, а они останутся. Будут уплетать на сырой темной кухне капусту с мясом и говорить о родителях... Хозяин всадил рыжему последний раз, отпрянул, вытерся полотном. Эвник не шевельнулся – так и лежал... и словно жизнь из тела уходила... и волосы у него какие-то тусклые стали.

– Забирай его, Бо, – хозяин вот уже дней десять общих сборов не устраивал, все некогда ему. Как бы так изловчиться да показать ему двух новеньких, может, понравятся? Эвника нельзя часто... нужен перерыв, иначе сокровище уйдет. Бо поднял рыжего и потащил из комнаты почти волоком. А Юний растянулся на подушках и подозвал Льюта к себе.

– Не нравится мне здесь, – Льют ткнул пальцем в темные своды над головой, где зеленела плесень, – давит, душит.

– Город пьет нас, – хозяин положил сильную руку под голову, в глазах – яркие точки, как всегда после насыщения, – это город-кровопийца. Что делать, Льют?

– Бежать, – Льют поджал колени к животу, накрыл босые ноги покрывалом. – Ты храбрый человек, но ты не справишься...

– Вина дай! – мама говорила: никогда не перечь мужу, если хочешь быть любимой, доченька! Ну вот, он разозлил хозяина... Льют на четвереньках пополз к низкому столу, взял кувшин. Юний пил долго, не отрываясь, только сглатывал тяжело.

– Дурни... вшивые скоты, не стоящие доброго слова. Вчера опять нашли за скотобойней труп, мне донесли... и опять добрые жители Риер-Де вопили о призраке Туллия Курносый Нос, что мстит супостатам! Я не смог подойти к ловушке, Льют, понимаешь? Она слишком велика и слишком... ничьей силы не хватит!

Раньше хозяин мог уничтожать ловушки. Так они впервые проверяли задуманное – возможность брать силу у обладающих сокровищем и отдавать ее там, где нужно. Но потом хозяин нашел такие дыры, какие ничто не закроет.

– Задрали со своим Туллием, – Юний отшвырнул пустой кувшин и приказал: – Еще дай! – а когда Льют сползал за следующим, продолжил хрипло: – Туллий был свиньей. Просто многие слишком сопливы, чтобы помнить, а другие помнить не желают. Император подарил жалованье преторианцев за целый год своей любовнице, потому воины его и убили. А теперь об этом помпезные мистерии выдумывают. Того гляди, Феликс объявит себя мстителем за невинно убиенного...

– Ты говорил, будто Феликс с ним в родстве, – Льют принес на всякий случай еще два кувшина, устроился удобнее. Он не боялся: хозяин все придумает и со всем справится, а Льют ему поможет.

– С Туллием? – Юний засмеялся невесело, – ну да, в родстве. Точно так же, как Кладий с Диоктом Счастливой Куницей! Кло, дурашка мой... он мне не верит.

Хозяин замолчал. Ему нужно помочь, и Льют начал думать. Юний рассказал ему все, еще в том порту близ Иварии, рассказал, как еще молодым впервые увидел сокровище в другом мужчине, увидел и взял себе. Хозяин тогда работал надсмотрщиком у одного знатного человека в поместье, а в праздники участвовал в кулачных боях на Веселой площади – и хорошо зарабатывал. Однажды двух рабов назначили к порке, и хозяин пожалел младшего, пухленького, славного мальчика. Юний приказал, чтоб молодого раба щадили при наказании, а после потребовал с парня расплаты – и тот дал ему трижды или четырежды за ночь. У раба было сокровище – много, очень много, так редко случается. На следующий день Юний побил всех соперников на Веселой площади – ему было хорошо и легко, как никогда раньше! Хозяин взял того раба в постоянные любовники, но однажды тот повредил себе мотыгой ногу, и управляющий его продал... а после Юний встретил еще одного такого. Парень просто стоял и глазел на уличных мимов, смеялся, радовался – и от него шло тепло. Юний выследил его, они разговорились, и хозяин предложил ему деньги, но парень заартачился и тогда получил член в задницу насильно. Юний драл его в каком-то переулке, зажав ладонью рот – сокровища было мало, очень мало, но все-таки... С тех пор хозяин искал сокровище во всех мужчинах, каких видел на своем пути, и понял: лишь в одном из трехсот оно может сыскаться, лишь будучи отданным добровольно приносит настоящее насыщение. И за долгие годы Юний встретил только четверых, подобных себе, умеющих вытягивать клад, данный Натурой.

– Если убить Ристана, носящий венец вновь начнет тебе верить, – Льют подал хозяину третий кувшин, заглянул в темные, пьяные глаза. Он знал свое ничтожество. Юний говорит с ним лишь потому, что больше не с кем, и Льют бы сам убил неблагодарную свинью императора! – Попробуй заманить Ристана в одну из ловушек... ты говорил, в Саду Луны их множество.

– Затащить рыжую блядь в ловушку можно только силой, он чувствует их и обходит. Я раз видел, как он велел своим носильщикам обойти дыру на площади Диокта. Он никогда не ездит в ту сторону, где Обрядовое поле, и отказался от дома, подаренного ему Кладием. Особняк казненного Росция на площади Аврелия – лучший дом в столице, не считая особняка Кастов... Дрянь пробыл там десяток минут и отказался. Я позже съездил и посмотрел – в доме огромная яма, Ристан ее учуял, – Юний, прищурившись, смотрел на огонь. В мире нет человека красивее и сильнее, неужели носящий венец не видит?.. Льюту очень хотелось потрогать тяжелые золотые пряди – он попросит потом...

– У Ристана все мозги – в заднице! – Юний вновь взялся за кувшин. – В его тупости – мое счастье. Данет много чувствует, но ничего не понимает, он получал донесения из Лонги... вот скажи мне, Льют, как можно было не сообразить? Неужели он не знает, что родился бешеной тварью? Когда я читал донесения коммов, у меня дрожали руки... я рассказывал тебе... допросил разведчиков, один из них твердил: «Инсаар нельзя убить оружием, человек справится, лишь отняв у них силу, так говорили воины союзников». Данет все это знает, знает много лет!

– Но люди – не Инсаар, – Льют даже привстал на покрывалах. Нельзя, чтобы хозяин верил в свою неуязвимость. Такие, как он сам, Ристан и чернявый Мариан – выродки, неведомо для чего созданные Матерью-Природой по образу и подобию Быстроразящих, но их ранит железо, ведь они люди! И жжет огонь, и душит угар. – Ристана нужно убить рядом с ловушкой. Где это лучше сделать? На площади Пятисотлетия их почти нет...

– Ну да, там же Форум, – Юний помолчал – глаза будто заслонка закрыла, темная, страшная. Потом закончил медленно: – Но есть одна яма... в Сенате. Только наглый мальчишка сейчас очень силен, говорю тебе, он думает через задницу, а Феликс вцепился в него, как в любимую жену...

– Я говорил тебе, что требовалось сделать. Ты же не послушал. – Хозяин привез Льюта в Сенат однажды, чтобы тот посмотрел на Ристана, на Каста и еще некоторых. – Рыжей бляди был нужен тот, кто подчинит его себе, – я вижу такие вещи. Ристан был как застывший камень, но в недрах зрел огонь. Тебе бы быть поласковей, настойчивей...

– Замолчи! – иногда хозяин будто б надевает маску, и тогда Льюту становится жутко! – Я и так едва не попался! Ристан – ласковая змея. Ха, я сам учил его, и он все трюки испробовал на мне. Были дни, когда я хотел сделать для него все, что в силах, носить на руках и осыпать подарками... и брать, брать каждую ночь. Он, точно злой дух, срывает крышку с любого котла... и тем опасен.

– Хочешь еще вина? – Льюту не нужно было объяснять, он давно знал: только неслучившаяся любовь способна обратиться в такую ненависть. Должно быть, и Ристан сильнее всего желает смерти Юния оттого, что помнит, как хотел хозяина на ложе.

– Не хочу, ничего не хочу... хотя давай! – еще глоток и еще, а Юний заговорил быстро, проглатывая слова: – Ристан украл у меня Кло... Так должно было быть рано или поздно. Кло не вышвырнул меня, когда ему надели венец, а я ведь ждал пинка – на кой императору гнусный раб? Я знал, почему меня оставили: Кладию слишком страшно было спать одному в своих императорских покоях, в этой широченной кровати, когда преторианцы стоят за дверью! И он вцепился в меня еще сильнее. Он плакал, рыдал навзрыд каждую ночь... его все ненавидели, над ним издевались – Мелина, ее друзья и родичи, а потом вся столица. У него не было наследника, близкие предавали один за другим, а ему было больно. Я не мог больше слушать его жалоб, не мог видеть его слезы, и тогда придумал эту байку. Рассказал ему легенду об Аталанте так, как ее рассказывают на площадях, и сказал, будто б знаю мужчину, понесшего дитя от любовника. Кло мне поверил! А Ристан украл эту веру... кончено! Зачем об этом помнить? Он навсегда – мой Кло, такой смешной, забавный. Я впервые увидел его летним днем, Кло сидел в купальне и пускал кораблики в чане с водой... он никогда не видел моря, понимаешь, вообще ничего не видел! У него были такие ясные, доверчивые глаза, руки в цыпках... и я решил, что покажу ему море, покажу все, чего он захочет... вот только я знал: наступит день, когда он меня вышвырнет. Но я не позволю Ристану... Просто Кло не понимает, не видит, в том нет его вины, и я все сделаю за него. Довольно!

Юний отшвырнул кувшин, поднялся, шатаясь. Можно прятаться от бури, можно лететь навстречу ей, но полет – удел храбрых птиц, а искалеченная крыса прячется от урагана в подвале. Рядом с хозяином Льют – не крыса, но если он останется один, что ж... подвалов в столице империи много.

– Что ты будешь делать и когда вернешься?

Как жаль, что хозяину не удалось договориться с Аврелием Паркой. Юний писал пасынку императора, но не получил ответа. Когда Льют спросил, отчего так, хозяин ответил, будто б Аврелий – тупой мальчишка и не понял собственной выгоды из-за давней обиды. Сейчас дядя Аврелия, стратег Друз, поддержал бы племянника, ибо считает, что трон должен остаться за законной династией, и раз Кладий не может править, то пусть правит его наследник. А вскоре станет поздно, ибо враги не зря тянули время... Юний сказал, что много лет назад он приказал запирать Аврелия в темноте, и тот рехнулся, стал бояться света и людей. Потом мальчишку сделали мужчиной, обошлись, как с наследником, но он не оценил доброты Юния, а ведь без заботы хозяина был бы давно мертв! Неблагодарного отправили в Перунию, но и там Аврелий не набрался ума – он хочет мести, так сказал Юний. Льют не мог понять: какая месть, за что? Неужто пасынка Кладия драли десять мужиков, забивали в колодки или хотя бы пороли? Посидел в темноте, потом лишился девственности, только и всего – и теперь из-за дурной обиды лишится власти.

– Приеду дней через пять, – у порога Юний оглянулся – ему не хочется уходить. Трудно драться, если за спиной нет никого и ничего, потому-то процеды и живут, как крысы. – Пожелай мне удачи, Льют.

– Будь силен, – прошептал Льют в спину хозяину и повторил еще тише: – будь силен! И вернись.

****

– Где же мой дорогой братец Эвник? Ну куда же девался негодник? Сестрица Льют принесла розовой воды, чтобы братец подсластил свои губки, – в воде растворен тьяк, и Эвник это, конечно, поймет и станет орать и отбиваться. В городе сбежать куда как легче, и потому Льют пичкал тьяком или маковой настойкой всех своих братцев – так безопасней. А рыжий, вполне возможно, только прикидывается покорившимся.

Эвник лежал на животе, прижавшись к стенке, а она ведь холодная, каменная – раньше в этом доме жили легионеры. Противный дом! Воняет сыростью, и потом, и кислым вином, как все казармы, Льют повидал их достаточно. Ничего, сейчас он напоит рыжего и разведет огонь. Будет хорошая еда, а потом придет муж...

– Отодвинься от стенки. Заболеешь, – мальчишка дернулся всем телом, и Льют поспешил сказать: – Твоя сестрица пришла. Сегодня тебя больше не тронут. Будешь пить? Если нет, я позову Бо.

Ого, как боится! Аж затрясся весь. Меньше береги свой зад, лучше жить станешь! Но Льют не сказал такого, не сказал, хотя и не понимал эдакой трепетности.

– Не надо, умоляю! Я выпью! – и протянул руку. Ну, молодец какой, раньше всегда отказывался. Льют поднес к распухшим губам рыжего кувшин, и тот пил, сплевывая и кашляя, пил воду с тьяком... вот-вот, сейчас все пройдет, и братцу Эвнику станет хорошо. Льют осторожно опустился на колени и попросил:

– Пожалей меня, а? 

У мальчишки было совершенно пустое лицо, глаза потухшие и ввалились. Пропала дурная ненависть, успокоился, угомонился... перестал верить, что Мариан его спасет. Юний надеялся, что чернявый сдох где-нибудь в канаве, но Льют в такое не верил: он слишком хорошо помнил упертую волю этой гадины. Такие сдыхают, только вцепившись в глотку врагу. Просто Мариан не дурак и, оклемавшись, выкинул все из головы – чай, другие заботы есть. У голодранцев только одна забота – о куске хлеба, да о глотке вина, вот и все. И Эвник понял, что дружок за ним не придет, потому и стал таким ласковым... вот и сейчас обнял Льюта послушно, положил голову ему на колени и затих. Потом прошептал еле слышно:

– Ты не отдашь меня Бо и остальным? Мне больно... после хозяина больно! Хотя б один день, пусть заживет...

До чего ж нежный, надо же... Но Льют уже решил. Ему нравилось послушание, а вот пустые глаза парня не нравились. Рехнется еще и потеряет сокровище.

– А ты жалей меня, жалей, тогда больше Бо не позову, – ласковая, совсем слабая волна – искалеченное тело силится поймать ее, удержать... хоть капельку, самую малость... А Эвник гладит его руки, гладит... ладошки жаркие, любящие... братец ты мой дорогой... вот сейчас сестрица сказку расскажет... потом накормит... и будем хозяина ждать.

Улица Мечников

В гимнасии молодой ментор со шрамом во всю щеку рассказывал им о том, как император Аней Лорка перестраивал город, и даже показывал древние схемы, дабы юноши ужаснулись, поглядев на прежнюю столицу. Вопросы, где наставник получил отметину и успеют ли они после занятий на ипподром, занимали тогда юного Луциана куда больше перепланировки улиц, но он всегда ухитрялся учиться между прочим и отлично запомнил те узкие лабиринты, что дробили аристократические кварталы во времена великого правителя. Чтобы погасить нетерпение, Луциан откинулся на подушки лектики, стараясь представить древний план. Еще триста лет назад на месте площади Великих Побед цвели сады какого-то вельможи, а чтобы добраться до собственного особняка на улице Мечников, Луциану пришлось бы пересечь Тай вброд. Император Аней велел снести все «худые и бедные» строения на шесть риеров вокруг площади Пятисотлетия, разбил две новые площади и под угрозой казни запретил строиться иначе, чем по четкому плану, с соблюдением строгих границ... в столице империи и сейчас нельзя было ставить дома как придется, без разрешения префекта города. И чтобы из Сената попасть к себе домой, сегодня требовалось всего лишь проехать мимо дома Данета, обогнуть обелиск Великим Победам, вклиниться в людской поток на набережной, перейти Вителлиев мост и углубиться в аристократические кварталы.

Тай, изгибаясь широкой лентой, трижды пересекал столицу, разделяя жителей Риер-Де. Первая петля реки отделяла Верхний город – с развалинами крепости, заложенной еще кровавым Торквинианом, и остатками той стены, что дала название столице и всей державе.[50] Верхний город и по сей день оставался прибежищем власти, вечным и неизменным. В древние времена тот, кто не носил на запястье кованый наручень или не принадлежал к челяди Двадцатки, не смел самовольно пересечь «верхнюю» реку, а чтобы предстать пред очами императора и сенаторов, требовалось униженно просить позволения. Реформы... кажется, принцепса Камила Байо положили конец притеснению менее знатных, а в следующем году император был вынужден еще более уровнять сословия, возвращая народу прежнюю простоту нравов.

Но как же долго приходится стоять! Луциан отодвинул занавесь: толпа и не думала освобождать проход к мосту. Хорошо Ристану, коммы вмиг разгонят наглецов, кому б те ни служили. Но зачем злиться? Найденыш подождет обедать без него, ведь дождался позавчера... Они дважды обедали вместе: в тот первый вечер, когда Луциан явился в комнату пленника мокрым с головы до ног и принес подарок, и позавчера. Хозяин дома, устало проклиная всех остеров и всех, носящих фамилию Кастов, за привычку пожирать время ближнего, вернулся на улицу Мечников и обнаружил, что «Марк» и не думал ложиться спать. Сидел у себя и забавлялся костяным шаром... Одни Инсаар знают, отчего это терпеливое ожидание так обрадовало Луциана, он же не стал разбираться долго, а просто велел подавать на стол. Найденыш спросил его о причине столь длительного отсутствия, и оказалось так приятно рассказать кому-то, как провел время... о, разумеется, он не назвал своих вечерних собеседников по именам, но в красках описал и уморительно смешные ошибки Вителлия, и въедливость Данета. «Один мой приятель... не важно, как его зовут... составляя весьма срочное воззвание, забыл дату восшествия на престол Диокта Счастливой Куницы, представляешь?» Парень недоверчиво хмыкнул, сумрачные глаза блеснули хитринкой: «Но такое даже дети знают, благородный Луциан! Ты меня разыгрываешь!» – «Отнюдь», – засмеялся аристократ и принялся пересказывать те отменно ядовитые шуточки, коими Данет изводил Каста, пока они готовили речи и проекты законов. Жаль, пришлось опустить главную соль сей комедии: Вителлий плавал в подробностях судьбы великого предка, точно утенок в луже, – но найденышу совсем не стоило знать, с кем его хозяин ведет дела. В конце концов вольноотпущенник в сердцах заявил: лучше б Вителлию жить вечно, иначе Диокт в Доме теней оттаскает тупого потомка за уши; и Луциану пришлось мирить разбушевавшихся соратников.

Такими вещами тоже нельзя было делиться с «гостем», но когда парень спросил, отчего у него такие несдержанные приятели, Луциан неожиданно для себя ответил почти правду: «Грядут большие и опасные перемены, все устали и издерганы, а еще – все боятся, но никто не желает признать трусости вслух». Парень смотрел на него в упор, точно решал задачу неизмеримой важности, даже ложку бросил:  «Ты тоже боишься, благородный?» –  «Нет, – пожал плечами Луциан, – чего мне бояться? Я совершенно один на свете, мне нечего терять». Найденыш уткнулся в свое блюдо и замолчал, и только засыпая после ужина в своей спальне, Луциан вдруг подумал: ему б не хотелось потерять вот такие вечера, проведенные вдвоем при свете лампионов. Какая нелепость, непередаваемая, несусветная нелепость! Парень уже мог вставать, правда, ходил пока, держась за стену, но ведь и сравнить нельзя с той кучей костей и мяса, которую привезли в этот дом в конце зимы. Скоро придется решать, что делать с «Марком», и как же не хотелось даже заводить ненужный тоскливый разговор! За две совместных трапезы они не выбрали время обсудить дальнейшую судьбу найденыша, казалось, парень тоже прояснить этот вопрос не стремился – просто болтал о пустяках, оставив оскорбления и угрозы. А Луциану так нравилось смотреть, как его «гость» ест и двигается... просто смотреть, что в этом дурного? И конечно, мальчик дождется его сегодня, не заснет... ему же скучно, просто-напросто смертельно скучно одному, вот он и ждет своего тюремщика. А тюремщик торопится домой.

Наконец, толпа впереди носилок зашевелилась, лектиарии подняли шесты, и, выглянув еще раз из-за занавеси, Луциан понял причину затора: под Вителлиевым мостом нашли труп. Стража вытаскивала тело, а летусы презрительно взирали на их возню, видно, вмешаться феликсовым оборванцам прикормыши префекта города не позволили. Только третьего дня Ристан рассказывал о том, как ему удалось не пустить исходящего гневом Гая Виниция к императору. Префект города таинственным образом просочился сквозь заслон подкупленных остером преторианцев, коммов и лазутчиков и рвался лично поведать носящему венец о творящихся в городе безобразиях. «Что мне было делать, – развел руками Данет, – я бросил префекта вопить о бесчинствах летусов, вошел к императору и поторопился рассказать ему о рухнувшей арке на площади Аврелия:  доблестный и благородный страж твоей столицы, возлюбленный мой, занят сплетнями и интригами, а меж тем в городе рушатся строения и назревают беспорядки в Виере!» –  «Какое счастье, что Кладий такой доверчивый дурак», – обронил Вителлий, за что заработал от остера еще парочку язвительных комментариев относительно собственных познаний в науках. Император отказался принимать Гая Виниция, но как долго продлится затишье перед бурей? В отличие от Каста, Луциан отлично помнил исторические примеры: не раз и не два город взрывался, подобно жерлу вулкана, а воды Тая из грязно-серых становились алыми. Риер-Де словно нарочно создан для уличных боев, в сущности, каждая из трех речных «петель» легко может стать естественной крепостью, стоит лишь снести мосты или перекрыть их... Ему не нужно было напрягать память, чтобы вспомнить, какими стали воды реки Лонга в день битвы у бродов... и как остервенело дрались люди за каждую пядь земли береговой линии. Отделить Верхний город от Среднего – средоточие власти от знати и купечества – проще всего:  нужно перекрыть семь соединяющих берега мостов. Казармы стражи, Львиное поле и часть лагерей легионеров останутся в руках императора, но что в Верхнем городе будут есть? И воякам явно не понравится, если их отрежут от семей. Средний город от Нижнего, кварталов ремесленников и бедноты, отделить уже сложнее, там реку сковывают девятнадцать мостов, и некоторые защищать весьма не просто. Новый, Полуденный и Аврелиев мосты столь велики, что понадобится легион... ну, при условии, что у врага найдется достаточно сил для штурма... Какой ерундой он старается отвлечь свой ум! А все потому, что смертельно хочется узнать, чем занят без него найденыш. Благо, сегодня не требуется встречаться с осведомителями, связывающими его с Лонгой, осталось лишь дождаться сведений о попытке переворота в Гестии, кои поступят со дня на день. Боялся ли он за жизнь Иллария? Глядя на проплывающие мимо каменные стены, испещренные надписями, – Малый рынок рабов, здесь продают товар избранным покупателям, коим зазорно ездить на Большой, что в Нижнем городе, – Луциан честно признался себе: ни на асс. Но смерти он братцу Вителлия определенно не желал, хотя и был уверен, что союз не разорвет торговые отношения с Ристаном, жив будет протектор или мертв.

Они проведут с «Марком» весь вечер, их так мало осталось – вечеров и ночей короткой человеческой жизни. Глубоко втянув в себя пахнущий первой травой и легким дымком воздух, Луциан вдруг отчетливо понял, какими короткими и суетными были его годы. Мать-Природа! Он сам рыл себе яму, сам призвал ледяную бездну в свою душу, а потом не мог от нее избавиться, молил о смерти тоскливыми, пустыми ночами... Не жил, лишь ждал, когда начнется настоящая жизнь. Нужно было наплевать на «пустую» графу, отметившую его род печатью позора в свитках тогдашнего префекта, и уехать далеко-далеко, где живут и сражаются настоящие люди... но куда? Он не знал тогда, не знал и сейчас, просто понимал: если б можно было вернуть свою весну, он бы решил по-иному. Неважно как! Ведь черноволосый юнец, избитый на дороге неизвестно кем, знает – иначе откуда такая уверенность в себе? Скупые слова, хмурая улыбка и прозрачная чистота взгляда, что появляется, стоит лишь исчезнуть упрямой злобе. Такой не позволит не любить себя, не считаться со своим правом ходить по земле и дышать, не станет терпеть медленную смерть духа. Найденыш – сама юность, сильная своей несознаваемой дерзостью, неощутимым могуществом, и как же рядом с ним легко мечтать и надеяться! Луциан пожал плечами и засмеялся, а за окном лектики уже высились особняки и ограждения улицы Росция, совсем недолго осталось – два поворота, и он будет дома. Нет, он не станет лезть к «Марку» с важными вопросами, даже настоящего имени не спросит, любые попытки прояснить положение потянут за собой ссору и неизбежное решение – он должен отпустить парня на все четыре стороны... Но он не может – не может и не хочет. И все-таки нужно сказать найденышу, что он свободен... они будут пить вино у очага, болтать – конечно, когда рабы уберут приборы. «Марк» так забавно ест... впрочем, он все делает не так, как Луциану привычно, а ведь чуждость вначале настолько раздражала!..

Сойдя с носилок во дворе своего особняка. Луциан поднял голову к темнеющему небу. Очнись, глупец, парень опасен и нагл, а тебе просто до смерти опротивело одиночество, вот ты и рад любому обществу. Все верно, нет нужны скрывать от себя: ты спятил, представитель фамилии Валеров! Но что в безумном, расползающемся под ногами мире могло быть уместнее и гармоничнее сумасшествия?

****

Нонн и управитель стояли рядом и молчали, а потом раб повалился на колени. Лекарь остался на ногах, блюдя достоинство свободного рива, но его полное лицо дрожало от страха.

– Господин, лектиарий Тири уже наказан! Двадцать плетей, господин, если скажешь, всыплем больше! И на год без мяса, а пожелаешь – продадим нерадивого с торгов. Не уследил, бестолочь! – управитель-перуниец умудрялся и с пола трещать, точно сорока. Луциан бросил на руки Нонна плащ и пошел к лестнице. А в спину неслось: – Это все Тири виноват! Я его сколько раз укорял: не спи ты днем, ведь сбежит поганец, как есть сбежит!

Лестница всегда была такой крутой, или он только сейчас увидел и понял? Нужно пойти к себе, переодеться... для обеда. Луциан Валер облачится в белое, как заповедали предки, радеющие о достоинстве и чести, спустится в столовый покой, наденет венок и станет методично жевать. А еще пригласит флейтиста, пусть сыграет что-нибудь приличествующее трапезе... Сания пела: «А счастье было рядом...» Счастье? Он был счастлив минуту назад – еще во дворе, на улице, на мосту? Все эти так быстро пролетевшие дни? Нечто бесцветное, тяжелое и муторное – как стылый рассвет на пустынной дороге, привычное до крика, до отчаянья, вползло и заурчало утробно: «Я всегда с тобой... бой-бой-бой!.. Никуда не денусь... нусь-нусь-нусь!..»

Луциан медленно обернулся. Он сам хотел отпустить «Марка», так ведь? Птичка улетела, не попрощавшись, особняк – отнюдь не тюрьма. А чего ты хотел, размечтавшийся по весне дурак? Что окажешься нужен нищему мальчишке больше, чем Лоллии, Илларию, остальным? Все правильно, так и должно быть... сияющей юности не место вблизи пустой оболочки, которую окружающие зовут Луцианом Валером.

– Когда он сбежал? 

Люди так нелепы с этими своими надеждами и мечтами. Дотянуть отпущенный срок так, чтобы стыд за собственные дела не перешел все мыслимые границы... ты всегда знал, что в этом суть бытия, ну и что же теперь?..

– Сразу как ты уехал поутру, господин! – перуниец остался лежать, смотрел собачьим взглядом. – Тири вошел в его комнату, а оборванца и след простыл! Господин, не досмотрели, упустили, не будь суров, умоляю...

Раб бормотал еще что-то, а каменная глыба в душе уже пристроилась на обжитое место – улеглась, проклятая, сдавила горло. Не останавливаясь больше, Луциан поднялся по ступеням, прошел мимо опустевшей комнаты пленника, мельком глянув на лежащий возле ложа костяной шар... свой подарок. Вошел в собственную спальню, а следом неслись слезливые вопли:

– Господин, я тоже виноват! Сам на себя наказание наложу, ты не подумай!..

– Оставьте меня. Все уходите. 

Дверь закрылась осторожно, упали жемчужно-серые занавеси стоимостью в две тысячи риров локоть... «абильская вязь». Данет, Друз, Юний, Феликс, Сенат, речи, болтовня и скука... Ты сейчас прикажешь подавать обед, потомок принцепсов и консулов. Тебе никто не нужен, чтобы знать свое место в мире, и пусть за окном поет весна – она поет не для тебя. Да, переоденешься, прошествуешь в столовый покой и займешь ложе за столом – один. Так было и так будет, и горят лампионы, и осторожно, на мягких лапках, уходит никому не нужное время...

Луциан сделал еще несколько шагов по комнате, потянулся за бронзовым молотком, но не нарушил тишину мелодичным звоном. А потом опустился на лежанку и уронил руки между колен.

Площадь Великих Побед

Да здравствуют жадные шарлатаны! Да прославится в веках их искусство! Пожалуй, стоит поставить бывшему главному лекарю поминальную статую... за такой-то подарок!

Третьего дня император стал жаловаться на сильную боль в чреве. Страдать в одиночестве Кладий не умел, потому оба вольноотпущенника страдали вместе с ним, и Данет приказал главному лекарю придумать что-нибудь. Шарлатан, во весь голос вопя об опасности для нерожденного дитя, влил носящему венец какие-то настойки, после чего у императора сделались судороги, и он потерял сознание. Рано утром главный лекарь отлучился из опочивальни перекусить, а через час стража доложила, что возле ограды найдено его тело. Юний безмятежно улыбнулся и даже пошутил насчет бледного продавца румян, оставалось лишь поддержать шутку, но Данет был уверен, что никогда не забудет эту ночь – ему все казалось, будто убийцы подкрадываются к двери императорской спальни. Они вместе встретили рассвет, два врага, замершие над неподвижным телом, а потом Юний поднялся и ушел. Подождав еще несколько минут, Данет кинулся к двери – он больше не мог здесь оставаться! Оглянулся зачем-то от порога, всмотрелся в серое личико, утонувшее в подушках. Ты всем мешаешь, хэми, даже Домециану... ты не даешь ему драться. Отчего ж ты не сдохнешь?!

Кладий – живое существо, дурное, мерзкое, но всего лишь создание Матери нашей Природы, такое же, как все, он хочет жить... каждый шаг вниз по лестнице отмечало суеверное раскаянье, и зубы стучали от страха. Рок накажет неверного любовника, накажет предателя, накажет... Выбравшись из дворца, Данет не мог понять, что вызвало такие мысли? В смерти врагов – его собственная жизнь и жизни многих других, здесь не место детским байкам. Судьба награждает сильных, так повелось от века. Разве предавался раскаянью Диокт Мартиас, свергнувший собственного племянника? А ведь последнего из династии Лорков убили через несколько дней после заседания Сената, лишившего императора венца. Диокт даже достойную поминальную трапезу по убитому не устроил, а правил потом – долго и счастливо.

Вернувшись домой, Данет велел подать крепчайшей настойки, что пили коммы. Неизвестно, какую пакость подмешал в кувшин Шараф, но, напившись до мути в глазах, остер проспал пять часов, а проснувшись, чувствовал себя почти здоровым. За последние дни ему не раз казалось, что за кубик нара он способен разнести город по камушкам, теперь же хворь как будто отступила. Надолго ли? Пока он спал, преторианец Тимий прислал записку: императору все так же худо, а Домециан не возвращался во дворец. Все верно, приставленные к Юнию коммы доносили, что тот уехал к дочери и провел у нее ночь. Глядя, как на город спускаются сумерки, Данет вдруг понял: он больше не может. Не может вернуться в Сад Луны, хватит! Сегодня он точно не поедет, и пропади все пропадом. 

****

Вода, свежая чистая вода, какое наслаждение! Нежась под прохладными струями, вольноотпущенник старался думать только о хитром устройстве водопровода. Рабы наполняли большой чан, а потом вода под давлением лилась вниз – удобно. И пусть Инсаар благословят человека, придумавшего такое устройство, да еще и сообразившего, как можно отапливать дома зимой и осенью. Тонкие глиняные трубки в стенах, небольшие отверстия и всегда нагретый пар... сделать бы еще так, чтобы за отоплением не приходилось все время следить и чтобы вода в чане не кончалась. Если придумать способ, с помощью коего вода будет забираться на ценкулы, особые рычаги и помпы...

Он уже вытирался, лениво встряхивая влажными волосами, когда Шараф открыл резную дверь купальни. Лицо старшего комма осунулось и как будто б еще потемнело – все мы похожи на загнанных волков...

– Благородный Феликс пришел.

Откуда Доно узнал, что сегодня ночью Данет свободен? Не пишет ли Тимий двойные донесения?

– Пусти его прямо сюда, – шальная радость, глупая, совершенно мальчишеская, смыла последние сомнения и заставила, наконец, решиться. Он долго гадал, как начать задуманный, невероятно важный разговор, и не находил путей. Феликс мог уклониться от ответа или солгать, а времени и так было мало, и еще меньше они проводили вместе, наедине. Данет набросил на себя полотно, тихо вздохнул от прикосновения ткани к разгоряченному телу – у него все еще жар, но если судьба дала передышку, нужно ею пользоваться. И будь все проклято – он возьмет сегодня то, что принадлежит ему.

Войдя, Феликс оглядел купальню так, будто не ожидал увидеть тут Данета, а потом их глаза встретились. Молчи, Доно, молчи! Ты еще успеешь сказать мне, что я подлая свинья, и я даже не смогу возразить, а пока все время, что есть, – наше. Донателл обнял его, широкие ладони обожгли сквозь ткань, подчиняя, успокаивая. Следуя без слов отданному приказу, Данет расставил ноги и развел руки, позволив свободно ласкать себя. Если сейчас коснуться члена, наверняка ладонь станет влажной... Полотно царапало кожу, усиливая чувствительность – вот Феликс обхватил его талию, сжал, собирая ткань складками:

– Мне всегда хотелось измерить... канон Эвриста требует не более двадцати одного аста,[51] если я ничего не путаю, – Феликс рассматривал его тело, словно старательный ученик гимнасия, но губы чуть подрагивали, выдавая нетерпение. Легко приподняв Данета, Доно поставил его на мраморную скамью – полотно сенаторской тогой повисло до босых ступней. Стратег вновь собрал ткань, будто железным обручем обхватывая талию остера. Так было всегда. Весь мир мог захлебнуться дифирамбами его красоте, Данет никому не верил, даже зеркала врали, ибо в полированных глубинах он видел лишь рабскую душонку и продажные прелести – но всего один взгляд Феликса заставлял остро сознавать свою привлекательность. Остер откинул голову, приподнялся на носках, немного выгибая спину – смотри!

– У меня талия двадцать астов, благородный, – приходилось делать глубокие вдохи между словами, потому что жгут проснулся и заявил свою власть. Там, где тела касались руки стратега, кожу покалывало, словно острые коготки царапали, и каждый надрез точно впрыскивал в кровь пряную смесь желания. – С меня налепили достаточно статуй, чтобы я запомнил премудрости скульпторов.

– А вот здесь сколько? – Феликс разжал ладони, но лишь затем, чтобы опустить их ниже, и Данет ахнул. Что с ним будет, если полотно убрать? Слишком давно они не делили ложе! Больше месяца, еще холода стояли, когда они... в префектуре на площади Трех Бдящих... и то соитие трудно было назвать любовью. Инсаар Неутомимые!.. Донателл ни разу не потребовал от него близости, намеком понять не дал, что ему неприятно воздержание...

– Благородный, я... – он ничего не успел сказать, ткань соскользнула на пол, а Феликс склонился к его плоти – легко подул на головку, потом обхватил у основания и осторожно коснулся губами.

– Можно мне измерить? Дани, можно мне... тебя? – он еще спрашивает? Хорош Данет Ристан в качестве любовника, ничего не скажешь! Доно имел право на недовольство, на игры со своими юнцами-помощниками, а вместо этого просил позволения, будто был виноват еще и в ночах с Кладием и пристрастии к нару. Данет молча обхватил Феликса за плечи и, обняв ногами талию, повис на стратеге:

– Только не здесь, согласен?

Доно кивнул и засмеялся:

– В прошлый раз в купальне твоей виллы спать было все же холодно? Ты дрожал всю ночь, – Донателл ногой распахнул дверь и шепнул в ухо: – Где у тебя спальня?

В той опочивальне, где Данет проводил ночи, когда удавалось не заснуть прямо в кабинете, было очень жарко, и капля пота потекла по спине, когда Феликс опустился на широкое ложе. Данета он не выпустил, а остер привстал на коленях и вытянул из-под себя подол туники Корина – тот поднял руки, позволяя стащить одежду. Пока Данет возился с набедренной повязкой, грудь и живот покрыла испарина – предвкушение, счастливое, бездумное, творило с ним удивительное... Расправившись с мешавшими одеяниями, он вновь приподнялся, заставляя стратега откинуться на подушки, и развернулся к нему спиной. Посмотрел через плечо, сам чувствуя, сколько в его усмешке похоти и вызова:

– Вот так мерить удобнее, не правда ль? – Доно откликнулся на призыв и потянулся к нему. – Не только обхват, но и глубину...

– Глубину тоже будем в астах считать? – в такие мгновения люди несут всякий вздор, и, глядя, как желание меняет лицо Донателла, Данет четко произнес:

– Будет глубоко настолько, насколько хватит твоего члена, благородный, – и выгнулся сильно, намеренно показывая неприкрытую похоть. Феликс не заставил себя просить дважды – его ладони «мерили» подставленные ягодицы, жадно и ласково. Данет давно знал, как чувствителен он к ласкам в тех местах, кои танцоры называют «амфорой разврата» и терзают упражнениями всего тщательней, хватило всего нескольких поглаживаний, и промежность отозвалась, заныла.

– Каждый день боялся, что ты не позволишь мне больше, – Доно вдруг замер, прижался лицом к его спине. – В тебе было столько ненависти – там, в префектуре, и потом... будто б все повторяется, и я ничего не могу изменить. Ты плюешь мне в лицо и уходишь, а я...

– Не надо! – Да что же Доно, зачем?.. Остер расслабился, откидываясь на спину, вынуждая любовника лечь на подушки. Потом согнул ноги, налитая плоть уперлась между ягодиц – вот что значит недостаток времени и ссоры! – мгновенный страх перед соитием и злость на себя... Хватит! Он не позволит ничему и никому сейчас встать между ними! – Мы поговорим... после поговорим... мне есть что сказать и что спросить... благородный, пожалуйста!

– Хорошо, Дани, только... где тут у тебя масло? – Феликс дотронулся до его соска и принялся перекатывать бугорок между пальцами, а другой рукой сжал подрагивающую плоть. Потребовалось усилие, чтобы дошел смысл вопроса... Масло? Нет его тут, и никогда не было, он не пускал мужчин в свою спальню... у него вообще никого не было так долго, что сейчас он точно заново открывал для себя дороги любви. Отстранив руку Донателла, остер со всего размаху всадил в себя собственные пальцы – сразу два, едва смоченные слюной – и задохнулся от боли. Но Доно станет с ним нежничать, а сейчас не нужно – нужно доказать! Чуть расслабив стиснутые спазмом мышцы, не давая Феликсу опомниться, он медленно насадил себя на плоть любовника, приподнимая ноги выше, сгибая сильнее... вот так... Феликс протестующее выругался, но все слова уже были бессильны – соединение вышло столь полным, что, даже дрожа от боли и слизывая с губ капли пота, Данет наслаждался.

– Драть меня надо чаще, верно, – он не слышал своего голоса, не понимал, что говорит, – слишком много времени прошло... дырка проклятая... ну давай же! – Данет оперся на расставленные руки и сдвинулся еще ниже. Вот так видно, все видно... как входит в него член, утверждая власть... Хриплое дыхание возле шеи было рваным, почти звериным, а руки Феликса мяли его соски, судорожно гладили живот. Еще один толчок вниз – до упора, по самые яйца! – и ягодицы коснулись голой кожи, Данет замотал головой, выгнулся дугой и закричал. Желание и боль нестерпимы равно, а он – беспомощная кукла! Феликс приподнял его, вышел осторожно – разочарование заставило заскулить, но любовник швырнул подушку поперек кровати и уложил его лицом вниз.

– Сумасшедший... мальчик мой безумный, – прикосновение губ на пояснице, потом – в ложбинке между полушарий, и горячий рот накрыл раскрытый, саднящий вход, – лежи спокойно!

Данет не мог подчиниться, хотя и вцепился в покрывало изо всех сил – зачем Доно остановил его, зачем разорвал связь? Но Феликс будто подслушал... несколько раз провел языком по промежности и снова вставил, едва ль больше, чем на фалангу пальца, а Данет тут же принялся крутить задницей, обхватил себя ладонью и задвигался в унисон  толчкам. Волна за волной, рывок за рывком, жгут, вспугнутый было болью, вступил в свои права. Стараясь раскрыться сильнее, Данет оперся руками на постель и приподнялся, зная, что не кончит, не лаская себя, но пусть Доно войдет глубже... так глубоко, как сможет! Феликс встал на колени позади него, будто б сверху вниз... еще несколько движений – растягивающих, болезненных и сильных, и резкий спазм, точно внутренности сжали в кулаке... что такое, что?! Вдавливая лицо в покрывало, он только и мог, что покоряться своему взбесившемуся желанию, а вспышки острого телесного наслаждения вели к быстрой разрядке... дикое, странное чувство, будто семя уже выплеснулось, но набухшая влажная головка и тянущее ощущение внизу живота... он не кончил, нет, так что это было? Феликс притянул его к себе как можно ближе и выдохнул громко:

– Прости, не могу больше...

Рывок за бедра, и вжавшаяся в него плоть заполнила нутро семенем. Любовник лег рядом, прижал его к себе и целовал, целовал, а голова кружилась, точно после разрядки, но...

– Не знаю, что со мной...

– Сейчас, Дани, сейчас, – Феликс перевернул его на спину, заставил согнуть колени и взял в рот исходящую соками плоть. Пальцы нетерпеливо толкнулись внутрь, надавили на разбухший бугорок, терли яростно... Данет перехватил запястье Феликса, заставив всадить сильнее. Сухой рот наполнился слюной, горькой, терпкой, Данет, сглатывая, слышал свои стоны – ликующая радость отдавать и брать звучала в них. Прости, Доно, мне нравится смотреть, как ты берешь у меня в рот, как тот, чьим приказам повинуются легионы, ловит губами капли влаги. И я схожу с ума от твоей власти над моим телом, от того, насколько плотно я сейчас заполнен, от того, как ладонь давит на промежность, заставляя раскрыться еще полнее. Сила разрядки сотрясла его, будто удар, и на краткий миг Данет перестал слышать – точно ничего больше не было, кроме семени, излившегося в глотку любовника, и толчков в заднице. Мать-Природа Величайшая, как хорошо может быть! Прижав руки к животу, он старался удержать в себе то ощущение резких спазмов, что мгновение назад сделало таким счастливым, а Доно целовал его влажные бедра, точно и сам не насытился, и Данет прошептал удивленно:

– Мне еще хочется. Ну просто очень, – да-да, еще раз испытать наслаждение заполненности и собственной нужности! Он попытался подняться, но спина будто б сделалась ватной, и пришлось сесть, опираясь на руки. Феликс улыбался ему – одному ему сейчас... и так будет всегда. До чего же странно... стоило отбросить всякое притворство, и игры на ложе превратились в... любовь. Данет прислушался к себе, решительно тряхнул волосами: он нужен Доно, очень нужен и важен, раз тот так смотрит. Немного хмурится, но не от злости или разочарования, а точно старается что-то понять – и в черных глазах нет отчуждения...

– Ты обнимешь меня? – немыслимая наглость – просить, навязываться; но ведь Доно говорил, что любовник нужен ему свободным. Данет даже засмеялся тихонько, когда Феликс повалил его на постель и лег позади, крепко прижав к себе. Осторожно трогая губами шею под волосами, спросил:

– Ты точно не кончил дважды? С мужчинами так не бывает, только с женщинами, – Феликс засмеялся и провел раскрытой ладонью по его бедру, сунул руку между ног, а Данет тут же постарался удержать ее, тесно сдвинув колени, – говорят, будто такому обучают...

– Процедов, – спокойно закончил остер, – но меня не учили. Меня продали как раба-счетовода. А Кладию требовалось другое умение...

Туест дост!.. Почему он не может держать свой поганый рот на замке? Феликсу наверняка все это противно и скучно слушать.

– Ты сразу знал, для чего тебя покупают? – смуглая ладонь гладила его плечо. В голосе Доно, в его движениях не было отвращения или досады, и Данет вздохнул. Он не ровня-аристократ и не может ни претендовать на откровенность, ни позволить откровенничать себе... вот только Феликс таких сплетен наслушался о нем...

– Я решил, что Домециан купил меня в веселый дом! – он вслушался в свои слова и вдруг понял: страх, давний въевшийся страх отступил, точно произнесенное вслух перестало существовать. – Первые годы в рабстве я безумно боялся угодить в какую-нибудь клоаку. Даже думал изуродовать себя, но струсил. Легче было сразу повеситься, ведь и с обожженным лицом меня могли продать на Ка-Инсаар... только вот и на петлю у меня не хватило храбрости.

– Ты просто хотел жить, – Доно приподнялся, заглянул ему в лицо, – и все делал правильно. Нечего терзать себя.

– Я не терзаю, – он все равно не сможет объяснить, чем стала для него потеря всех надежд, за несколько месяцев до вольной, – у меня уже не осталось гордости; ее никогда и не наблюдалось, благородный. Иначе ты не смог бы изнасиловать меня. Тех, кого ведет по жизни достоинство, не нагибают...

– Дани! – Феликс резко выпрямился, но Данет не жалел о своих словах, просто хотелось, чтобы стратег продолжал обнимать его. – Я сделал жестокую глупость. Даже Белые законы, хотя глупее их в целом свете не найти, трактуют совершенное мной как преступление. Ты ни в чем не был виноват, при чем здесь гордость?

– При том, что я брал твои подарки, заигрывал с тобой, пришел к тебе в дом, – говорить было легко. Может быть, потому, что они сейчас вместе, и Феликс не сердится на него – вон, вновь стиснул его плечи. – Отец не зря порол меня, и жрецы в храме тоже...

– Кажется, я уже просил тебя не заниматься самоуничижением. Отвратительно, когда ты говоришь то, чего вовсе не думаешь! – тон был запальчивым, но поглаживания теплой ладони – ласковыми, спокойными, и, подчиняясь им, Данет выгнул спину, точно кошка. Усталость отступала, скоро можно будет повторить то, что они делали. – Тебе было шестнадцать лет! Откуда ты мог знать, на что способно скотство? Ты пришел к человеку, которому верил...

– Я не верил тебе, – отрезал Данет, – и потому не соглашался ехать. Просто молоденькому потаскуну хотелось мужчину. Я влюбился, только и всего. Нельзя было...

– Можно! – Доно уложил его на спину, придавил к постели, – и всегда будет можно. Где все ж в твоем доме масло? Постараюсь доказать, что считаю дозволенным.

– Ты сейчас похож на Цимму – такой же сердитый, – засмеялся Данет и дернул любовника за вихор. – Нужно позвать комнатного раба, он все принесет.

– Цимма! – Доно поцеловал его куда-то в волосы и, не позволив встать, сам потянулся к бронзовому диску в изголовье – звонкий удар разогнал тишину дома. – Цимма так ругался вчера, что я было подумал – он присоединится к требующим отправить меня на плаху. А вечером пришел с предложениями. Как тебе удалось превратить тигра в котенка?

– С людьми, превыше всего ставящими собственную волю, есть только один действенный способ вести дела, – Данет потянул на себя покрывало. – Нужно выставить свою цель, как их собственную, тогда они сломают копья и снесут стены на пути к ней. И побольше препятствий, благородный. Надеюсь, ты сделал вид, будто тебе закон о привилегиях поперек горла?

– Конечно, брыкался, будто осел! Как ты мне и посоветовал, – Доно наклонился, всматриваясь в его лицо. – Ну, чего ты укутался? Устал? Тебе все еще плохо? Я не дал тебе выспаться...

Раб из Этрики склонился у двери в поклоне, и, чтобы избавить стратега от неловкости, Данет приказал:

– Принеси мне косметику... особого рода.

Раб вновь поклонился, но, прежде чем выйти, пробормотал по-этрийски:

– Господин, двое военных искали благородного Корина.

Ну и пусть ищут! Сегодня благородный Корин занят и останется здесь, разумеется, если захочет сам. Потому Данет ответил на языке раба:

– Вели Шарафу отвечать любым посетителям, что военного префекта они найдут завтра – в префектуре, – занавеси упали, Данет обнял любовника, прижался щекой к голому плечу и зашептал уже по-имперски: – Мне будет плохо, если ты не выполнишь обещание. Могу я попросить тебя остаться на ночь?

Не ответив, Доно медленно провел пальцем по его губам, коснулся кончика носа. Отчего-то Данет не боялся – ни отказа, ни мести за собственные ночные отлучки. Черед бояться придет чуть позже, когда наступит время для разговоров – Феликс будет зол, что его провели, и все-таки остер не видел способа избежать откровенности. Осталось так мало возможностей что-то предугадать и изменить! Опыт, тяжелый опыт сотен битв, подсказывал: уже поздно менять позиции, но сидеть сложа руки он не станет. Когда положение настолько запутано, ничего нельзя предсказать, и как стратег на поле боя вынужден менять свои планы вслепую, так и они будут вынуждены драться с завязанными глазами. Данет никогда не участвовал в войнах, но разве жизнь не была сражением? И ему удавалось побеждать, хоть иногда. Феликс настаивал на откровенности... что ж, сегодня он ее получит. Но как справиться со страхом, Мать-Природа?.. Доно все смотрел на него, с таким выражением, какое, должно быть, бывает у людей, потерявших сознание посреди бури, а очнувшихся на тихой поляне.

– Ты ненавидишь такую честность, Дани... но я хочу проводить с тобой каждую ночь. И когда-нибудь так будет. Я не намерен больше делить тебя ни с кем, – да, Доно все для себя решил и знает: времени больше нет! Их мир слетит с оси, Лоер ударит копьем, и звезды погаснут. Феликс требовал правды... но правда ранит куда сильнее лжи. Сильнее, вот только боль от нее резка и мгновенна, а ложь травит душу годами.

Рабу-этрийцу, принесшему требуемое, осталось лишь тихонько положить кувшинчик на ковер у ложа – он едва решился войти в комнату. Губы распухли от поцелуев, и Данет с наслаждением отметил, что рот любовника точно так же похож на рот куртизанки... ха! Сброшенное покрывало больше не мешало, и остер постарался сползти на ложе так, чтобы устроиться между ног Феликса. Наконец-то он узнает, каковы на вкус вот эти белые шрамы! Язык щипало и покалывало, пока Данет исследовал ребристые вмятины... их, верно, оставила боевая палица с шипами... Феликс со стоном втянул в себя воздух, когда Данет коснулся языком уздечки.

– Отымей меня в рот, – сейчас он покажет, как можно хитрить и на ложе! – Ну же, давай!

Данет запрокинул голову, притянул Доно к себе за бедра и чуть приоткрыл губы, так, чтобы плоть входила с ощутимым трудом. Сомкнул руки на ягодицах любовника, обвел языком головку, раз, другой, третий... потом ткнулся в небольшое углубление – остро, сильно – и отпрянул. Феликс дернулся в его руках – ох, сомнительно, что кто-то из них в состоянии будет добраться до кувшинчика! – и толкнулся в рот уже с напором. Вот... вот что и нужно! Головка уперлась в небо – налитая, гладкая; и Феликс сжал в горсти его волосы на затылке –  подталкивая, направляя. Несколько мгновений Данет позволил себе и любовнику наслаждаться, а потом, чувствуя близость разрядки, сжал плоть у основания. Выпустил изо рта и приказал:

– А теперь возьми масло и всади мне. Понял?

Глаза Доно были совершенно шальными – как сладка власть и собственная сила! Феликс нетерпеливо провел членом по сомкнутым губам, а поняв, что врата больше не откроются, распластался на Данете, потянулся к кувшинчику. И выпрямившись, хрипло засмеялся:

– Укрощаешь тигров? Тебе будет полезно познакомиться с царем Хат-Шет, глядишь, нам не придется воевать...

Холодное масло в теплой ладони быстро согревалось, и все же Данет вздрогнул от первого прикосновения. Подхватил себя под колени, полностью открывая доступ, и невольно сжался, когда головка коснулась его там, где еще чувствовалась боль первого соития. Слабость привычно злила, потому остер лишь шире развел бедра и подался вперед, но вместо растягивающей тяжести ощутил железную хватку на ягодицах и вскрикнул от поцелуя-укуса – прямо в губы. Доно целовал его самозабвенно, почти жестоко, а руки терзали покорно подставленную задницу – вот это месть! Член налился желанием, и после каждого прикосновения к обнаженному телу любовника Данет просил духов песка об одном – не кончить раньше времени. Но Феликс знал его, знал, будто они делили ложе годами! – и в нужный момент отстранился, почти сгибая остера пополам. Плоть вошла внутрь быстро и мягко, обращая в пыль всякую сдержанность. Влажные от пота руки, стиснутые под коленями, не слушались, соскальзывали, и Доно просто выше задрал ему ноги, вошел на всю длину... жгут завертелся волчком, наматывая на себя нечто огромное... но Данет уже не желал разбираться, думать, сравнивать! Он крутил задом, силясь насадиться глубже, хорошо зная, что завтра ему больно будет ходить... обхватил свой член ладонью и ласкал себя в такт движениям Феликса, стискивая ногами его бедра, вжимаясь все плотнее, неотвратимей. Кажется, ругался и орал, требуя драть сильнее... о, любовник выполнил его просьбу! И когда семя испачкало ладонь и капли попали на живот, Данет был близок к обмороку. Он протестующее заметался на покрывалах, силясь удержать Феликса от разрядки – пока они едины, все хорошо и не нужно ничего говорить! Но вот плоть дрогнула в нем, Доно замер, стиснув руки на скользких бедрах остера, а потом медленно вошел до упора – в последний раз – и повалился рядом ничком. Они оба дышали, точно загнанные лошади, но Данету хватило сил придвинуться ближе, обнять за шею и ткнуться лицом в грудь – туда, где гладкую кожу вспарывал еще один белый шрам. Феликс гладил его по волосам, шептал что-то. Сердце колотилось отчаянно, и, не давая себе больше возможности отступить, Данет выдохнул:

– Можешь убить меня, благородный. Твоего гонца перехватили по моему приказу. Мне известно об армии Сфелы, – использовать близость – дурная, нечестная игра. Легко коснувшись губами там, где быстро и сильно билось сердце, Данет высвободился. Затрещина сейчас будет справедливой... ничего, он подставит щеку. Не станет хитрить – но потребует ответа. Потому остер продолжал, стараясь, чтобы голос звучал ровнее: – Когда ты собирался сообщить о наступлении... своим друзьям?

Феликс поднял голову – выражение лица трудно было разобрать, но Данет видел, как дрогнули сжатые губы.

– Друзьям – когда будет нужно. А тебе – когда скрывать стало бы невозможно. Но ты невероятное существо, Дани! Я, когда стану императором, даже не смогу казнить тебя за подобные шутки! – Доно сел на ложе, откинул мокрый вихор со лба и потянулся к низкому столику за вином. Подал второй кубок Данету, и тот взял, с опаской наблюдая за совершенно спокойными движениями стратега.

– Когда станешь императором... что ж, а я даже не смогу подсыпать тебе яд, благородный, слишком мне дорога твоя жизнь. Пьем за венец на твоей голове? – остер поднял кубок и с усилием улыбнулся. В глотке саднило, но в теле пока не ощущалось ничего, кроме тянущей истомы. Всему свое время! Через пару часов он и ноги свести не сможет...

– За венец и за некоего рыжего хитреца, что будет давать дураку-императору советы, – издевается? Или напротив, впервые говорит правду? – Спасибо, что твои коммы не проломили моему гонцу голову.

– Надеюсь, твой посланец уже оправился, – сдержанно отозвался Данет. – Ты сам требовал от меня правды, благородный, и...

– И солгал? Да, верно. Тайна была слишком важна, чтобы доверить ее даже подушке. Теперь счет пошел на декады, Дани, но ты еще можешь отступиться, если захочешь. Мне нужна твоя вера в меня и мои слова, мне нужна твоя помощь. Ты нужен мне весь – без остатка, – Феликс залпом осушил свой кубок, бросил его на постель и потянулся к Данету; чуть привстал, обнимая, ладонь легла на поясницу, а губы коснулись губ, – и я не знаю, когда потребность сильнее – когда я в тебе или... когда боюсь потерять тебя. Я должен был молчать, пойми...

Может ли быть такое? Феликс опасается его обиды, недоверия? Так странно! Стратег имел право поступать, как сам считал необходимым, что ему за дело до обманутых ожиданий человека, нужного, чтобы разбираться с сенаторскими интригами?

– Знаешь ли, благородный, если б мне требовался слабосильный дурак, не способный и дня провести без жалоб и чужих подсказок, я б остался с Кладием. Новости из сумы гонца сделали меня счастливейшим человеком в этом славном городе, что ж скрывать...

– Счастливейшим? – Доно вскинул на него глаза – в черноте горели неяркие всполохи. – Ты посчитал мои действия верными и не держишь зла?.. Дани... скажи мне!

– Ну, если ты не прячешь в рукаве намерение договориться с Друзом, чтобы совместно двинуть легионы на Лонгу, то я полностью на твоей стороне.

Феликс вдруг расхохотался и, откинувшись на подушки, потянул Данета за собой.

– Ты поистине невозможен! Гнешь свое, пусть даже мир рушится? Ты загонял меня прилично, Данет, но клянусь родовым наручнем, мне хочется отыметь тебя еще раз – уже в наказание! – смеясь, Доно прижал его к себе, зарылся лицом во встрепанные волосы, а Данет мурлыкнул:

– Могу дать совет: уложи меня поперек ложа задом кверху и...

– Именно так и поступлю, да еще и отшлепаю, но утром! – быстрый поцелуй, и тон стратега стал серьезным: – А теперь вот что. Я изложу тебе, что собираюсь делать, а от тебя пока требуется молчать. И сказать после: согласен ты или нет.

– Говори, – все разрешилось удачно, или он себя обманывает? Отчего так тяжело на сердце, будто бы во всем есть какой-то подвох? Данет с усилием сглотнул, стараясь устроиться поудобней, обхватил любовника поперек живота, придвинулся еще ближе. В любом плане Донателла есть существенный изъян: Феликс ничего не знает о бездне, пожирающей этот город!

– Через сутки все будет готово для избрания Каста принцепсом. Подозреваю, что добиться этого будет очень нелегко, но мы должны быть уверены в Сенате – или там будет послушное нам собрание аристократов, или его не будет вообще. Если кандидатура Каста не пройдет и во главе встанет опасный нам человек, то летусы давно ждут сигнала... – уверенный, жесткий голос удивительно уместно звучал в сгущавшихся сумерках, точно сам город слушал стратега Корина. Данет оглядел знакомые стены, статуи в нишах, темно-красные занавеси... завтра он может не вернуться в собственный дом – ну и что? Лучше сдохнуть в Сенате, но свободным, а этот особняк он отдаст кому-нибудь... если выживет. Просто сотрет все, что напоминает о запуганной, униженной остерийской пустышке! И плюнет в морду Кассию, кому угодно, кто еще раз позволит себе оскорбить его при Доно... И позовет серокожего. Чем Инсаар страшнее людей?  – После того, как мы подчиним себе столицу, я уеду к армии, а ты, Дани, навестишь союз Лонги, – как ты предсказуем в некоторых вещах, благородный Донателл!

– Скажи-ка мне, когда ты придумал использовать мои связи с карвирами? – Данет потянул к себе обнимающую руку, перекатился Феликсу на плечо. Стратег хмыкнул:

– Рад, что ты не удивлен. Придумал давно и отлично понимаю, что меня они попросту не станут слушать.

Илларий Каст и меня не слушает, подумалось Данету, но вдруг варвар мыслит более взвешенно? А есть еще Брендон, слава духам песка, что живет на свете этот чудесный мальчишка с умом и сердцем древнего мудреца!

– Ты уедешь сразу вслед за мной, Данет, и постараешься договориться с союзниками о совместных действиях против Друза и тех, кто захочет к нему присоединиться. Я дам тебе списки – имена, вооружение и возможности тех, кто выступит против нас, если не удастся снести всю верхушку разом, а это почти никогда не удается. А еще ты предложишь Касту и Астигату провинцию Тринолита, от моего имени пообещаешь земли вплоть до устья реки Лита,[52] остальное останется за Риер-Де – не уступай и пяди.

Было страшно хоть на миг отодвинуться от этого человека – сильного, горячего, любимого так, как Данет не любил ничего, кроме самой жизни. Но Донателл знает, что делает, и знает, что обещает. Верить, верить... нет на свете вещи тяжелей, чем вера! Неверие гораздо проще пережить, ведь тогда земля не уйдет внезапно из-под ног.

– Я бы еще предложил им перевал Тикондаран[53] и, конечно же, свободную торговлю на всей территории империи, ну и сниженные пошлины. Они отчего-то ужасно злятся на пошлины – должно быть, Каст воображает, будто торгует со своими, и мы обязаны давать ему поблажки...

– Верно! Торговля – само собой разумеется, а вот еще... сколько лет дочери Астигата? – Феликс натянул на него покрывало и ласково погладил поясницу, прижимая остера к себе. Данет от удивления цокнул языком, точно Шараф:

– Она просватана, благородный! И неужели ты женил бы сына на дочери варвара? 

Стратег не смутился. Мягко заставил любовника лежать спокойно и, лаская волосы, твердо ответил:

– Отчего нет? Девушка сейчас – самая богатая невеста на пять тысяч риеров к югу и северу от Риер-Де... ну впрочем, это после... Запомни главное: мне нужна безоговорочная военная поддержка союза Лонги на ближайшие лет пять, а еще лучше – навсегда. Мало расправиться с Друзом, нужно удержать границы, когда попрут «тигры», а они попрут... Теперь спи, Дани, спи... и не отвертишься: утром ты мне кое-что обещал.

Площадь Пятисотлетия. Сенат

Низкий, густой звук наполнил зал, замер где-то под куполом, растворился в мраморе и лепнине. За первым последовал второй удар, потом третий, последний. Солнечный луч заглянул в высокое окно, выхватил из тени и поднятый меч Сияющего, и копье Жестокого:[54] два лица власти, два символа – справедливости и возмездия. Данет провел ладонью по лицу, будто смахивая солнечную паутинку, и улыбнулся.

– Гордые ривы! Заседание начинается! Помните, вся империя слушает вас! – голос ликтора прозвучал насмешкой. Веками гордые ривы уничтожали древнюю мишуру свободы и вольности, а сейчас все вдруг вспомнили, что в пошатнувшемся мире их единственным прибежищем и защитой служит собрание благородных. Гостевые ложи были забиты людьми, а площадь до самого спуска с Форума запружена толпой – лектиариям пришлось поднять шесты на плечи, и носилки плыли над головами.

– Гордые ривы! Заседание объявлено по совету и договору глав фракций, запомните! Гордые ривы, по последнему удару колокола займите свои места! Вся империя слушает вас!

Либо архонтом, либо пеплом! А оружие против Вителлия Каста, который сегодня, быть может, выйдет из зала с венцом на голове, лежит в надежном тайнике, и даже Феликсу о сем обстоятельстве знать не обязательно. Перекупленные долговые расписки, в том числе данные Кастом абильским купцам, и закладная на отцовские земли – пусть будущий принцепс повертится! Даже смерть покровителей не снимет его с крючка, верные, а главное – заинтересованные люди все едино стребуют долг. Вольноотпущенник посмотрел на оживленно жестикулирующего Вителлия. Ты в шаге от клейма «пустого», благородный, и сегодня узнаешь об этом.

– Вся империя слушает вас! – ликтор замолчал, а отцы-сенаторы не торопились занять свои места – бродили по залу, громко переговаривались, вот наконец Кассий раздраженно дернул Каста за белый рукав и подтолкнул его ко входу в ложу. Повернулся к Феликсу, но стратег лишь шепнул что-то на ухо соратнику и направился к Данету. Коммы отступили, а остер привалился спиной к резной двери собственной ложи. Сердце екнуло – на Доно была белая туника, простая тонкая ткань...

– Почему ты не надел доспехи, благородный? – в таком шуме легко шептать, сам себя не слышишь. Бесшабашная ухмылка на твердо очерченных губах – ты все еще мой, Донателл, и пока сенаторы не заняли свои места, я могу думать о прошлой ночи, о сегодняшнем утре. И ты тоже, верно, Доно? Иначе почему так смотришь, будто мы все еще наедине, в спальне?..

Ладонь на бедре, гладит – осторожно, ласково: «Проснулся, Дани? Пора, но... есть еще час или чуть больше». Сколько можно успеть сделать за один час! «Ты обещал меня отшлепать, благородный...» – «Обещал, но как же ты потом будешь сидеть? Заседание продлится долго...» –  «А я постою!» Но вместо шлепков – горячие губы на коже и тянущая тяжесть, когда головка упирается в расслабленный вход. Полусонное, истомленное ночью страсти тело откликается не сразу, но тем слаще продолжение, тем ярче, насыщенней – и глухо колотится кровь в висках, и пальцы комкают полотно. Вот Доно накрывает его ладонь своей, а вторую звонко опускает на напряженные ягодицы:  «Никуда больше не сбежишь, Дани!» Не сбегу, не сбегу... Данет пришел в себя – от собственных стонов, от ощущения потери, нестерпимой и неотвратимой – когда плоть любовника, еще раз утвердив свою власть, обмякла в нем. А потом у него подламывались колени, дрожали руки, и, собираясь отправиться в купальню, он силился скрыть слабость от Феликса. Но тот заметил и до тех пор целовал его на пороге спальни, пока дрожь не стихла, подчинившись уверенности. А теперь вокруг них враждебные чужаки, и драка лишь начинается.

– Доспехи? Все должны видеть:  я не затеваю ничего противозаконного и никого не боюсь, – как будто кто-то сомневается в твой храбрости, стратег! Но даже служки ликтора и разносящие вино рабы знают: закон давно попран, и все мы не на заседании – на войне. – Домециан не выходил?

Данет качнул головой. Дверь соседней ложи была плотно закрыта – Юний явился чуть ли не раньше всех и сидел взаперти, даже с Друзом не встречался. Брат императрицы, конечно же, ничем не обнаруживал своего беспокойства, но такая отчужденность была странной, если не сказать больше.

– Послушай, – Феликс еще ближе придвинулся к нему, а сенаторы, не успевшие разойтись по своим ложам, отступили под напором коммов, – Сенат оцеплен летусами, нам не о чем беспокоиться. И все-таки я хочу, чтобы ты пошел в мою ложу.

– Нет, благородный. Мое присутствие рядом с тобой привлечет ненужное внимание и будет расценено, как неоспоримое доказательство нашей связи. Довольно… – Данет поколебался, но продолжал: – довольно наглый вызов и ...

– Мне все равно, как это будет расценено, – почему Доно показался ему веселым? В черных глазах была сосредоточенность, настолько упорная, что граничила с безумием. – Им всем придется привыкать!

– Я останусь здесь, – на упрямство отвечают упрямством, иногда это единственно верно. – Так проще наблюдать за Домецианом, и я не намерен давать повод обвинить тебя в чем-то. Хватило и прошлой перебранки...

– Данет, послушай сам себя! – Феликс, совершенно не таясь, взял его за руку. – Люди будут кричать тебе в лицо «подстилка!», пока ты сам себя считаешь таковым. Мне нужны твои советы...

– Нет, – остер мягко отнял ладонь и отступил, – иди же, уже пора. Любой совет, который я смогу дать, ты получишь вовремя. До встречи и... будь силен, благородный!

Корин, не ответив, смерил его все тем же настойчивым взглядом. Понимает ли кто-нибудь в этом зале – друзья и враги! – что если Феликс получит власть, в империи не будет иной воли, кроме его собственной? Понимаешь ли это ты сам, сможешь ли смириться, нужно ль тебе?..

– Будь силен и ты, – Феликс повернулся так быстро и четко, будто за спиной стояли не сенаторы, а легионеры, и толпа хлынула за ним – к галерее, ведущей в ложи партии военных. Данет вошел в свою ложу, сел в кресло, подавив желание приставить к стене лесенку и посмотреть, чем занят Домециан. Прошлым летом он сидел вот здесь и думал: слишком поздно что-то менять – и в собственной жизни, и в том деле, которое за годы, проведенные в империи, стало для него главным. И вот – бессмысленная круговерть интриг и заговоров скоро закончится, но Данету Ристану скоро стукнет тридцать, в этом возрасте уже понимаешь: ничто не проходит даром, и все на свете имеет свойство повторяться. Каста изберут принцепсом, тот потребует свержения Кладия и выборов нового императора, как велят ривам древние законы – сотни раз переписанные и десятки раз нарушенные, но все еще действенные. Друз... если Друз не смирится с новым владыкой, будет война. Феликс полагал, что большой войны еще можно избежать, ибо Онлий Друз опытен и осторожен, он не ввергнет Риер-Де в хаос, когда враги так сильны и только и ждут времени напасть. Именно потому Феликс создал корпус летусов, велел войскам Сфелы идти к столице – чтобы остудить горячие головы. Но даже Инсаар не всевластны – а что может человек?..

– Сенар, – ворчливый голос Шарафа отвлек от раздумий, – нужно закрыть решетку, – комм захлопнул дверь и сделал Амалу знак закрыть створки и опустить занавесь.

– Нашел Велизара? И где благородный Валер? – Данет, вытянув ноги, откинулся на спинку кресла, поймав себя на том, что напряженно прислушивается к шорохам в ложе Юния. За все годы, с той памятной ссоры прямо на глазах Кладия, ему не удалось подсунуть Домециану своих людей, кои могли бы доносить. Юний никогда ни с кем не откровенничал, не оставлял следов, ибо всегда помнил о неминуемой опасности. И ни разу не попался – остеру так и не удалось поймать врага на проступке, который привел бы того на плаху. А теперь со жгучим стыдом приходится признать: в играх гордых ривов остерийская пустышка потерпел поражение, ибо не может без Феликса прижать Домециана к ногтю. Юний никогда не боялся мальчишку, коего драл во все дыры, но боится его нового любовника... что ж, именно для того ты и связался с Донателлом Корином, потому что начал понимать:  ты проигрываешь! В любой миг имперец открутит тебе голову, а кроме –  как же говорят стратеги? –  тактических уступок, ничего у врага не вырвешь. Остер скрипнул зубами и, проглотив горькую слюну, вцепился в подлокотники. Он не станет прыгать, заглядывая в щелки, точно юнец, трясущийся за уже поротую задницу и потому следящий за каждым шагом взрослых! Шараф истолковал его движение по-своему и коротко хохотнул:

– Ночка была жаркой? Сидеть больно, сенар? – поддразнивания привычно успокаивали. Если б можно было потребовать принести ему нар! При одной мысли о коричневых кубиках захотелось сплюнуть, и Данет лишь крепче сжал руки – все имеет свойство заканчиваться, кончится и это заседание, а потом он пойдет и напьется в полном одиночестве.

– Не одному зад подставляю, так другому, верно? – невпопад переспросил остер, а комм вдруг опустил ему руку на плечо:

– Нет зверька свирепее, чем маленькая куница, а большие хищники ее даже не замечают, – Шараф ткнул пальцем в занавеси – туда, где шумел Сенат: – Посмотри, сенар! Все эти люди здесь потому, что ты так захотел. Разве я ошибаюсь? Феликс добрался до власти, но его к ней подталкивал ты... А Велизара мы нашли, сенар, отыскали утром в одном веселом доме – Каи знает, как туда добраться. Амалу, подай сенару вина и позови благородного Валера.

Стоило молодому комму выйти, как Данет не выдержал. Оттолкнул кубок и, вскочив с кресла, кинулся к приставной лесенке – к этой самой щелочке, оставленной нарочно, будто плевок! Видно край плаща, закрывающий лицо... Юний все же не хотел, чтобы глазели... уже радость! Под взглядом Шарафа Данет вновь опустился в кресло. До сих пор он не выиграл ни единой схватки, но ни одной и не проиграл, следует не забывать об этом... сейчас Данет помнил другое. Юний знал о его предприятии в Лонге, знал и выжидал, ничем себя не выдал. Накануне скандала, когда в руках Данета уже была возможность содрать с Иллария Каста шкуру, тем самым вырвав у Домециана провинцию, имперец был особенно, хм, страстен... Они провели вместе ночь, и Юний не отпускал его до рассвета. Сел на грудь, придавив к ложу, и имел в рот, дергая за волосы к себе, потом поставил на четвереньки и всадил сходу. Данет лишь вскрикивал, наслаждаясь – и властью над ненавистным человеком, и тем, что жгут вытягивал, насыщаясь... а следующим вечером Юний встретил любовника затрещиной – прямо в императорской спальне сбил с ног и принялся избивать, не слушая воплей Кладия. От остера Домециана оторвали преторианцы, схватили под руки, но тот вырвался и заявил, что готов уличить предателя где угодно, пусть император ему поверит! «Подстилка вонючая, тварюга! Я виноват, Кло, что привез его сюда! Лживую мразь казнят! Он продал тебя, Кло, сговорился с изменниками и продал!» Юний всегда был на шаг впереди, всегда, проклятье!.. Но тогда Данет впервые не принял удары и оскорбления молча, долго сдерживаемая ярость оказалась сильнее привычного страха. Злоба б не вырвалась на волю, не будь у Данета твердой уверенности в победе... вот только первую открытую схватку он проиграл. Точнее, проиграл бы, не приди ему на помощь Феликс с Луцианом и безумцы-карвиры с их невероятными выходками.

– Сенар, Каст взял слово, – Шараф тронул его за плечо, и дурацкая память разжала когти. Может ли он вспомнить хотя б одного мужчину, делившего с ним ложе, что после не попытался раздавить, будто червяка? Разве что Амалу! Глядя, как брат протектора Лонги занимает свое место на трибуне, Данет представил себе, как произнесет несколько слов и потом... Санцийская дорога, новое имя, далекие земли, оставленные позади страх и унижение. Трус, мерзкий трус! Сбежишь сейчас – и даже враг запомнит тебя скулящим от боли и вожделения процедом, коего отхлестал всласть, чтобы после поиметь... а каким запомнит Феликс? О чем он вообще думает, Мать-Природа? Колесница набрала ход, подходит к барьеру, и ты не сможешь бросить вожжи, как бы ни хотелось порой остановить бешеную круговерть скачки.

– Гордые ривы! – Вителлий Каст... белая тога, серебряный венок, сама слава и величие империи. Смотреть тошно! – Всем известно, для какого дела мы собрались здесь сегодня! Кто же не ведают сего, могут снять свои тоги и проваливать! Мужчины решат судьбу империи Всеобщей Меры, а прочим здесь делать нечего! Что смотришь, Лентул? Если тога слишком плотно сидит на твоем жирном теле, могу попросить ликторов пустить в ход розги – ткань мигом отлипнет!

Данет невольно хмыкнул. Ему было не смешно, совершенно не смешно и не забавно – жгут свил кольца и сдавливал живот. Но они, посоветовавшись, решили позволить Вителлию говорить в манере, что сделала аристократа столь известным как среди знати, так и среди плебеев. По рядам прокатились смешки, высоко в гостевых ложах кто-то свистнул и заливисто захохотал. Толстый Лентул – сенатор партии аристократов, открыто выступивший против избрания Каста принцепсом, сейчас наверняка чувствует себя оплеванным. Насмешки и не слишком изысканные речи могли оттолкнуть приверженцев благочинной старины, но привлекали молодежь... стоило рискнуть.

– Нарушивший тишину будет немедля выведен из священного зала! – ликтор потянулся к диску, но удара не последовало. Недаром Юний в свое время занял ложу именно на этой стороне, сразу напротив трибуны по центру – отсюда все отлично видно! Руку ликтора остановили, и сделал это не кто иной, как префект Риер-Де Гай Виниций. В полном доспехе, в высоком шлеме – и командиры стражи позади. Феликс был совершенно прав, когда говорил, что первым делом враги попробуют запугать Сенат, и даже советовал Касту не сопротивляться, если того начнут бить. «Лучше сделай вид, будто тебя убили, благородный, и тогда их не спасет ничто», – так говорил Доно.

– О, наш блистательный префект! – возликовал Вителлий. Он не боялся, и Данет представил себе, каким торжеством и предвкушением сейчас горят синие глаза аристократа – Касты все одинаковы, им лишь бы подраться! А еще лучше – подраться, зная о том, что спину надежно прикрывают летусы. – Решил выставить свою кандидатуру на пост принцепса? Тебе не хватит завитков!

Худородный Виниций даже ухом не повел – продолжал молча взирать на человека в белой тоге. Такой грозный в своем железе... но остеру была прекрасно известна древняя поговорка: тога защищает лучше щита. Не может быть, чтобы неприкосновенность сенаторов оказалась попранной! Только император может казнить белотогих, предварительно лишив их чести и привилегий. Даже Диокт не рискнул поднять руку на государственных мужей, он лишь застращал их, и они возложили венец на голову Мартиаса... Виниций сделал небрежный жест, точно позволяя Касту продолжать, и поклонился залу. Юний отменно вышколил любовника дочери, сомневаться не приходится! С того времени, как Гай надел бляху префекта, Данет прилагал огромные усилия, чтобы переманить хозяина города на свою сторону, но потерпел поражение. Всегдашняя беда с теми, кто предпочитает женщин. Армида, хм, Мартиас, держала крепче любых посулов.

– Я продолжаю, – Вителлий склонил голову, отчего голос сделался еще ниже и звучней. Приходилось признать: из стервеца выйдет отличный принцепс, пожалуй, лучший за многие годы! Каст отменный оратор, умеет владеть и толпой, и главное – самим собой; да к тому же не настолько честолюбив, чтобы помешать императору... Корину. Славьтесь, духи песка... если Каст получит должность, он может прямо сегодня заявить о свержении Кладия.

– Я не стану мучить вас длинными речами, гордые ривы! Мой дед Гай Каст полагался на меч, мой предок Диокт Мартиас полагался на меч, слово и закон! Ныне я предлагаю вам возродить принципы, кои поставили державу нашу над всеми народами, населяющими землю! Меч – и будут варвары повержены в прах легионами Донателла Корина. Слово – и будете вы говорить отныне в стенах сих лишь правду. Закон – и низвергнутся в бездну лживые и преступные.

– Шараф, – Мать-Природа, да он же заслушался! Магия слова... сама жизнь и воля, облеченная в звуки некогда чужой речи... остер из Архии давно говорит на языке ривов куда складнее и быстрее, чем на родном. Сам не заметил, как даже мысли облеклись теми же словами, какими думает Доно. – Куда провалился Амалу?

Комм лишь пожал плечами. Кадмиец стоял у стены и, казалось, весь превратился в слух.

– Тоже Кастом любуешься? – поддразнил Данет, но Шараф качнул черноволосой головой:

– Сенар, я слышал... в ложу Домециана кто-то вошел. Проверить? – Выкинуть излюбленный трюк, а именно – постучаться в дверь, чтобы заглянуть внутрь?.. Сегодня такую «шутку» могут не понять.

– Проверять не стоит. Подождем, – сам Данет ничего не слышал, но выйдет же когда-нибудь посетитель? Проклятье, он же сам завел правило: с ним всегда должны быть двое охранников, а сегодня пришлось расставить прочих в галерее... будь Амалу здесь, не пришлось бы гадать, кого нелегкая принесла к Юнию.

– Донателл Корин и я, как будущий принцепс, предлагаем вам, гордые ривы, защиту и справедливость! – в Сенате всегда холодно, потому Каст ежится... почти незаметно повел плечами, точно стараясь закрыться от сотен глаз. Немыслимо – Вителлий обожает, когда на него глазеют, что же его напугало? Стук распахнувшейся двери будто дал жгуту хорошего пинка: сила взревела в нем, и на краткий миг Данет почти ничего не видел и не слышал. Опасность! Люди слепы и глупы, говорил ему серокожий, они не умеют понимать... Амалу и Луциан, и глаза у Валера такие, точно случился пожар – но случился сто лет назад, а ныне остался лишь пепел на руинах...

– Данет, заговор в Лонге провалился, – аристократ, верно, бежал по лестнице бегом, потому дыхание сбилось. – Мой человек привез донесение только что: Илларий жив, ему удалось спастись от убийц. Переворот в Гестии не удался. Теперь, скорее всего, в столицу Предречной уже прибыли люди Астигата, они перетряхнут город... – Луциан глотнул из протянутого Шарафом кубка и закончил: – Думаю, Друз попробует еще раз. Кстати, знаешь, отчего Каст не отвечал на наши письма? Протектор был на грани смерти, теперь ему лучше.

– Считаешь, теперь Друз попробует напасть открыто? 

Стратег взбунтуется, разошлет приказы преданным ему легионам и двинет их на Гестию, а сам, силами остающихся в империи войск, попробует остановить Доно и армию Сфелы? Валер пожал плечами – в полумраке ложи его лицо казалось застывшим, неживым:

– Быть может, союз Лонги сам начнет войну? Я в этом не убежден, но Астигат и Каст всегда отличались бескрайней самоуверенностью...

Данет кивнул и сделал Луциану знак молчать. Именно об этом говорил Донателл: нужно добиться совместного и слаженного выступления против злейших – и главное, общих! – врагов. Провинция Тринолита – вот где случатся первые сражения новой войны. Карвиры возьмут на себя северную группу легионов Друза, а Донателл займется южной... если удастся договориться. Феликс абсолютно прав, нужно ехать в Лонгу немедленно, едва он узнает результаты сегодняшнего заседания. Но в городе останется прожорливая бездна и... Юний Домециан! Оставив за спиной враждебную, полную скрытой мерзости столицу, Корин не добьется победы.

– Сенар! Друз требует слова, – повинуясь жесту Шарафа, вольноотпущенник и аристократ обернулись к трибунам. Брат императрицы встал рядом с Виницием и поднял руку, но Вителлий, не обращая внимания на знак, продолжал говорить.

– Формально Друз может получить слово лишь с согласия глав фракций, – пробормотал Луциан таким тоном, будто говорил о покупке нового раба. – Каст не согласится... а что там с Кассием и Циммой, тебе лучше знать.

– Вот те гарантии и привилегии, кои я и стратег Корин обещаем вам: каждый, голосовавший за избрание мое принцепсом Риер-Де, получит особый знак отличия и войдет в число друзей наших. Этим храбрым и порядочным людям будет оказана честь решать судьбу империи, помните об этом, гордые ривы! – Они долго обдумывали каждый пункт речи Каста. Сейчас Вителлий открытым текстом сообщил сенаторам, что противники Корина потеряют свои тоги и привилегии. Глухой ропот прошел по трибунам – они понимали... понимали ли в полной мере? – Также особо отличившиеся получат земельные наделы...

– Подкуп! Гордые ривы, неужели вы не слышите?! – львиный рык, не иначе! Друз встал впереди префекта города, простер руку к трибуне, на которой стоял Вителлий, таким жестом, точно держал меч: – Они угрожают и покупают! Шайка воров и изменников! Не слушайте его, гордые ривы!

Каст пожал плечами, выпрямился во весь свой немалый рост и рявкнул:

– Подкуп, благородный Онлий? Отечество наше в опасности, прошло время для игры словами! Те, кто вместе со мной и другом моим Феликсом избавят империю от беды, станут править Риер-Де – вот мое честное слово! Что можешь ты противопоставить силе? Ты даже говорить здесь без моего позволения не имеешь права, так что замолчи...

– Он будет говорить по моему позволению, – префект Виниций положил руку на меч, – попробуешь помешать? Твое белое одеяние куплено чужеземной шлюхой, я не приемлю фальшивого сенатора!

Сенат молчал. Данет знал, о чем думают белотогие: треть, уже заинтересованная в победе «своей» стороны, прикидывает, что выиграет и проиграет в открытой драке, остальные лишь ждут развязки, чтобы спрятаться за спину сильного. Минута прошла в тишине, и наконец голос Каста – уверенный и по-прежнему насмешливый – вспорол ее, точно кинжалом:

– Слышали, гордые ривы? Этот негодяй даже не ссылается на приказ господина своего и повелителя! Люди, не верьте ему! В сей грозный час император Кладий целиком и полностью одобряет наши действия! 

Данет пробормотал короткую мольбу духам песка и еще крепче вцепился в перила ледяными руками. Император, скорее всего, и понятия не имел о творящемся в его столице... дрых на своем роскошном ложе, теряя последние крохи власти. Власти, которой у него никогда не было! Лишь для тебя, ничтожного раба, и для таких же несчастных Кладий был смертельной угрозой, а «гордые ривы» только терпели ничтожество в венце, потому что он не мешал им поступать по-своему и наживаться как угодно. Златоволосый человек с жестокими глазами, что сидит в соседней ложе, – вот кто сейчас теряет свою власть!

– Народ за нас! Выйдите на улицы, гордые ривы, и послушайте, что говорят люди! – Каст, несмотря на прямую угрозу, продолжал говорить. Да-да, выйдите на улицы, послушайте тех, кому в течение года внушали, какие милости посыпятся на них, когда к власти придет Донателл! И Сенат слушал, слушал... вот над головой Данета, в гостевых ложах раздался вопль:

– Слава! Слава стратегу Феликсу! Слава принцепсу Касту! – И стража не шевельнулась, чтобы вывести поправшего древний закон из зала. А человек продолжал кричать, и вскоре в ложе партии плебеев поднялся какой-то молодой сенатор. Вскинул руки над головой и выкрикнул в унисон:

– Слава Феликсу! Слава Касту! Голосование, гордые ривы! – с этим сенатором Вителлий договаривался лично, просто замечательно! На миг Данет представил, что почти год назад он поставил бы не на слабака Камила Вестариана, а на Вителлия... конечно, это было невозможно, ибо ни тогда, ни сейчас Каст не внушал ему доверия, но как бы повернулась в таком случае его собственная судьба? Остер оглянулся: кадмийцы застыли за его спиной – спокойные и собранные, как всегда... но у Шарафа горели глаза, а губы Мали подрагивали в улыбке. Один Луциан продолжал сидеть в кресле, равнодушно перекатывая пустой кубок на колене.

– Вы слушаете преступников, гордые ривы! – Друз никогда не сдастся, никогда. – Пока вы внимаете их лживым речам, войско изменника подходит к городу! Вы все окажетесь в заложниках у Везунчика и его безродной подстилки Ристана! Вы слышите?! Армия Сфелы в пятистах риерах отсюда! Бойтесь, гордые ривы! Бойтесь, ибо Везунчик никого не пощадит! Дома ваши будут разграблены, жены и дочери изнасилованы солдатами изменника, а сами вы окажетесь в цепях!

Хохот прервал его – это смеялся Вителлий. Итак, тайна перестала быть тайной... быть может, это к лучшему. Больше никто не сможет носить маски. Но следует дать Касту новый козырь.

– Луциан! Взойди на трибуну и передай донесение Вителлию, слышишь? Шепни на ухо: пусть он представит нападение на брата как преступление против законов империи. Друзу никто не давал права устраивать перевороты ... если они стараются запугать Сенат армией, мы запугаем белотогих наемниками! – у него горло сводило от напряжения, а Валер поднял на него пустые, сумрачные глаза. И не произнеся ни слова, встал и вышел из ложи. Закрыв за ним дверь, Шараф покачал головой:

– Сенар... я бы советовал тебе покинуть Сенат. Уехать, пока не поздно, – комм был серьезней жреца на обряде. – Безопасней переждать...

Данет лишь отмахнулся. Он никуда не поедет, что за чушь? Остер вновь вцепился в перила, и тут Амалу громко шепнул:

– Дверь открылась, сенар! – Ему не надо было пояснять, какая именно дверь. Сейчас он сам увидит, что за человек сидел у Домециана! Данет отстранил молодого кадмийца и, прежде чем коммы успели ему помешать, выскочил в галерею. Совершенно незнакомый человек стоял рядом с Юнием, по виду – бывший военный или что-то вроде... высокий, широкий в плечах, глаза убийцы... Домециан запахнул плащ, сделал знак охране. Неужели намерен уехать?! Понял, что они с Друзом проиграли и Каст будет избран, или что-то придумал? Данет заступил врагу дорогу, вскинул голову, заглянул в угрюмые темные глаза:

– Куда ты собрался, Юний?  – В прежние времена Домециан одним толчком убрал бы помеху со своего пути, но сейчас имперец отчего-то просто разглядывал его. За спиной Данет слышал негромкий голос Луциана – аристократ добрался до трибуны... потом торжествующий ответ Вителлия и выкрики. Проклятье! Ему все еще нужен нар, отрава все еще в крови, и потому он не слышит, не понимает, а голова гудит, точно колокол. – Не хочешь видеть, как Друз проиграет?

Широкая ладонь легла ему на подбородок, а выскочившие следом коммы замерли, точно пастушьи псы, учуявшие волка. Все верно – Юнию стоит лишь рывком притянуть его к себе, выхватить кинжал и... один удар, и все будет кончено. Но враг лишь погладил его по пылающей скуле:

– Мой милый мальчик... такой красивый. Что ж, Данет, в миг предвкушения победы помни: такие, как мы с тобой, никогда не смогут ею насладиться. Не воображай, будто покорил своего всесильного возлюбленного... ха, ласки императора дорого стоят... А ты просто глуп, раз не выучил урока! С дороги! – легкий толчок в грудь, и Домециан прошел мимо, а следом – его ручной убийца. Данет медленно отступил к стене. Он ни на миг не верил, что Домециан сдался, но вдруг понял, совершенно ясно понял одну вещь. Юний тысячу раз прав, называя его глупцом! Нет, нет и не было никакой связи между Домецианом и Друзом, оба они хотят разного, потому враг и ушел сейчас, бросив соратника. Разные цели, разные дороги, разная судьба – стратег-аристократ и императорский любовник просто не смогли договориться, а они с Феликсом не поняли, не просчитали... Сейчас Юний бросил Друза на произвол судьбы и пошел спасть то, что еще осталось? Или это ловушка?

– Амалу! – Комм стоял перед ним – живое воплощение поддержки, такой теплой и привычной, что расстаться с Мали казалось немыслимым. – Беги в ложу Феликса и скажи ему, что Домециан уехал из Сената; мне кажется это опасным.

Кадмиец покачал головой, склонился к Данету и прошептал:

– Сенар, оглянись! Здесь полно врагов, все галереи забиты стражей Виниция и одни Инсаар знают кем еще. На площади толпа... я никуда не пойду! Останусь с тобой. – В ближайшей галерее и впрямь яблоку негде было упасть, так плотно стояли вооруженные люди: стражники, летусы, какие-то проходимцы. Но Феликс должен знать, а за несколько минут ничего не случится. Остер с силой толкнул Амалу и рявкнул:

– Ступай! И возвращайся скорее.

Мали сверкнул на него глазами, но ушел, хвала Матери-Природе! Данет вернулся в ложу, заставил себя сесть в кресло – на трибунах стоял такой крик, что он почти ничего не мог разобрать. Но вот рык Друза разорвал общий гомон:

– Убийца всегда кричит громче всех о страхе перед кровью! Я не желал смерти Илларию Касту, всего лишь хотел вернуть Лонгу империи... Вителлий, лживая тварь, заткнись! С каких пор тебя волнует судьба брата?! – стратег по-прежнему стоял рядом с префектом; а Каст и Луциан – на трибуне в центре зала. Но в стенах Сената что-то изменилось, вот только Данет не мог понять, что именно... воздух стал еще холоднее, или это жгут душит его, отбирая тепло? Сенаторы уже просто орали с мест, никто не спрашивал слова, а сверху захлебывались воплями нанятые «крикуны»:

– Да здравствует Онлий Друз! Смерть Везунчику!

– Слава Феликсу! Слава Касту!

– Проклятье Ристану! Сдохни, рыжая шлюха!

– Аве, фламма аморе![55]

Остер прижал ладони к ушам, зажмурился. Почему, во имя Быстроразящих, почему ему так плохо?! Будто короткая перепалка с Юнием отобрала силу, а страх все нарастал...

– Смерть! Смерть! – кто это орет, кто?! Как они еще сами слышат, что кричат?

– Требую голосования! – Вителлий даже слегка присел от натуги, стараясь перекрыть общий оглушительный гомон. – Голосование, гордые ривы! Кого вы хотите видеть принцепсом?! Друз! Ты даже не сенатор, убирайся! Виниций! Я даю тебе последнюю возможность сохранить свою должность! Выведи преступника из зала и посади в тюрьму! Друз хотел убить брата моего! Голосование!

– Заткнись, подкупленная шавка! – Друз яростно дергал рукоять меча. – В час угрозы отечеству нашему я объявляю принцепсом племянника моего Аврелия Парку Мартиаса! Он один имеет право говорить от имени императора! Император Кладий стар и немощен, но есть законный наследник – Аврелий! Гордые ривы! Склоните головы пред законом, не слушайте убийц! Армия Феликса идет сюда, вы все умрете! Голосование!

– Голосование: Каст против Парки?! – Цимма, глава партии плебеев, встал в своей ложе. – Кто такой этот Парка?! Я такого не знаю и не желаю знать! Это тайный сговор, гордые ривы, не слушайте их! Каст – принцепс Риер-Де! К духам зла голосование!

– Не желаю слушать лгунов! – седой сенатор партии военных скинул с себя руку Кассия и тоже поднялся. – Голосую за Аврелия Мартиаса! Друз! Веди нас к победам! Смерть изменникам!

В ложе партии военных вдруг ярко сверкнуло железо. Шараф, совершенно забывшись, что есть силы сжал плечи Данета. Большое тело в белой тоге перелетело через перила и грузно ударилось о плиты. Кто?! Кого там убили? Кровь на плитах, вой в ушах, и жгут рвет из него жилы... Сатурнин? Он! Его черные с проседью волосы, теперь испачканные кровью. В ложе встал Феликс – такой беззащитный без доспехов... Доно, беги! Отдай приказ и беги! Но Везунчик засмеялся – Данет ясно видел, как тот улыбается и смеется:

– Вы первыми пролили кровь, и вы умрете! Взять их! Тинто, Уверус, Муний! – Командиры летусов... сейчас начнется резня! – Слушать меня, Сенат! Голосование считаю состоявшимся, всем понятно? Вителлий Каст избран принцепсом империи Риер-Де! – Феликс стоял на трибуне, вокруг него ширилась пустота; а Шараф хрипел куда-то в шею Данету:

– Нужно уходить! Сенар, вставай, вставай! 

Но остер не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. Жгут хотел, чтобы его хозяин остался здесь, рвался жрать, жрать, жрать... Вы жрете друг друга, зачем? Серокожий, ты так наивен! Мы хотим жить, потому враги наши умрут, только и всего. И ты это знаешь, иначе не пришел бы ко мне! Потому что я илгу и хочу жить, и я сожру Пустоту!

– Стража! – Виниций обнажил меч и шагнул к трибуне; к нему уже бежали летусы, но префект пер вперед, прямо на Каста и Луциана. – Казнить изменников!

– Сенар! – в дверь ложи колотили – отчаянно, жутко, но страх давно сдох, еще на архийском рынке рабов. Данет встал, снял кинжал с пояса и шагнул к двери. – Сенар, это Белор! Нужно уходить немедля, – лицо комма было испачкано кровью. Яркая струйка текла по щеке за кожаный отворот доспехов. Данет выглянул в галерею: у входа в нее стояли кадмийцы с обнаженными мечами в руках.

– Кто напал на вас? 

Белор перевел дух и четко ответил:

– Люди префекта города. Мы остановили отряд, но их намного больше... еще можно выбраться на улицу, сенар, и уйти черным ходом через Сестрицын спуск.[56] Форум для тебя закрыт – там толпа, неизвестно, чего она хочет.

Принять решение было просто, о, очень просто!

– Пока заседание не кончится, я никуда не пойду, – Данет, поколебавшись, не стал вкладывать кинжал в ножны, лишь слегка повернул острие. – Шараф, проводите меня в ложу военной партии.

Он был уверен, что Феликс не упустит последнюю, вероятно, возможность навязать всем недовольным, но пока открыто не выступившим, свою волю. Последнюю перед войной... потому заседание продолжится до тех пор, пока обе стороны не истребят друг друга или не победит одна из них. Треск, звон железа, крики и низкий гул – вот и все, что слышно в галерее… В зале идет бойня? Коммы привычно окружили его, и, ступая на алые ковры в тускло освященных галереях, Данет ясно отдавал себе отчет: он торопится навстречу смерти и не жалеет об этом. Впервые для него не было одних только собственных дел и личной судьбы... а за общее предприятие дерутся в тысячу крат отчаянней! В паре поворотов от входа в ложу партии военных шел бой – беспощадный звон клинков, встретивших отпор, ругательства и хрипы... знакомый голос окликнул Шарафа. Марк Лотус? Шлема на голове помощника Феликса уже не было, мокрые пряди прилипли ко лбу, но Данет мигом узнал парня и движением руки приказал коммам идти на помощь. Шарафа пришлось толкнуть в спину, а сам остер прижался к стене – он проберется в ложу Доно, даже если ему придется лезть по трупам. Пришлось довольно скоро – один из стражников префекта рухнул ему прямо под ноги, второй обернулся посмотреть, что сталось с товарищем, и увидел Данета... В глазах воина лишь на миг мелькнул вопрос – прихвостень соображал, может ли он напасть на вольноотпущенника Ристана, и этого мига хватило. Данет пригнулся – именно так, как учил его Шараф, – ударил кинжалом в не защищенный доспехами низ живота. Рука заныла, и остер благословил тонкие серебряные наручни на своих запястьях. Сделать еще три-четыре шага ему помогли Белор и Каи, закрыв щитами от мечей, но стоило схватиться за ручку с головой льва, как что-то сильно ударило в спину... и тут дверь распахнулась. Кто-то высокий втянул его внутрь, и громовой рев оглушил на долю мгновения:

– Суки шелудивые! Прочь отсюда! 

Завороженно, как за ритуалом служения Неутомимым в далекой юности, Данет наблюдал за тем, что умеет проделывать с гладием сенатор Кассий. Удары сыпались один за другим, заставляя стражников отступать... ветеран всегда остается ветераном, верно!

– Данет! Проклятье! – Феликс схватил его за плечи, тут же отняв руки. – Кровь? Я послал тебе навстречу отряд... был уверен, что ты не уйдешь... сядь!

– Нет, дай мне посмотреть, – остер шагнул к перилам, глянул вниз, в центр зала, и прижал ладонь к губам. Шараф сказал: все это случилось по его воле. Если так, он до конца дней по уши в крови! Внизу дрались без пощады, насмерть, и в первый миг Данет сумел разглядеть лишь командующего боем Друза – тот так и остался стоять на трибуне, а Гай Виниций вовсю орудовал широким лезвием в самой гуще схватки. Потом остер увидел Луциана и Вителлия и, не тратя времени, обернулся к Феликсу:

– Их вытащат оттуда? 

Донателл кивнул. Лицо его было спокойным, лишь капельки испарины выступили на висках.

– Все идет, как задумано. Заседание пока не закончилось, – стратег сухо, издевательски усмехнулся. – Если они желают голосования на трупах, они его получат. У моих людей приказ: защищать принцепса и всех, кто с ним, не бойся за своего Валера. Данет, тебя нужно перевязать.

Остер послушно опустился на лежанку, а раб стратега кинулся к нему и засуетился, разрывая на себе тунику... как сквозь сон Данет слышал уверенные слова:

– Пока у нас есть преимущество, но мы должны убраться из Сената как можно быстрее, – чудовищный удар в дверь прервал Феликса, стратег чуть поморщился и продолжал: – Стража оцепила здание, Друз, я уверен в этом, отдал приказ своим легионам в столице. Не успеем отступить – окажемся в западне. До подхода летусов, имею в виду... не пугайся так. Дани, у тебя есть дом в Среднем городе? – ладонь опустилась на локоть, придерживая, успокаивая, когда Данет невольно зашипел от боли. О чем говорит Доно? Дом в Среднем городе? Конечно, есть, только...

– Ты думаешь, что...– он не находил слов! Без сомнения, лишь напряжение последних дней не давало ему понять. – Считаешь, нас отрежут от Сената и обоих дворцов? Знаешь ли, благородный, такое разбудит даже Кладия! Он не позволит, чтобы его столицу делили, и вмешается...

– Уверен, Домециан совершенно не зря удрал, и Кладий уже приказал уничтожить мятежников, – Феликс отошел от него и перегнулся через перила. – Тебе лучше знать, насколько такой приказ принадлежит императорскому разуму и устам... Муний! Вторую когорту – к главному входу!

У военных премерзкая привычка орать, точно на рынке. Данет уже привычно заткнул уши и, отпихнув раба, встал рядом со стратегом как раз вовремя, чтобы увидеть, как Вителлий Каст, улегшись на ограждение животом, колотит какого-то стражника по обнаженной голове куском дерева, верно, выломанным из трибуны. И вот командир летусов по имени... вроде бы, Ноний, добрался до трибуны и, ударом ноги сбив на алый ковер какого-то бедолагу, протянул Касту руку. Но казалось, прошли столетия, прежде чем потомок Диокта отвлекся от своего увлекательного занятия... ривы рождаются со злобой в крови, этого не изменить. Увидев, что Вителлия и Луциана под охраной ведут через зал, Данет слабо выдохнул:

– Мы победили? – Вместо ответа Феликс ткнул рукой в противоположный конец зала, где исчезли потрепанные доспехи Друза и несколько белых тог... Вот она – война ривов против ривов, но первый бой Друз проиграл. Стукнула дверь, и в ложу ввалился какой-то человек в доспехе – перемазанное кровью и грязью лицо казалось странно знакомым. Следом вошли Кассий, Шараф, Амалу и двое летусов. Коммы устало вытирали руки о кожаные штаны, а сенатор выглядел довольным – по правде говоря, таким молодым и оживленным вечно хмурого Кассия Данет еще не видел. Знакомый незнакомец прижал кулак к плечу, потом – к бедру и выпалил:

– Третий резервный легион с тобой, благородный Феликс! Рады служить! – Доно так пристально вглядывался в воина, что Данет заподозрил измену и осторожно положил руку на рукоять кинжала. Сегодня может произойти все что угодно! Но Донателл лишь хлопнул легионера по плечу и спросил отрывисто:

– Имя? Должность?

– Тит Дарфий, помощник командира легиона, благородный! – о, ну зачем же так орать? – Со мной пока лишь три сотни, остальные выступили из лагеря и к вечеру будут здесь. Перед отъездом я слыхал, будто часть Четвертого желает принести присягу тебе...

– Пока вы принесете ее принцепсу, – Доно улыбался, – коего обязаны будете охранять ценой жизни. Ты понял, Тит Дарфий? Ценой жизни!

По выражению лица Тита Дарфия было ясно: он понятия не имеет, о ком идет речь, тем не менее легионер вновь повторил военное приветствие и застыл столбом. Совесть раба заменяют приказы хозяина, совесть легионера подчиняется воле командира, а совестью, душой и жизнью Данета Ристана стал Донателл Корин?

– Мы уже празднуем? – голос вошедшего Каста был полон пьяной, жестокой радости. – Где же мой кубок?

Вителлий тоже как будто помолодел, синие глаза ярко блестели на бледном лице, и странная мысль пришла в голову. Неужели... неужели они смогли выиграть первый бой вполне закономерно: потому что хотели одного и того же, а вот враги – разного и предали друг друга? Юний бросил Друза и сбежал... Первое, что нужно будет сделать после возвращения в город – попытаться вызнать, из-за чего поссорились их противники и была ль размолвка на самом деле? Мог ли причиной стать Аврелий Парка и та роль, кою дядя и Домециан отводили ему? Амалу подвинул Вителлию и Луциану кресла, но Каст не стал садиться, а вот Валер тяжело опустился на сидение. Вид у Луциана был такой, точно он побывал на невероятно скучном приеме, и только испачканная кровью туника напоминала об отгремевшем бое.

– Не пристало принцепсу Риер-Де прежде всех забот печься о выпивке, Вителлий, – насмешливо укорил Феликс. – По закону и обычаю принцепса венчают золотом в присутствии отцов-сенаторов и повелителя Всеобщей Меры... так, Луциан?

Валер медленно кивнул, разлепил запекшиеся губы. Ну да, в отцах-сенаторах недостатка нет – вон их сколько мертвыми валяется в зале! Человек двадцать, не меньше, и несколько десятков белотогих неприкаянно бродили в ложах. А заседание еще не закончилось, и в руке Каст сжимал большой бронзовый молоток.

– Знаешь, Кассий, даже когда ты предрекал мне смерть от тупости и лени и отвешивал подзатыльники, я знал: меня ждет великая судьба, – Вителлий осклабился, потом подтянул повыше белую тогу и без лишних слов опустился на колени перед Донателлом. – Нужно спросить для порядка: не против ли кто из отцов-сенаторов моего избрания на столь высокий пост?

Мрачная шутка не вызвала смешков – оставшиеся в живых сенаторы молчали, и даже воины внизу и в галереях примолкли, перестав обшаривать мертвых и раненых. Феликс снял с себя золотую цепь, шагнул к коленопреклоненному Касту и медленно произнес:

– Венцом мы не запаслись, сойдет и это... ты помнишь присягу? 

Вителлий облизал губы и кивнул. В жутковатой тишине его слова звучали как бред, сродни тому, что Данет выслушивал в императорской опочивальне:

– Клянусь... во благо Всеобщей Меры, Вечной и Неизменной! Клянусь... именем императора вершить закон! Клянусь... во имя моих великих предков! Клянусь... до тех пор, пока жизнь не покинет меня или Сенат не решит иначе... Клянусь!

Данет отвернулся, сжал ладони на коленях. Он не видел – скорее чувствовал, как руки его любовника венчают Вителлия золотой цепью. Только император имеет право на этот древний жест, император Риер-Де... и сегодня Доно впервые утвердил свои права открыто.

– Принцепс Риер-Де избран! Гордые ривы, склоните головы! – неизвестно откуда взявшийся Цимма кулаком ударил по и без того разбитой двери, и все повторили, даже коммы, даже безучастный Луциан. Вителлий поднялся на ноги, поправил цепь на стриженой голове и торжествующе, на весь полный смертью, кровью и победой зал, заорал:

– Именем народа и Сената я, принцепс Вителлий из рода Кастов, объявляю императора Кладия низложенным! Да здравствует император Донателл! Да живет в веках Всеобщая Мера!

****

Тот, кого только что провозгласили императором, должен выглядеть веселее и, уж конечно, не дергать так своего любовника за руку. После того как Вителлий ударил бронзовым молотком по кубку в ложе военной партии, объявив о закрытии заседания, и оба отряда разделились, Феликс ни на шаг не отпускал Данета от себя. Вот и перед очередным поворотом лишь крепче сжал его локоть и пробормотал тихо:

– Лучше б я отправил тебя с Кастом, да только никогда не угадаешь. – Охрана впереди и позади Доно не успокаивала: им еще предстояло выбраться из Сената и отступить за реку. Каста вместе с другими сенаторами и Луцианом стратег отправил к Сестрицыному спуску, решив, что самому будет правильнее пробиться прямиком через главный вход. Враги не ждут от нас такой наглости, уверяли командиры, и Доно послушал. У Тая соберутся основные силы летусов, туда же подойдет и Третий легион, но пока они здесь –  точно в западне. Шедший впереди воин вдруг остановился, поднял руку. Засада?!

– Там кто-то есть! – Свет впереди погас – невидимая рука сбила факел со стены, и в тусклой последней вспышке остер увидел, как предупредивший об опасности рухнул наземь. Феликс дернул Данета за тунику и толкнул к стене:

– Шараф! Головой за него!.. Вернитесь назад и попробуйте выбраться! 

Что-то свистнуло у лица, ударило рядом. Безумно хотелось свалиться на пол, но Шараф просто-напросто распластался на нем, закрывая собой. Свет взвился к потолку – убитый или раненый выронил факел, впереди завязалась схватка, а позади из полумрака выступили темные фигуры. Данет тут же узнал одного из нападавших, и сердце замерло. Глупо было ждать, что Домециан сдастся! Этот убийца был в ложе Юния, а сейчас держал в руке меч. Бежать некуда, они заперты здесь... свист раздался вновь – лучники? Кто-то орал в темноте, звенело железо, а смерть сжимала кольцо.

– Сенар! Уходи! – Амалу и Белор на краткий миг своими мечами проложили ему дорогу, Шараф потянул его за руку, но стрела вошла Белору в горло, и путь был отрезан. Я не крыса, не побегу! Должно быть, убийцы Юния не ожидали от рыжей подстилки того, что он сделал, ха! Толкнув Шарафа в плечо, Данет развернулся и бросился назад в галерею – к Феликсу, а убийцы кинулись за ним. Раз! Стреляйте теперь в своих! Высоченный наемник хлопнулся на пол со стрелой в брюхе, а Данет прижался спиной к стене – он видел Феликса, видел блеск его оружия... вот только до Доно еще шагов десять, и этот путь не одолеть... но прежде чем добраться до стратега, врагам придется убить рыжую шлюху! Двое или трое убийц кинулись к нему. Шараф раскинул руки, обернулся на миг:

– Беги сейчас! Быстрее! – Так не было и в самых жутких снах, ведь кошмары милосердны – они показывают человеку его смерть так медленно, как плывут по небу облака. Удар, еще один, поворот... от четверых разом Шараф не отобьется! Данет сделал шаг вбок и метнул кинжал – он остался безоружным, но дал кадмийцу передышку... только она не спасла Шарафа. Глядя, как падает, захлебываясь кровью, тот, кто был ему больше, чем телохранителем, больше, чем другом, Данет медленно досчитал до трех. И едва тело комма тяжело осело на ковер, шагнул вперед. Ему плевать, есть ли в убийцах Юния Пустота, плевать... ярость колотила в виски, гнула его к полу... не разбирающая, где свои и где чужие, первобытная ненависть – так дрались люди, когда мир был юным!

– Данет! Где ты?! Данет?! – Доно звал его; но остер не слышал. Тени метались перед ним, жгут рвал тело, рот наполнился слюной, и Данет рухнул на колени. Тот, с кем говорил Юний в своей ложе, бросился к нему и схватил за тунику – в яростном свете полыхающих ковров и драпировок лицо убийцы казалось серым. Подыхаешь, мразь? У меня слабые руки, но твоя шея все равно слабее! Душит не человек, но жгут, а пальцы на горле – всего лишь дань людской манере убивать. Глаза убийцы выкатились из орбит, он колотил ногами об пол... сдохни, вот так! Сдохни! Остер разжал хватку, перекатился через труп – скольких прикончил убийца, притаившийся в его нутре? Пятерых, шестерых? Амалу, Каи и Ритас дрались с остальными – клинки то вспыхивали, то гасли, и наконец Амалу заорал:

– Путь свободен! Благородный Феликс, путь свободен! – оставалось лишь обхватить кадмийца за шею. Вслушиваясь в слова команд и звон мечей позади себя, Данет думал:  это был лишь первый день. Всего лишь первый.

Пронзительный и беспощадный свет весеннего дня слепил глаза, а у ступеней застыла толпа – не пройти, даже с лестницы не спуститься. Не воины, всего лишь простонародье, но такое скопище могло натворить бед. Из ложи военной партии каких-то полчаса назад вышел отряд человек в тридцать – на площадь перед Сенатом выбралось всего девятеро. Юний едва не покончил с войной разом... по разорванному рукаву Феликса текла кровь, и Данета запоздало затрясло. Вот почему Домециан бежал, а ты тупица, тупица! Нужно было сразу заставить Доно уехать из Сената, не ждать ловушки! Толпа внизу глухо гудела. Дадут ли им пройти?

– Аве, фламма аморе! – высокий мужик с всклоченными патлами, в грязной одежде угольщика вскинул вверх руки. – Даруй нам жизнь и достаток! Любовь может все!

– Народ тебя любит, Дани, – сколько должно быть силы в человеке, чтобы так улыбаться даже сейчас?! – Махни им рукой.

– Аве, фламма аморе!

Правит миром Любовь!

Все ей подвластно, и должно склониться

Пред неизменной и вечной

И железу, и бронзе,

И смерти!

Аве, фламма аморе![57]

Безумцы! Они поют о Любви... да Квинт Иварийский скончался б на месте, услыхав, как коверкают его бессмертные строки, прославляя рыжую подстилку! Амалу шепнул ему на ухо:

– Не двигайся. Я понесу тебя, – и подхватил Данета на руки, помогая усесться на плечи. Голова кружилась, терзал подоспевший так не вовремя страх, а внизу волновалось море лиц. Раскрытые рты, горящие глаза... и они кричали... кричали и пели:

– Фламма аморе!

– Люби его крепче, Везунчик!

– Позволь поцеловать твою сандалию, фламма аморе!

– Слава императору Донателлу! Слава! Ты нас не забудь, Везунчик!

– Да защитит нас Любовь!

****

Лодка едва не билась о каменный берег. Тай, полноводный Тай уже принял сегодня первые жертвы – рядом у свай плавали трупы. Амалу и Каи сидели на веслах, на корме лодки замер Ритас с луком в руках.

– Поезжай в мой дом, понял? – Феликс прыгнул прямо в воду, перегнулся через борт, склонился над Данетом. Смоляной вихор лез стратегу в глаза. – Об этом береге к утру можно будет забыть. У тебя больше нет дома... пока нет, надеюсь, тебе это ясно?

– Не разговаривай со мной, как с учеником гимнасия, благородный, – как можно более кротко возразил остер. – Ты сможешь удержать берег до тех пор, пока наши люди не переберутся через реку? Если нет – я остаюсь с тобой.

– Смогу! – Феликс порывисто обнял его, не таясь, поцеловал прямо в губы. – Ты и твои коммы спасли нам всем жизнь сегодня. И ты нужен мне рядом, но еще нужнее – на том берегу! Мне пора, гляди, что делается на Вителлиевом мосту...

На Вителлиевом шел бой, и точно в подтверждение слов Корина, очередная жертва начавшейся бойни цеплялась за каменные перила, а человек в светло-желтой тунике летусов яростно колотил врага по пальцам. Вот руки разжались, и Тай принял убитого в ледяные объятия. Мост Андроника, мост Трех Сестер, Императорский и Туллиев уже были захвачены людьми Друза – и так будет до тех пор, пока Феликс не соберет свои войска. Сейчас нужно закрепиться в Среднем городе, не пустить врагов дальше... командир Третьего легиона уже получил приказ развернуться на том берегу Тая. Жаль, что каменные сваи не так-то просто выбить, затруднив переправу.

– Собери всех, – Донателлу подвели лошадь, и чуть оттолкнув Данета от себя, стратег выбрался из грязной воды, – Каста, Кассия, Цимму... кто там еще? Словом, собери и заставь эту проклятущую карусель вертеться...

– То есть тебе нужен свой Сенат в Среднем городе? – уточнил Данет, глядя, как его любовник садится в седло. – И где благородные будут заседать?

– Реши сам! До встречи, моя фламма аморе! – Топот копыт, плеск воды, далекий шум битвы. Реши сам? Ну что ж... но первым делом – не Сенат, а новый префект города – чтобы навел порядок! Наверняка в Среднем уже начались погромы, а уж что творится в Нижнем, в Виере и предместьях, лучше не думать! Впрочем, думать придется. Стоит связаться с преторианцем Тимием и узнать, что происходит в Саду Луны, что делает Юний. А еще вызывать глав купеческих гильдий и наобещать им золотые горы и полную безопасность, а еще...

– Туест дост! – ругань не помогла. Сделав коммам знак налечь на весла, остер хмуро смотрел на воду, потом вытащил из ворота плаща фибулу, раскрыл замок и ткнул острием в ладонь. Дождавшись, пока выступит алая капля, Данет опустил руку в серые мелкие волны и прошептал:

– Прости меня, Шараф. Я не могу сжечь твое тело, как подобает... пусть в Доме теней тебе будет хорошо, – ранку слегка щипало. Все верно, боль придет после и останется уже до погребального костра, ибо горе всегда отступает перед предстоящей дракой. Течение подхватило и понесло лодку – все дальше и дальше от Верхнего города, от прежней жизни, что сегодня кончилась навсегда. 

Глава пятая

Виера

Возле хибары Линуцы глотки рвали, да так, что пораспугали, должно, всех ворон в округе. Узкий спуск между серых и коричневых облупленных стен, чавкающая грязь под ногами, над головой мокрые тряпки, что бабы вывесили сушить, и луком несет нестерпимо… Виера! Ты дома, Мариан Раэл, дома. Стратор, сосед-писец родом из Остериума, как-то сказал ему мудреную поговорку – глуп был тогда, юнец еще, смысла не понял, а вот сейчас и думать не потребовалось. В одну воду дважды не ступишь, а ступишь – вода ядом обернется и сожжет тебе ноги, до язв выест. Чужим в родных кварталах все виделось, чужим и ненужным, и в груди что-то ныло – тяжело, неотступно. Баста! У аристократа своя дорога, у парня из Виеры – своя, и нечего им вместе делать! К тому ж забот полно и разделываться с ними надо быстро. Еще в доме Луциана Мариан надумал: наверняка «скотный двор» куда-нибудь съехал, после удавшегося побега только дурак на прежнем мест останется, а Домециан, Льют и Бо дураками не были. Шесть дней вокруг виллы златомордого ползал, покуда окончательно не убедился: убрались, гады, и увезли всех. Смотреть снаружи на свою тюрьму, где чуть не полгода просидел, было чудно. Мариан, облазив все закоулки, осмелел – стал крестьян расспрашивать. Чего ему теперь за себя бояться? Стыд и страх за рыжего жгли Мариана днем и ночью. Не выручишь Эвника – останется лишь ножом по горлу полоснуть… Беднота, что ютилась в деревне под холмом, ничего не знала о богатом соседе. Да и не удивительно! Сколько времени прошло с тех пор, как беглец окровавленными ступнями риеры считал? Провалялся в тепле и безопасности больше месяца, любовь себе выдумать успел, а рыжего там терзали.

Солнце вставало над Виерой, золотило ветхие крыши, заглядывало в сумрачные углы. Вот точно – в таких дырах только призраку императора Туллия и сидеть, жертву дожидаясь. Внизу продолжали орать… густой низкий рык Линуцы ни с чем не спутаешь! Мариан плотнее запахнул плащ: ребра и рука все еще ныли, и прилично так. Он знал, что ничего не мог сделать раньше, только-только вставать начал, но все едино – быстрее нужно было выбираться из дома Валера… подвел Эвника, подвел, скотина слабосильная! Толку сейчас думать, что еще декаду назад и из окна своей комнаты в особняке аристократа не вылез бы, сотни шагов не прошел? Рыжий жив, жив и дождется друга! Пока валялся у Луциана, успел придумать: вернется в Виеру, найдет Линуцу и отправит вора к матери и Постумию – на тот случай, если в Шестерке засада сидит. На месте златомордого Мариан бы так и поступил – рано или поздно беглец с родными свяжется, тут-то и брать его. А потом хотел подговорить Постумия стать приманкой… ведь крашеная шлюшка – «барашек», как есть «барашек»! Почему раньше таких вещей не видел? Без приманки можно сто лет искать «скотный двор», и не найдешь, а на «барашка» Бо и Льют клюнут… отправить Постумия гулять по людным местам – на площадях и рынках, а самим приглядывать. Есть же у этого Зенона Салюста деньги, чтобы Линуце и прочим парням заплатить? Вот сейчас он с Линуцей поговорит, про Постумия и родню скажет, а сам к Зенону пойдет.

В темном углу между кучей мусора и стеной что-то зашуршало, из-под ног выскочила здоровенная крыса, а за ней – тощий человечек в тряпье. Виера, мать ее, Виера… Знал бы Луциан – красивый, чистый, гордый – где его пленник полжизни провел, не усаживал бы за один стол, не смотрел бы так… так, будто в самом деле ему нравилось смотреть. Будь доволен, что можешь помнить, а на большее не зарься, дурак! Память твою никто не отнимет, нужно радоваться ей, как подарку!.. но от каждой мысли рыдать хочется, злые духи меня забери! Человечек догнал крысу, с утробным урчанием прижал ее к груди и поволок куда-то – должно быть, жарить… Мариан сплюнул, выругался и, огибая бочки для дождевой воды, двинулся к орущим парням.

– Засунь свои двадцать риров себе в зад! И поверни там как следует, может, семя спустишь! – Линуца – высоченный, со вздернутым широким носом, уже испитой мордой, в доспехе кожаном и с тесаком за поясом – надсаживаясь, наступал на какого-то мужика в короткой желтой тунике и доспехе с железными пластинами. – Вы свои дела решаете, нам свои решать надо! Что я скажу парням? Что добрый Везунчик отстегнул всего лишь двадцать «кругляшей»? Да меня всей толпой после этого…

– Хлеба и вина сколько скажете, –  спокойно возразил мужик в желтом, точно Линуцу и не слыхал, –  и вся добыча – ваша.

– А будет ли она, та добыча?! – вызверился вор, а прочие одобрительно заворчали. –  Свистишь ты сладко, да я твой свист не съем и не выпью.

Мариан такую манеру знал как свои пять пальцев. Орет и оскорблениями сыпет «майор»[58] Большого Хвоста только для порядку, а у самого глазки уж блестят масляно. Выгоду Линуца чуял, как собака – кость, да и вообще таких ловких, жадных и жестоких парней, как в Большом Хвосте, во всем городе нет. Мариан, если б не свернул с кривой дорожки, уже б сам «майором» стал, ведь начинали-то они с Линуцей вместе. Но в свои пятнадцать Мариан Раэл решил, что быть повешенным не жаждет, и принялся за торговлю, а ворюга дальше пошел – и вот теперь была у него своя свора… да за что ж они тут торгуются? И кто этот парень в желтом? Узкое хищное лицо казалось знакомым. Мариан накинул капюшон и встал за спинами. Толпа собралась человек в двадцать: пятеро «майоров» большехвостых, да двое с Малого Хвоста, и еще один с Охвостья, сынок Каду Кривого – варвара не то из Перунии, не то из самой Абилы, – смуглый и тощий, ну и рядовые ворюги-разбойнички – все ощетинились, поживу чуют. И зачем ты, спрашивается, старался-дергался, чтобы от такой судьбы сбежать? Все равно в дерьмо угодил, а для Луциана Валера не будет разницы – грабил ты кого на большой дороге или честно в лавке пахал да мешки таскал… и по правде говоря, разницы-то и нет. Голытьба, все едино… с несмываемой печатью Виеры на морде.

– Добычи будет столько, сколько сами возьмете, – осклабился волчара в желтой тунике. –  Нам важно, чтоб в Большом Хвосте чужаков не было. И слово мое последнее: двадцать риров каждому сейчас и двадцать – после дела.

Ого, да ведь этот вояка в недешевом доспехе не один сюда приехал! Чуть поодаль – между рыбной лавкой и веселым домом толстой Бальбы – шестеро в таких же туниках, вооруженные, а с ними приказчик со стилосом и дощечками для письма. Сама Бальба стояла на пороге и снисходительно так на Линуцу поглядывала. Старый приятель уже года три жил с хозяйкой шлюх как с женой, она ему и детей рожала, хоть и годилась Линуце в матери. Ну, а ворюга ее заведение охранял-старался. Линуца, точно лопатками взгляд женушки почуяв, обернулся на нее, нахмурился, потом зыркнул на волчару:

– Тридцать! Ни риром меньше, а после дела – по сорок и прощение всего, что натворим во славу императора Везунчика! – Чего?! Какого такого императора Везунчика? Лектиарий Тири, что караулил его в доме Луциана, рассказывал, будто военный префект Корин взял большую власть и собрал свой корпус чуть ли не из рабов да беглых, но чтоб император?.. Драпать отсюда нужно, да быстрее! Пока Мариан ползал на брюхе вокруг виллы Домециана, в городе невесть что произошло, и, не разобравшись, не следует в кашу лезть… но Эвник, Эвник! Рыжик снился Мариану чуть не каждую ночь – теплое дыхание в шею, ласковый, беззащитный…

– Я передам твои слова командиру моему, – качнул головой мужик в желтой тунике, и тут Мариан его узнал: старший охранник на Рыбном рынке! Мать-Природа Величайшая! Да ведь волчара этот – вольноотпущенник, варвар!.. Что ж, и впрямь Везунчик из самой дряни своих… как их там?.. летусов набрал? Ну, а если и набрал, то что? Какая разница между волчарой и чистокровным ривом Марианом Раэлом? Оба они «пустые», с пеленок обреченные на чужих людей спину гнуть и плетью поперек морды получать. Ни семьи, ни службы стоящей… интересно, а как платит Везунчик своим парням? Спросить бы… Ишь, а одет волчара и люди его хорошо, доспехи на совесть сделаны, хоть и полегче, чем у легионеров. Мечи за поясом, кинжалы «медвежьи»…

–  Передам, но знай, Линуца, что если чужаки начнут заправлять в Большом Хвосте, ты первый и ответишь, – волчара побуравил вора взглядом, потом зыркнул на остальных «майоров», повысил голос: – И вы все ответите – пред новым императором, законно провозглашенным. Как изменники будете в петле болтаться!

Линуца и остальные смолчали, а варвар повернулся к своим и приказал:

–  Воззвание зачти-ка еще раз, чтоб лучше доходило!

Один из одетых в желтое вояк вскинул походный горн и продудел в него трижды – всех крыс, верно, из подвалов выманил:

– Жители града Риер-Де, слушайте! Слушайте, и да будет услышано и понято вами! Ныне благородный Донателл Корин провозглашен принцепсом и Сенатом законным императором Риер-Де, да живет Всеобщая Мера вечно! Всякий, поднявший оружие на верных сторонников императора Донателла, суть изменник и преступник! Всякий, кто посягнет на порядок в столице нашей, повешен будет без разбирательства и суда! Слушайте, и да будет услышано и понято вами!

Ликтор – ну как есть же ликтор, с черной полоской на рукаве! – перевел дух и продолжил:

–  Всякий, кто пожелает разделить честь и славу с императором Донателлом, принести присягу Всеобщей Мере и служить ей как матери народов, может записаться в корпус летусов! Для сего дела должно быть не моложе пятнадцати годов и не старше пятидесяти! Вольноотпущенники, пришлые, имеющие долги и судебные тяжбы допускаются на общих основаниях! Жители града Риер-Де! Внимайте: жалованье, полное содержание – и император Донателл поведет вас к победам!

Ноги сами понесли Мариана к человеку с горном, и едва тот отнял дудку от губ, племянник лавочника вцепился ему в локоть. Провались все! Он всегда мечтал о военной службе, хоть спросить бы, узнать… на будущее.

– Любезный! А велико жалованье-то? Да платят ли его? – мужик посмотрел на него сердито, но ответил. Даже вежливо ответил, надо же!

–  Таким, как ты, хорошо платят – молодой, здоровый, –  летус тронул его за плечо, потом сжал пальцы выше локтя, ощупывая мускулы. – А если грамотный, да оружием владеешь, командиром можешь стать – это запросто! Люди Везунчику ох как нужны, давай сразу и запишем…

– Да сколько платят-то? – Мариан даже растерялся, и пришлось напомнить себе:  не за тем пришел в Большой Хвост, не за тем! Корпус, делишки собственные, жизнь сама – все потом! Не выручит Эвника, никогда отражение свое без омерзения видеть не сможет.

– Рядовому – тридцать в месяц, в походе, то бишь сейчас вот – сорок пять, – методично принялся перечислять летус, – десятнику – сорок пять, в походе – шестьдесят. Сотнику – шестьдесят, в походе…

– Хватит, хватит! – а почему б ему сотником не стать, он же грамотный, спасибо отцу, выучил! – А платят-то деньги? В армии водится не платить…

– Платят! – мужик глядел теперь одобрительно. –  Я б и сам не пошел, коли б не платили, а так вон уже приданое дочери скопил – с осени служу. Давай запишем тебя прям сейчас, и пойдешь с нами в казармы… люди до зарезу нужны!

–  Спасибо тебе, любезный, – Мариан вздохнул, хлопнул летуса по плечу и отступил –  время торопило; Линуца уже вовсю тискался со своей Бальбой. –  Сейчас не могу. Приду позже.

Как у него вырвалось обещание – и сам не понял! Про Донателла Везунчика он ничего, кроме хорошего, не слыхал. Похоже, тот и перед вояками своими слово держит.

– Приходи, –  крикнул ему летус в спину, – записаться тут, в Виере, где угодно можно, везде наши есть. А хошь – иди прямо в Средний город, на площади Трех Бдящих командующий корпусом благородный Антоний Глабр каждое утро смотры делает. Бои сейчас ох тяжелые…

Какие бои, Мать-Природа?! В день, когда Мариан из дома своей окаянной ожившей статуи сбежал, в городе было сонно и тихо, да и возвращался через предместья – тоже все спокойно вроде… шесть ночей в крестьянских хлевах проспал, шесть дней на животе кругом виллы ползал, пожрать забывая… немудрено, что все на свете проглядел.

–  Рини?! – долго стоять за спиной Линуцы не пришлось – Бальба пихнула любовника, и «майор» обернулся: – Скотина упрямая! Живой! А мы с парнями по тебе уже поминальную справили, жертвы принесли… Откуда явился?!

Линуца саданул его по спине – едва зажившие ребра тут же заныли болью. Ничего! Он дома, каков бы его дом ни был!

–  Ты ж мне тридцать «кругляшей» должен, бестолочь ты чернявая! – орал Линуца. –  А теперь еще и за жертву, долго жить будешь, Рини!

Засмеявшись знакомой жадности, Мариан отвесил приятелю тычок. Поговорить бы наедине, шлюхам и хозяйкам шлюх племянник лавочника отродясь не верил, да Линуца без своей Бальбы серьезных дел не решал, справедливо на свой умишко не надеясь. Потому Мариан бухнул сходу:

– Дело есть важное. Поживиться на нем можно, но и опасно будет. –  Ну да, на «скотном дворе», где б они ни прятались, пожива найдется. А про то, кому «двор» принадлежит, поминать не следует, ни один пройдоха в этом городе против Юния Домециана не пойдет. – А для начала пошли кого-нибудь в Шестерку, знать про родню хочу, да пусть приведут сюда Постумия…

Почему они так на него смотрят? Линуца – смущенно, а толстуха – ну точно мать родная, головой качает горестно. Что стряслось?!

–  Рини… ты это… ты разве не знаешь? – вор отвел глаза на миг. – Где ты шлялся-то, а?

– Не твое дело, где шлялся! – выпалил Мариан, а в груди что-то задрожало мелко, противно. – Чего не знаю-то? Говорю: пусть кто сходит в Шестерку, но осторожно – меня могут поджидать…

– Нет Шестерки больше, – тяжело произнесла Бальба, –  нет. Еще зимой грохнулась, всех под камнями… 

****

На месте Шестерки уже выросли домишки и шалаши, даже несколько военных палаток – видно, стащили или выменяли… Наверное, он должен был рвать на себе одежду, выть и кататься по земле, но Мариан просто стоял и смотрел – тупо, как на костяной шар, подарок Луциана, что бросил в том доме. Должно быть, спасала его Милосердная Заступница, иначе сердце не выдержало б, лопнуло – что тогда, что сейчас. По развалинам между худых жилищ бродили люди, людишки… точно плесень на камнях, прижились на беде и смерти. Быть может, златомордый прав, что обращался с людьми, как со скотом? Чего они стоят – вот эти?!

– Эй! – Мариан окликнул ближайшего мужика – совершенно незнакомого, в лохмотьях. – Давно живете тут?

Мужик, уж конечно, отвечать не желал. Зверея, Мариан полез за пояс – еще на Санцийской дороге вытряс из каких-то прохожих в подбитых мехом плащах поживу – а нечего таскаться по ночам! – и теперь у него был хороший плащ и немного денег. Вытащил несколько ассов, потряс перед сморщенным пропитым личиком:

–  Куда все из Шестерки девались? 

Мужик походил на гнойный чиряк – размазать бы! Да еще сопел так противно, обдавая перегаром. Помолчал, посопел и выдал:

–  Так куда? Ясное дело – смерли все. Завалило. Живой вот вроде Перец был, видал его зимой… ногу ему раздробило, уполз куда-то…

Перца Мариан помнил – грузчик с Рыбного. Найти б, может, Перец знал, куда остальные делись.

–  А мы тут с развала и живем… не, никого не видал больше. Толкую ж тебе: завалило всех! Стража трупы дня три вытаскивала – да половина раздавленные в лепешку, лица не признаешь. Нет, Демента Раэла я не видал. Ни живым, ни мертвым не видал… Ну чего ты, парень, дурь спрашиваешь? Шестерка, она ночью рухнула, все ж спали, никто выскочить-то и не успел… дай мелочь свою, выпить охота!..

Мариан швырнул чиряку деньги под ноги и пошел меж домишек, спотыкаясь о камни, путаясь в расшвырянных тряпках. Чумазые детские мордочки таращились тут и там. Никого знакомого, никого! Линуца и Бальба говорили: они искали на завале своих, трупы вот двоих парней «майора» нашли, а семью Раэлов – нет, да тел изуродованных так много было, все не обсмотришь… и Постумия тоже не сыскали. «Да только нечего надеяться, –  втолковывал ему старый приятель, – если б уцелели, так объявились бы, разве нет?»  Никого не осталось, никого… Дядька, Цицелла, малой, крашеный его заступник, любовник случайный, и мама. Мама! Железная посудина попалась под ноги, сверкнула ярко вымытым дождем боком – Мариан закрыл глаза ладонью. Остановился. Отчего-то самым важным казалось вспомнить имя матери, а он не мог, хоть умри! Ну да, жертву принести, сходить в храм… Вспомнилось вдруг, как они с матерью сидели над уже мертвым отцом, ждали «провожатого», как болели сухие глаза, зареветь хотелось нестерпимо, но не получалось, потому что мама рыдала без остановки… и тогда он обнял ее, повис на худых плечах и говорил, и клялся – что все у нее будет: и дом, и прислуга! Вот вырастет сынок и все сделает, достанет. Только не плачь, мама! А ведь она так ждала его всегда, так просила «останься, посиди со мной, Рини!»

–  Дядька, а дядька? – какой-то малышонок теребил его за полу туники. –  Хошь, сбегаю куда, принесу чего? Дай монетку, дай, а? Два дня не кушал, и мамка моя тоже…

Злоба хлестнула бичом, подтолкнув воронку. Мариан оторвал от себя грязные ручонки и помчался между развалин – прочь, прочь! Червяк ты, Мариан Раэл, гнида гнойная, мерзкая! Ничего не можешь! Ни Эвника сам выручить, ни слово, матери данное, сдержать, ни даже помянуть ее как следует! Залезть во дворец златомордого, пытать перед смертью страшно и убить!.. Сука шелудивая, выблядок, святотатец поганый!.. Больно зацепившись за торчащую вперед железку, Мариан остановился, запрокинул голову к небу. И любви добиться не можешь, потому как трус. А ведь Луциан его не гнал, за стол свой сажал, шар вот подарил, разговаривал хорошо, будто с ровней… сам удрал, шавка трусливая! Испугался, что если аристократ еще раз ближе подойдет, дотронется – и не выдержишь! Услышишь ноздрями его запах, заглянешь в лисьи глаза – и повалишь на ложе! Будешь целовать тонкие губы, шептать чушь всякую… а после он тебя убить велит, и все тут. Или хуже того: посмотрит, как на ошметок грязи, и засмеется.

Что-то мокрое, противное шлепнулось на щеку – дождь пошел! Мариан провел по лицу ладонью, замер, вслушиваясь в себя. Возвращаться ему некуда, верно? Больше некуда. Никому на свете не обязан, не должен – кроме рыжика, коему слово дал. Слышь, «Победа добра», мы победим, обязательно! Вот только доберусь я до твоего Зенона, расскажу ему все, он денег даст парней нанять, и… только дождись меня, рыжик, дождись! Только не смей – как отец, мама, как Постумий!.. Я переверну этот треклятый город, что воняет нищетой и смертью – не зря сюда воронка пускать не хотела! – переверну и вытащу тебя! Если нужно будет, год просижу возле дворца Домециана, сам приманкой стану, а вытащу! Слышь, Эвник?

Площадь Трех Бдящих

Мариан торговые кварталы всегда терпеть не мог. Еще старый вор, учивший их с Линуцей грабительским премудростям, говорил: в кварталах знати украсть куда как легче. Благородные беспечны, ибо верят в неуязвимость свою, да и негоже им трястись над мелочевкой, вроде срезанного кошеля или украденной со двора курицы. Купцы – другое дело! Стерегут добро, точно невесту-девственницу, за каждый кусок или сами удавят, или проследят, чтоб стража удавила. Позже Мариан и сам понял, что воровать на том же Форуме не в пример проще, в торговые кварталы почти не совался – а теперь пришлось. Он запретил себе думать, и воля держала горе в узде – вот выручит Эвника, потом мать и дядьку оплачет, а по Постумию отдельную поминальную закажет. Запретил, и дела на лад пошли, дом Зенона отыскал довольно быстро – Салюста и впрямь все на площади Триады знали. Обходя громаду храма, Мариан загляделся на купола: что, если купцы тоже захотят святотатца наказать? Глупость такая мысль или нет? Откуда ему знать, чего там жрецы хотят? Те служители Инсаар, коих он знал, были стяжателями не хуже любого ростовщика, и самое мерзкое – торговали молодыми жизнями, точно зерном и маслом. А Льют так и вовсе… «сестрица» – слуга Триады, в храмах воспитанный, а прилепился к святотатцу!

Найти-то дом караванщика Салюста – плевое дело, а вот пройти через площадь оказалось тяжеловато! Мариан плохо слушал, что ему втолковывали Бальба с Линуцей, но выходило, что в городе мятеж – теперь видно, мать их растак! Весь Риер-Де, казалось, на дыбы встал, а ведь всего шесть дней назад все, как мыши, сидели. Богатеям вечно делать нечего, вот они друг друга и режут, да еще бедноту втягивают. «Майорам» мятеж, конечно, заработок, а вот тем, кого случайно в драках пришибут? В Виере народ как с ума сошел: тут и там орали, что настают последние времена, и только Везунчик их спасет от варваров и проклятья Инсаар. Каких варваров?! Орали, будто «тигры» на столицу наступают, потому стратег Корин объявил себя императором и вызвал свои легионы, а стратег Друз собирает своих солдат, чтоб сокрушить Везунчика. Босяки носились по кривым улочкам, сидели кучками на мостовой и судили-рядили, кое-кто за тесаки и топоры хватался, рвался идти пограбить, выместить вековую злобу на сборщиков налогов и стражу. Дай сигнал, брось клич – и выместят, еще как! Под шумок «майоры» собирали своих людей и отправляли отряды – кто за Везунчика, кто за Друза. Линуца опасался мести своих же, из Виеры, – теперь врагов лютых, потому как император Донателл объявил всех выступивших против него преступниками. В политике Мариан силен не был, знал только, что «тигры» уж как пить дать тут ни при чем, потому как от их земель далеко больно – вот если союз Лонги нападет, тогда точно легионы собирать! Да и думать было некогда, но мелькнула мыслишка: раз император Кладий своему любовнику дозволил «скотный двор» устраивать, то на член злого духа такого императора! Ему, Мариану Раэлу, честному плебею, чистокровному риву, плевать, по чьему позволению его схватили на улице и полгода продержали, будто в тюрьме! И тем мальчишкам – тоже, между прочим, не варварам, не преступникам! – кого златомордый и его «псы» убили, тоже плевать! И Эвника, сына ментора гимнасия, насиловали и унижали без вины – отчего он должен в императорские резоны входить?! Чей Юний Домециан вольноотпущенник? Кладия Мартиаса! Император за него ответ держать должен был, а распустил, позволил вершиться эдакой погани. Пусть теперь Везунчик с него семь шкур сдерет, а Мариан бы помог, да некогда. Эвника вытащит, запишется в эти самые летусы – и жалованье будет поминальную справить, и отплатит за муки свои и рыжика. Только б Зенон дома оказался и денег дал! Воля толкала Мариана вперед, комком стояла в горле злоба, не давая горю и слабости пригнуть к земле.

Спуск в Виеру был все еще открыт – поднимайся по ступеням, стражи вообще нигде не видать! Понятно, отчего служивые уползли: префект города Гай Виниций, как рассказал Линуца, поддерживал законного императора и всю свою стражу вроде б поставил Сад Луны охранять. Если Виера бурлила, будто котел, то в Среднем городе Мариан вовсе обомлел. Многие дома стояли заколоченными, а по широким мощеным улицам бродили неприкаянные одиночки, строем двигались отряды – легионеры, летусы и просто горожане-ополченцы. Увидев какого-то благородного в шлеме с высоченными перьями, что лихо гарцевал на вороном коне перед ощетинившимся копьями строем, Мариан чуть было в нашествие варваров не поверил. Неужто такую силу против своих собирают? А добравшись до площади Трех Бдящих, понял: не один он в страшную беду верит! Перед храмом Триады и змея б не проползла – так народ площадь забил! И гремел колокол над головами, выли трубы. Не обряд справляют, нет! Женщины в толпе, дети… Бабы рвали на себе волосы и одежду, вопили дурными голосами. Все как всегда, вот дуры же!

–  Неутомимые, Ненасытные, на кого вы нас покинули?! На кого оставили?! Вернитесь! Простите нас! Погибаем, вернитесь! – орут, носятся, точно петухи и куры! Олухи остолбенелые! Нужны вы Инсаар, как же! Никогда они не вернутся, если императорский любовник себе приносит жертвы! Себе, не нелюдям! А вы и не знаете, бесноватые!

– Проклятье! Проклятье сыну императора Марка, что навлек на нас наказание! Искупили мы вину, будем далее искупать, только вернитесь!

Ну да, про виновника Ночи Наказания вспомнили! Еще б Торквиниана помянули, древний вождь тоже себе жертвы брал, так легенда о Созидающем гласит. Видно, был тварью бешеной… Услышав, как какой-то мужик в дорогой одежде призывал толпу и жрецов слепить чучело святотатца и сжечь его торжественно, Мариан плюнул на землю трижды и проклял дурную толпу. И только продравшись наконец сквозь людские волны, подумал: ведь они и правда не знают, кого должно наказывать! А если б знали?..

Дом Салюста оказался справным, богатым, точно как Эвник и описывал, и хозяин на месте был. Внизу за столом развалились пьяные приказчики вперемешку с рабами – жрали винище в три горла. Совсем народ ошалел… «Не до торговли сейчас, не до караванов, – проревел ближний приказчик, – ступай отсюда, малый! По приказу Везунчика окаянная остерийская шлюха велел все ворота городские закрыть, никого не впускают и не выпускают, только легионеров да гонцов». Мариан не стал вникать, отчего Данет Ристан, обожаемый любовник Кладия, распоряжается от имени нового императора, сказал лишь, что у него к господину Зенону дело не торговое – личное, и прошел мимо выпивох. Пока по ступеням поднимался, сердце замирало, точно останавливалось. «Думаешь, он мне поверит, Рини?»  Рыжик мой, рыжик, куда он денется! Тебе-то поверит… мне б поверил и денег дал! Эх, говорить складно не умеешь, бестолочь, как Зенону все объяснить? Мариан толкнул крепкую дубовую дверь и вошел.

В первый миг он ничего не видел в полумраке, лишь пятна света лампионов. Сильно пахло благовониями, пришлось горло прочистить. Откашлявшись, позвал:

– Господин Зенон? Поговорить бы! – и только тут услышал стоны – высокие, тоненькие… Рванул шершавую, тканую жесткими нитями занавесь. На широком ложе на коленях стоял мальчонка лет шестнадцати и покрикивал – а за его спиной мужик в распахнутой длинной одежде…

– Господин Зенон? – мужик обернулся. Красивое породистое лицо, темные волосы, глаза большие, мутью подернулись… Мразь!

– Кто ты и что нужно? – мужик отпустил вихляющие бедра мальчишки, у того локти подломились, и шлюшка рухнул на ложе, заскулил обиженно. – Кто тебя пустил?

– Зенон Салюст? – губы не слушались, немели, и рвала нутро воронка. Душила, разнося оковы воли.

–  Ну, я, Зенон Салюст! Что за дело срочное? Я занят! – красавец что-то сказал мальчишке, тот унялся, укрылся покрывалом, а мужик потянулся к вину. –  Кто тебя пустил? Выгоню вон бездельников…

– Меня послал к тебе возлюбленный твой, Эвник. Эвник в беде и просит помощи, господин Зенон, – зачем он говорит это? Ясно все уже, так зачем?! Но надежда не желала подыхать, ведь в доме Луциана он только и жил, что думами о помощи караванщика! Как спасти Эвника одному, без денег? Как?! – Он в плену у могущественного человека, и мне нужна твоя помощь…

– Не знаю я никакого Эвника, – бросил караванщик. А глазки-то забегали! – Не знаю и знать не желаю. Ты сюда воровать пришел? Убирайся! Позову сейчас людей…

–  Выходит, не знаешь Эвника? – с голосом творилось что-то дикое, жуткое. Красавец еще успел кивнуть и промямлить что-то, а кулак уже врезался в его челюсть – ну точно сам собой. Кто-то визжал рядом, а Мариан бил, бил и не мог остановиться! И только боль в не зажившей толком руке привела его в чувство. Под ногами валялся окровавленный куль – валялся и молчал. Сдох? Хорошо б!

– Помогите! Убивают! Помогите! – удар в зубы заткнул подстилку, тот шлепнулся на спину и затих. Воровать пришел, да?! Ну, так вот тебе, сука! Взгляд метался по комнате, расплывались алые пятна – на низком столе лежала сума. Мариан схватил ее, проверил – тяжелая! – и кинулся к двери. Кубарем скатился по лестнице, мимо пьяных приказчиков, за ворота. И прижался к стене. По улице вскачь неслась конница, большой отряд, а следом пешие – да все бегом. Легионеры, летусы в желтых своих туниках…

– Титус! Авл! Никодий! Мать вашу! Чего тянете?! Имел я вас! – мужик в алой с золотым тунике махал вымпелом и орал на бегущих. – Поворачивай! Выше по течению, они там прорвались!.. По улице Мнемла и Гастора, да по улице Менял! Живо!

Отряд подчинился, повернул, затопал сапогами к реке. Кто прорвался и куда? Да тебе-то какая разница? Что теперь делать, что?! Денег нет, еще и человека убил!.. Не человека, а мразь, предателя! Рыжик мой, как же ты мог полюбить такого? Пропустив вояк, Мариан помчался вниз по улице и на повороте чуть не растянулся на камнях – прямо на мостовой лежал человек. Голова тряпкой обмотана, повязка вся в пятнах…

–  Парень! Чего там делается, а? Ну, у реки…–  раненый, подняв голову, глядел на него – твердо, властно.

–  Не знаю! Злые духи разберут, что у вас тут делается! – Мариан торопливо развязал суму – на дне лежала серебряная цепь, пергаменты еще какие-то. Серебро продать – риров тридцать выйдет, не больше. Да и кому продашь-то сейчас, все лавки наверняка закрыты! – Побеждает хоть Везунчик?

Человек зарычал на него, точно псина, а снизу по улице неслись еще люди в желтых туниках, и Мариан прыгнул к забору. Повис на кольях, свалился по ту сторону и помчался по мокрой траве. Дождь уже тарабанил вовсю, а он и не заметил… 

****

Ночь спустилась, будто тьма последнего дня – холодная, вязкая. Только бутыли с непонятной, но крепкой настойкой грели. Мариан добрался до Нового моста и просто вошел в одну из лавок да взял, что хотел – а хотел он напиться, до беспамятства нажраться, и все! Как мало человеку надо… Двери и ставни в домах на мосту были распахнуты – заходи, бери! На камнях лежали трупы, кто-то уже на Новом порезвился... Мариан прямо над ближайшим телом отковырял осколком пробку, выглотал половину и заорал на весь мост:

– Слава императору! Хрен собачий мне в глотку, если я знаю, кто император! Слава!

Тишина была ему ответом – бой гремел в другой стороне, на мостах и улицах, что делили Верхний город и Средний, а здесь война уже протопталась… или не война, а свои ж, парни из Виеры… Потом он долго ковылял в сумерках, не замечая криков, ругани и беготни. Шел и пил прямо из горла. Добрел до моста Вей, сполз кое-как по склону, привалился спиной к ледяному камню свай. Поднес бутыль к саднящим губам и хлебал, хлебал бесконечно… пока звезды не начали кружиться. Потом с трудом приподнялся на локте, сплеснул наземь немного:

– Мама… мама, это тебе! – и вновь полил невидимую в темноте землю жгучей жидкостью. –  А это тебе, дядька Демент! Прости, коль помнишь зло… не хотел… и тебе, Цицелла! И малому… и тебе, Постумий! – настойка лилась и лилась, тихо булькала впотьмах. Надо было три бутыли тащить… Может, стоит и Эвника помянуть? Верно, парня и пришибли-то сразу, как ты сбежал! А теперь как узнать? Без денег Линуца помогать не станет, в другое время, может, и выручил бы, а сейчас ему везунчиковы выкормыши хорошо заплатили, да еще вперед! Сейчас крепким храбрым парням самая пора поживы началась, не до твоих бед старому приятелю. Пойти прямо к Юнию, стражей припугнуть? Бред все это собачий! Домециан, чай, не Зенон ублюдочный – вольноотпущенника ой как стерегут, да и сам златомордый силен, точно бык. А еще воронка… ведь не удалось передавить Юния, вытянуть из него силу и жизнь! Луциан говорил, будто Юний не друг ему… говорил, когда они играли в тритум… а ты ж не поверил! Богатеи все друг за друга держатся, во все века так было! Но разве стал бы Луциан со всей своей чистотой и гордостью потакать святотатцу, пятки лизать ему? Дурак! Бестолочь сиволапая! Нельзя было подольше в доме аристократа посидеть, вызнать все как следует? Гнал тебя разве Луциан? Пытал, бил? Может, заставлял языком сапоги себе мыть? Иль рабам отдал на потеху? Нет! Говорил как с человеком, а ты за норов свой хватался, как за кинжал – потому что вбил в башку, что аристократу не нужен и Эвник ждет! Сам, все сам сделаю, добьюсь!.. Ну вот, сбежал, и толку от того, что знаешь – ждет тебя рыжий?! А если и прибили его, то месть ждет! Месть…

Самому себе отомсти, ничтожество. Слезы – жгучие, злые – текли по лицу, и Мариан их не вытирал. А потом глотнул еще раз из бутылки и ткнулся лицом в воняющую прогорклым жиром и плесенью траву. Мягкие пряди падают на скулы, летящий жест – поправляет их ладонью… Луциан, Луциан… нашел мечту, единственного своего, живым нашел, не камнем недвижимым – и предал. Сам себя, выходит, предал. Отказывал Луциану в праве быть человеком, не статуей, которая молча слушает вирши и признания. Дурак, ох дурак проклятущий… не поправишь ничего теперь, не изменишь. Завтра встанет солнце, но пусть его за ночь крысы сожрут или прибьет кто! Мариан вытер глаза ладонью, прижал колени к животу и прошептал:

–  Прости меня, ну, прости же…

Тьма молчала. Острый блик света полоснул сваи, выхватил из провала высокие опоры моста и пропал – а потом вернулся с новой силой. Где-то далеко, в Среднем городе, начинался пожар, но жаркие отсветы душу не согреют. 

Средний город

С похмелья всегда колотит, а тут еще вода ледяная. Проснувшись поутру, Мариан кое-как вымылся в реке, стараясь на трупы внимания не обращать, допил остатки настойки и вылез из-под моста. Каменные веи плясали на своих постаментах, ближайшая призывно протягивала руку. Можно ль за одну ночь постареть на годы? Постареть иль, может, повзрослеть – и понять, что мрамор и резец скульптора живое сердце не заменят, теплую руку в твоей ладони, родное дыхание рядом… все идет так плохо, потому что он от своей любви сбежал. Пойдет и попросит у Луциана прощения – издали попросит, в своей душе. А потом отправится в Верхний город и станет следить за Юнием, поедет же тот на «скотный двор»? Рано или поздно поедет! План был из рук вон плох и глуп, но другого все едино не придумаешь.

Мариан, еле передвигая ноги, тащился по городу, обходя военные отряды и пожары, пока не добрался до кварталов знати. Там уже петлять стало невозможно, потому что вояки просто табунами бегали, пришлось забиться под какой-то навес, где в мирное время, видно, цветами торговали, и лежать смирно. В сумерках вояки зажгли факелы и забегали еще шустрее, а Мариан все ждал, давя голод и трясучку похмельную. И вот громко ударила первая стража – как же он этому звуку обрадовался! Если время отмеряют, значит, в городе какой-никакой, а порядок. Пристроившись к отряду ополчения, он добрался до улицы Мечников и снова спрятался – забрался в кусты у высокой тумбы, где обнимались два бронзовых мужика с поднятыми мечами – кто такие, Мариан не знал. Минуты текли, точно декады, зубы выбивали дробь, а он рассматривал особняк в три ценкула – дом Луциана. Привезли его сюда без памяти, бежать же пришлось быстро, и разглядеть не успел… дом был красив… и подходил благородному очень. Молочный цвет стен, теплого оттенка лепнина на менианах и окнах и охряные крыши. Дома ль хозяин? Как понять, если во всех окнах второго ценкула лампионы горят? Спальня Луциана на другой стороне – да кто будет в такое время спать? В столовом покое свет горел ярче, чем в других окнах… мечтай, мечтай, олух! Человек, у которого хоть гран ума да деньги имеются, из города удрал бы еще дня три назад! Наверняка Луциан уехал на виллу каких-нибудь приятелей, хотя б тех, которые из-за Диокта ругались… своего загородного имения у Валера не было, так лектиарий Тири говорил.

Колокола забили еще раз – вторая стража! Мариан осторожно размял затекшие ноги и сел в траве. Не увидит Луциана сегодня, нечего больше ждать – пора пробираться в Верхний город, пока ночь не кончилась. Он приподнялся на коленях, и тут ворота распахнулись: рабы встали с факелами, придерживая створки, а на улицу вышел дородный мужик со щитом и следом – еще вояки. Охрана? У Луциана в доме военных не было, откуда взялись? Додумать Мариан не успел – только увидел русые осенние прядки под темным капюшоном, все мысли вышибло. Замер на коленях, точно столб, и смотрел на отраву свою – так и не двинулся, пока Луциан в носилки не сел. Толстый вояка задернул занавесь, и лектиарии подняли шесты. Какой хороший, добрый человек насажал тут эту жимолость или как там ее?! Жертву ему тоже принести – во здравие! Пригибаясь к земле, ругаясь шепотом, спотыкаясь и чуть не падая, Мариан помчался вслед носилкам и факельщикам. Через риера два, когда он начал задыхаться, проклятущая жимолость кончилась, зато пошел забор, потом – колонны. Повезло, не иначе! Должно ж ему хоть в чем-то везти? Колоннада оказалась, хвала Матери-Природе, длиннющей, потом пришлось пропустить носилки вперед и пробежать портик так, чтоб не заметили, а по другую сторону вновь мраморные столбы потянулись.

Он догнал лектику перед каким-то домом и остановился. Небольшую площадь сплошь запрудили легионеры, то и дело цокали по камням копыта – так лишь гонцы носятся, да как же их много! Факелов тут тоже набралось порядочно, и в ярком свете Мариан увидел, как служивые швыряют поводья рабам у входа в особняк – высокий дом, чуть не пять ценкулов, крышу в темноте не видать. Чье это жилище? Зачем сюда Луциан приехал? Носилки стояли у входа, благородный выйти не торопился. Почему ждет и кого? Ууу, только очень в себе уверенный и влиятельный в такие ночи ворота настежь станет держать! Да и чего живущим в эдакой крепости бояться? Тут одних легионеров пара сотен, да еще частная охрана. Вон как щитами бряцают! Факелов как будто прибавилось… ну да, еще человек пять прислуги высыпало, а между рабами шел непонятный мужик… нет, молодой парень, верно, не старше самого Мариана... вот остановился, а раб распахнул занавеси лектики, и Луциан выбрался из носилок, шагнул навстречу незнакомому. Тот протянул руку... ну точно ж, мальчишка сопливый – вон стройный какой, легкий! – и без плаща, в одной короткой тунике, должно, чтобы все вояки на его ноги пялились… а есть там на что пялиться, аж до задницы видать!.. Мариан вмиг сопляка этого возненавидел! Похоже, сынок сенатора какого-нибудь, потому военных тут столько, да гонцы носятся. Богатейское отродье! И к нему Луциан приехал ночью… Валер тоже руку протянул, перехватил запястье этой шлюшки высокородной, а сопляк повернулся и приказал что-то рабам. Точно, вина подать – вон приволокли поднос. Они стояли и разговаривали, но Луциан спиной к свету – не видать, а вот сенаторский сынок – как на ладони! Мариан, стараясь двигаться тихо, будто кошка, спрыгнул со своего насеста за колонной и пополз прямо по плитам. Замер в шагах сорока от ворот – ближе нельзя, заметят. Что-то булькало рядом, почти не различимый в топоте ног и гуле голосов звук – вода? Ну да, рядом с особняком будто б бассейн, и вода из грота течет… так это ж улица Серебряного ручья, точно! Средний город племянник лавочника из Виеры не сказать, чтоб хорошо знал... а эти двое все болтали, и от сердца отлегло немного. Ну разве станут любовники на улице стоять и языками чесать? Сразу в спальню побегут, он бы сам сломя голову ринулся, позволь ему только Луциан! А сопляк сенаторский, ишь, не торопится. Может, это тот неуч, что дату начала правления Диокта не знал? Приятели они просто, и все! Нечего беситься… в глазах мелькать перестало – его ж тошнит уже от голода! – а молодой богач еще чуть к свету повернулся. Точеный подбородок, по-юношески гладкие щеки, унижения бритья не знавшие, высокие скулы, тяжелые, чувственные губы… сама Любовь, проклятье! И волосы – цвета темного огня густые пряди, схваченные на макушке ремешком… Данет Ристан. Да чтоб мне хрен собачий взад и вперед! Ристан!

Те двое продолжали говорить, а Мариан припал к земле и вцепился в траву, что росла между плит. Вцепился и молил подземных духов, чтоб удержали от дури очередной – не кинуться к ним прямо сейчас! Кто ненавидит Юния Домециана сильнее всех, да так, что любая торговка на рынке в Виере знает о вражде сей?! Кто самый лютый, смертный враг златомордого?! Тот, кого проклятый святотатец хотел мертвым видеть, с содранной кожей на плахе валяющимся! Тот, кого под следствие Сената подвел и открыто глумился – так все толковали… Данет Ристан! Рыжий остер из Архии, неверный любовник императора Кладия, – ведь не рехнулись же приказчики Зенона, когда говорили, будто остер именем Феликса приказывает? – и они с Луцианом приятели! Вот ведь стоят, чуть не обнимаются, но по-дружески, и говорят-говорят! Жаль, не кошка ты в самом деле, не подслушаешь. Ничего, он дождется, пока они наболтаются, пока Луциан свои дела решит и домой вернется. Дождется! 

Улица Мечников

Ууу, какие у Луциана охранники лопоухие раззявы! Будь его, Мариана, воля, он бы всех их велел на конюшню – и кнутом как следует... Нечего духов гневить:  держи охрана глаза открытыми и ушки на макушке, не смог бы проследить, куда благородный ездил. Правда, пока Валер на улицу Мечников вернулся, Мариан все на свете проклял. Вдвоем Луциан и остер недолго болтали, к третьей страже еще куча народу приехала: сенаторы, военные, купчишки в дорогих плащах – никого, кроме Вителлия Каста, Мариан не признал. Брата изменника он видел несколько раз, последний – на Форуме, когда тот сцепился до драки с каким-то бездельником. Сам Мариан на площадь Пятисотлетия бегал статую свою проведать... как давно это было, теперь и не верилось. Как мог возле постамента простаивать, не ведая, что его любовь живет в этом городе, что одним воздухом они дышат?

Рыжий остер принялся со всеми здороваться – дольше всего тискал какого-то купца бородатого в малиновой, не имперского покроя хламиде и черном плаще. Бородатый чуть под тунику Ристану не лез, а тот лишь улыбался. Луциан стоял поодаль, будто его вся эта суета не касалась, сунул руки под плащ и замер. Болен, что ль? Сердце щемило – вот так лежать, к плитам прилипнув, не сметь подойти! Не сметь обнять, прижаться лицом к мягким прядям на затылке... Наконец остер пригласил всех в дом, но Луциан отказался – Мариан видел, как благородный качнул головой и отошел к носилкам. Хвала Быстроразящим! Но настырная потаскушка поскакал за Валером и, прихватив за рукав, еще минут двадцать что-то втолковывал, а остальные ждали терпеливо. Какая власть у этого проныры рыжего – а все собственной задницей! И уже к Феликсу переметнуться успел, едва под прежним хозяином трон зашатался. Чего от такого человека ждать? Ясное дело – выходок похлеще, чем у Домециана... но есть ли выбор у тебя, Мариан Раэл? Вся надежда для Эвника, что остер клюнет на возможность с врагом расправиться. Если в таком страшном деле Домециана обвинить, никто златомордого не спасет – даже император...

И все-таки, проводив Валера до дома – тем же путем, за кустами благословенной жимолости! – Мариан точно в землю около забора врос. Нельзя, нельзя никому верить! Не знаешь разве, мало тебя учили?! Полгода назад была семья, дом какой-никакой и деньги в сапоге, хватило б хоть лошадь купить, но злая воля вмиг всего лишила. Будь он в Шестерке, когда та рушиться начала, по крайности успел бы мать вытащить, а нет, так не мучился бы сейчас своим ничтожеством – мертвые сраму не знают. Теперь и идти со своей бедой не к кому, кроме аристократа, что подобрал тебя на дороге и отчего-то не отдал страже, не велел пытать... запрокинув голову, Мариан смотрел на тусклый свет в окне второго ценкула. Тень двигалась за занавесями: Луциан в своей спальне. Мать-Природа Величайшая, да ты б сам велел с лестницы спустить наглеца, жравшего и спавшего в твоем доме, удравшего, не поправившись, и заявившегося после, будто б так и надо! Узнать бы, что Луциана с остером связывает, а того – с Везунчиком, да не помирился ли рыжий с Юнием, вот только как и когда такие сведения собирать? Луциан того гляди уедет за город, и что потом останется?..

Ну хватит! Сейчас сам себя так запугаешь, что утопиться только. Отец говорил: «Воин живет для победы», – будто б от консула Гнея Максима он это присловье слышал, а консула враги как огня боялись... Мариан подпрыгнул, уцепился за скользкую от ночной сырости лепнину – хорошо, что руки тряпками обмотал! – вскарабкался на забор, пригнулся. Не впервой ему в богатые дома лазить... Охраны, благо, мало, да и та вся перед рассветом осовела – шум в городе будто притих… Победил, что ль, Везунчик? Или враги его отдохнуть решили? Спрыгнув по другую сторону ограды, Мариан помчался к дому. Влезть на стену оказалось уже сложнее, но он отменно помнил, видел, когда в купальню, да в столовый покой водили, где окна ставнями не закрывают – в комнатушке, близ большого зала на первом ценкуле. Кто-то из прислуги луциановой либо господина предает, либо по ночам любовника поджидает... Внутри было тепло, и Мариан даже вздрогнул – давно в жилье не был... тишина, тянет слабо дорогим, не вонючим, маслом для светильников. Может, стоило, как приличному человеку, в двери постучать? Ну да, как же! Дальше привратницкой его б не пустил никто! Стараясь впотьмах за что не зацепиться, он миновал комнатенку и выбрался в галерею – три факела, проклятье! Ну, бегом, давай!

Опомнился только в галерее второго ценкула – дверь спальни Луциана танцевала перед глазами, цветочный узор на дереве будто в страшные хари превратился, а серебряная ручка смеялась издевательски щербатым ртом. Пшел, бестолочь трусливая, чего встал?! Два раза благородный тебя все едино не убьет! Мариан нажал на скалившуюся ручку и тихо толкнул дверь. В спальне Луциана он не был ни разу – и невольно замер, засмотревшись. Красивая комната... Луциан только самого лучшего достоин, и потому, сказав, что должен, ты больше ни слова не вымолвишь, не свалишься в ноги, не станешь пальцы целовать... у благородного ноги что надо, пальцы маленькие, кожа наверняка на ступнях нежная... прижаться б губами и, пока до паха не перецелуешь, не отпускать…

Занавесь у кровати колыхалась, ночной ветерок шевелил складки. Мариан с такой силой прикусил губу, что во рту стало солено, протянул руку, сжал в горсти шелковистую ткань. И услышал за спиной:

– Ты забыл что-то здесь, любезный Марк?

Он боялся обернуться. Боялся до того, что башка закружилась и руки тряслись. И ляпнул, не думая – как всегда, если страх разум туманил:

– Забыл, верно. Тебя забыл и подарок твой. И себя тоже. Много чего, словом, благородный, ты уж не взыщи...

Неизвестно, разобрал ли Валер это хриплое карканье, что у Мариана вместо голоса вышло. Лучше б не разобрал! Сейчас – или кинжал между лопаток, или просто так охрану позовет... сзади что-то тихо звякнуло, и Луциан приказал:

– Руки подними и в стороны, – без злости, без раздражения, с такой усталой издевкой, что дурно стало, – я даже дам тебе совет, чтобы скорее со всем покончить. Видишь, лампион серебряный? А на полу Инсаар-калье? Там золото и «тигриный глаз». Хватай и беги. Будет повод.

Мариан обернулся так быстро, точно ему вилы в зад воткнули. Эта благородная сволочь явно куда-то собрался, раз стоит в одной тунике и сапогах – хотя к остеру в сандалиях ездил, – но Мариану было не до разглядываний! Лицо запылало, точно кипятком обваренное. Что такого он Луциану сделал, что тот его вором считает?! Даже подарок не посмел взять! Валер смотрел на него в упор, в карих прищуренных глазах – знакомое равнодушное ожидание, точно дела ему ни до чего в мире нет! Захотелось ударить, избить, как Зенона, и удрать – тогда уж точно в петлю или в Тай... и Эвника, ни в чем не повинного Эвника с собой утянуть...

– Благородный... – стоило шевельнуться, как Луциан вскинул руку с тонким ножом. Правильно держит, как положено, один удар – и прямо в сердце.

– Ну и чего ждешь? Давай, режь! Я-то думал, ты про Домециана узнать хотел. А не ты, так дружок твой, Ристан. Ради Юния ж ты меня к себе в дом приволок, лечил и выхаживать приказал? С трупа не дознаешься! – около дома Луциана да по дороге Мариан до последнего слова продумал, что говорить будет, а сейчас вдруг вылетело все из башки. Глупо надеяться было, что аристократ станет его слушать! Грязного, воняющего пылью и перегаром оборванца. У богатых с голытьбой один разговор: вор – и в тюрьму иль в Дом теней, чтоб не мешались. Луциан молчал, разглядывал ночного гостя пристально... лисьими своими глазищами... такая горечь горькая под этим равнодушием...

– Говори, – с тяжкой усталостью, – начнешь врать – прикажу повесить на воротах.

– Да пошел ты! – заорал Мариан и мимо аристократа шагнул к двери. – Не буду я говорить ничего! Суки вы все проклятые, выблядки зловонные!.. Сам все сделаю, а вы потом примазывайтесь, если сможете!.. Сам мразь эту казню!

Еще миг – и он бы из спальни выскочил, а там поминай как звали, но Валер вдруг кинжал куда-то дел и заступил Мариану дорогу. Узкая горячая ладонь уперлась в грудь, обдало пряным осенним запахом, и горло сжалось до боли.

– Ну-ка стой! Говори, раз пришел! Что ты знаешь про Домециана? Марк, или как тебя там!.. – Валер что-то еще нес, блестела полоска ровных зубов между губами, а Мариан глянул в светлые, чуть раскосые глаза и зажмурился. Все едино пропадать! Так чего ж он ждет?

– Луциан...

Благородный не успел ни отшатнуться, ни закрыться. Худое плечо под тонкой тканью, волна жара, шум в ушах и нежданно-покорный рот – вот и все, что Мариан запомнил. 

****

Мальчишка целовал его. Смуглая рука вцепилась в плечо, притиснув к себе с невиданной прежде жадностью. Сухие обветренные губы не знали ни сомнений, ни пощады, и вот найденыш закрыл глаза, сразу сделавшись еще моложе и уязвимей, но не отступил, заставив приоткрыть рот. Языком раздвинул губы, быстро, коротко облизав верхнюю, отчего точно тысячи игл впились в тело, и положил Луциану ладонь на затылок. Оттолкнуть его, ударить... в руке все еще зажат клинок! Да как смеет этот оборванец, как он может?!.. От мальчишки несло непередаваемой смесью запахов – уличный бродяга, только и всего, – но сильные бедра прижались к паху Луциана, и он вскинул ладонь... хотел отпихнуть, но вместо этого с той же слепой манией, с которой найденыш целовал его, впился пальцами в поясницу, где под грязной туникой перекатывались мускулы. Замер на миг, широко открытыми глазами глядя в совершенно сумасшедшее лицо перед собой – а в следующее мгновение «Марк» толкнул его к стене. Захотелось разжать пальцы, бросить нож, чтобы обнять крепче, но Луциан только упрямей стиснул рукоятку. Безумие не кончалось. Пьянящее, одуряющее, счастливое безумие весны и безрассудства... найденыш терзал его рот, точно процеда поймал в переулке, и собственный голод, беспросветная тоска долгих лет отступали от каждого движения. Тебе нужен этот мальчишка? Нужен настолько, что без него мир сделался еще более мерзким, а сам ты – еще более никчемным, чем в прежней жизни? Луциан не сопротивлялся совершенно, подставлял, запрокинув голову, уже чуть саднящий рот властным прикосновениям – пусть еще раз погладит языком верхнюю губу! – коротко, прерывисто застонал, и тут парень рывком задрал ему рубаху. Не успел одеться, как удачно, ха! С такой скоростью мальчишка его изнасилует, до десяти не досчитаешь... Ну и пусть, пусть... Сила – упругая, звенящая сила юности и неутолимого, совершенно дикого желания заполняла черную бездну в его душе. Каждым толчком языка в его рот, каждым поглаживанием жестких ладоней на обнаженном теле. Найденыш ласкал его бедра, потом сжал пальцы на заднице – «Марка» трясло, и дрожь, точно заразная болезнь, передалась Луциану. Поняв, что совершенно бесстыдным образом старается подвинуться к парню ближе и бессознательно отвечает на поцелуи, Луциан разорвал хватку – это оказалось легче, чем он думал. Мальчишка стоял перед ним, уронив руки вдоль тела, и трясся, как в лихорадке. Открыл глаза, провел пальцем по собственным губам и... да он же плачет, Мать-Природа! В жестоких, остервенело злых глазах стояли слезы – точно капли прозрачного весеннего дождя на присыпанной пеплом земле.

– Прогонишь, да? – совершенно по-детски найденыш прижал стиснутые кулаки к груди. Не двигался, ничего не пытался сделать, просто стоял и смотрел. А потом схватил Луциана за руку, ту, в которой был зажат клинок, повернул кисть к себе – остро заточенное лезвие уперлось под левый сосок.

– Не могу... не уйду... лучше убей. – И бешеная решимость сквозь невысохшие слезы. Попытавшись осторожно разомкнуть хватку на запястье, Луциан сдался. Мальчишка сильнее его многократно, чуть двинется, и острие войдет в плоть.

– Ты сам от меня ушел, не так ли? Я тебя не гнал. Что тебе теперь нужно? – Луциан вовсе не хотел упрекать. Вернулся же, к чему упреки? Вернулся, будто неведомым образом узнав, что для его бывшего тюремщика весь белый свет стал темницей, из которой возможен лишь один выход на волю. Но мальчик понял его слова иначе:

– Не смей говорить, будто я вор! – Знакомое опасное пламя все-таки высушило слезы. Найденыш – точно пожар в ночи, точно море в бурю... рядом с ним не место пустоте и безмолвию. Только дай себе волю, и никогда не сможешь прогнать, даже просто отойти не сможешь! Что с тобой делается, Луциан Валер? Так приходит любовь? Падает на голову, будто обломок колонны, сминает разум и все понятия о чести, придает смысл, единственный смысл дурацкому копошению, что зовется жизнью? Так просто? В тридцать шесть лет люди честны с собой: да, так просто – и так сложно, неповторимо!.. мучительно и прекрасно...

– Квинт Легий будет мне благодарен. Таких перипетий даже в его «Любовниках» не случалось, а ведь Квинт говорил, что в поэме сей сильно погрешил против здравого смысла, – спокойные слова будто б успокаивали найденыша, он чуть ослабил хватку на запястье, дав возможность опустить нож. Славьтесь, Неутомимые! Луциан поспешно убрал оружие в ножны на поясе. – Врываешься в дом после того, как сбежал, пытаешься изнасиловать хозяина и орешь, точно на рынке? Может быть, ты, наконец, представишься? Не годится побывать под мужчиной, чьего имени не знаешь. Как тебя зовут?

– Мариан Раэл, – парень ответил так быстро, что показалось: намек понят. – Благородный... Луциан, ты... хрен мне собачий в глотку!.. Ты меня не выгонишь? Я все расскажу! Затем и пришел... ну, то есть не только затем, но... можно сейчас, а?

– Что сейчас? – Нет, мальчишка бесподобен! В городе война, закрыты ворота, и смерть повисла на плечах, а Мариану Раэлу подавай любви – вот прямо сразу! – Ты настолько меня хочешь?

– Ты только позволь, а я тебе покажу...

Луциан едва успел удержать жадные руки. Насчет желания парень не врет, и под туникой заметно... юность! Но собственная молодость давно осталась позади, потому, чем быстрее он вывернет тайны Мариана Раэла наизнанку, тем будет лучше для всех.

– Прежде всего я позволю тебе пойти в купальню. Что ты пил и где валялся?

Парень ощетинился мгновенно. Отчего раньше выражение упрямой злости так раздражало? Вероятно, из-за понимания совершенно чуждой и опасной силы, а ведь ты видишь такое не впервые. И на этот раз все должно быть иначе! Должно, потому что иначе и вовсе бессмысленно...

– Ну, ты тоже винище лакал – с Ристаном! Нечего попрекать. А валялся... ну да, спал под мостом... мне некуда было идти.

Так-так, мальчик за ним следил. Интересно, сколько времени продолжалась слежка и что Мариан успел заметить? Главное – чтобы переговоры с преторианцами остались в тайне до того момента, когда в Саду Луны перекроют «ручеек». Проклятье, он пошлет сказать Данету, что занят... или нет, лучше поговорить с парнем и все же ехать на встречу с осведомителями самому.  Пожалуй, и сапоги пока снять придется – разговор может выйти долгим.

– Я отдам распоряжение греть воду, а ты пока реши, что собирался мне поведать. Начни с Домециана, – Луциан отошел к двери, взялся за молоток, а найденыш растерянно оглядел спальню, будто забыв, на чем люди имеют обыкновение сидеть. Потом опустился прямо на ковер, склонил голову, и из-под черной всклоченной челки донеслось:

– Не хочу кресла тебе пачкать. Домециан, да... я расскажу. Твоему Ристану это понравится, – мальчик просто погибал от усталости и голода, теперь видно как белый день. Луциан опустил молоток, вслушиваясь в бронзовый звон, и встал за спиной найденыша. Костяшки пальцев содраны, на шее синяки, на плечах свежие рубцы – под старыми, памятными с зимы...

– Мариан! – хотелось растрепать смоляную шевелюру, гладить напряженные плечи. – Запомни: нет ничего, что нельзя было б поправить. Ясно? А теперь говори.

Парень неуклюже повернулся, обхватил его колени и глухо пробормотал, не открывая глаз, под которыми стремительно наливалась синева:

– Я следил за тобой, точно. Хотел прощения просить... ну, что сбежал, спасибо не сказав. И увидел тебя с Ристаном. Благородный Луциан, они все еще враги или это просто враки, сплетни рыночные? Скажи, умоляю! – мальчишка беспомощно ткнулся ему в живот, и Луциан, не удержавшись, сжал вздрагивающие плечи.

– Враги, – нельзя торопить найденыша, иначе спугнешь. – Значит, тогда на Санцийской дороге ты вовсе не бредил? Что сделал тебе Домециан?

– Сделал! – Мариан вскинул голову, в темных глазах усталость боролась с яростью. – И не мне одному сделал! По его приказу меня похитили из дома, полгода избивали, даже изнасиловали раз, держали взаперти, а таких там много... на проклятущем «скотном дворе»... Домециан справляет Ка-Инсаар, благородный Валер, и жертвы приносит себе. Только не смей говорить, будто я лгу! – скороговорка стала отчаянной, и болезненно кривились сжатые губы. – Юний – бешеная тварь, он может брать силу и жизнь, точно сами Инсаар...

Дверь распахнулась – управляющий-перуниец замер на пороге, ошалело глядя на хозяина и сидящего у его ног блудного гостя. Луциан махнул рукой:

– Купальню, хороший ужин, чистую одежду, – раб открыл было рот, снова закрыл и судорожно кивнул. – И комнату приготовьте... этому человеку.

Понимание ударило прямо в сердце. Приносит жертвы себе? Звучит, как бред безумцев, что трясут лохмотьями на площадях в Нижнем городе... но если сказанное Марианом – правда, хотя б на сотую часть правда, то мальчишка – самый счастливый человек во всей империи Риер-Де. Счастливый потому, что его до сих пор не убили. А ты не можешь еще раз потерять его, просто не можешь! 

****

– Зачем это нужно было златомордому? Я его так прозвал про себя, потому что впервые увидел в золотой маске – он же боялся, что кто-то узнает, и прятал лицо. Прости, Луциан, ты не поймешь, зачем ему нужно... я б тоже не понял, если бы сам не был таким же! Не бойся, пожалуйста, только не бойся меня! Все мужики, того... разные, но во всех есть неведомая сила, и ее можно забрать. Одни забирают, другие только отдают, а в остальных нет почти ничего, ни воронки, ни тепла – их больше всего на Матери нашей земле. Ты такой, ты – как «псы» Юния, прости... но я обжегся тобой, у меня в сердце живого места нет... прости меня, прости!.. И можно я твой подарок возьму, а? Мне так жаль было его оставлять! Юний берет чужую силу себе... никуда он не может отдавать ее, Луциан! Он – бешеная тварь, а мы отдавать не умеем, все себе, себе! Я покажу тебе потом, если не боишься. Так я убил двоих человек. Одного за дело, он полез меня драть... почему тебе не смешно? Ты б видел, как они корчились! А второго, «барашка», жаль. «Барашки» – они беззащитные, не могут пить и закрываться, потому Юний их доит, точно коров и коз. Сам имеет, и «псы» его тоже – а вся сила достается ему одному. Обряды устраивают два-три раза в месяц, благородный... если б их прихлопнуть прямо во время Ка... ну, Ка-Юний они это называют... мерзость! Не смотри так, почему ты?.. Нет, Луциан, нет! Таких людей очень мало! Должно, меньше, чем Инсаар, не бойся.... Ты ж белый весь... я бестолочь, ну убей меня, если хочешь... я же не знал! Всем страшны Инсаар, нечего стыдиться. Ты прав: кто видел, как они нападают, как убивают, тот до смерти со страхом не расстанется... Я тоже Юния боюсь, ведь он сильнее. И раз ты видел нападение, тебе проще будет понять. Они объявляют обряд и приносят жертвы – все по ритуалу, как положено, только вместо бога – человек. Мы такие же люди, Луциан, просто... если б я встретил еще хоть одну тварь, легче было б сообразить. Домециан говорил, что еще одного такого же знал, и ненавидит он того мужика люто.

– В нас живет воронка... ты не поймешь! Но я покажу – и это страшно, верно. Только воронку можно держать в узде и выпускать, когда захочешь. Но если ее выпустить, она убивает всех без разбору, врагов и друзей. Я думаю так: сила Юнию нужна была, сила и власть. Мне тоже это нужно, мне нравится, когда боятся и гнутся передо мной... прости, я пьян уже. У меня мама умерла, Луциан... то есть она давно умерла, а я вот только вчера узнал... не надо, Луциан, я сам, я смогу... пей вот лучше! И слушай. Мне удалось бежать – один из «псов» выпустил, когда Юний и его подручные решили меня убить – они ж не могли взять «сокровище», ну то есть силу мою... твари отдавать не могут. Злые духи разберут, для чего они меня схватили! Должно, Льют все же ошибся, он же сумасшедший... Кто такой Льют? «Сестрица», ха! Знаешь, смешно, а я часто его вспоминаю...  нет, купить его не получится, он златомордого не предаст. Благородный, эта безумная коза не разбирается в политике! Ему без разницы, кто у нас сейчас император, я вот тоже не знаю, и нечего скалиться! Два императора, Кладий и Донателл – только берега реки разные? А кто твой император, благородный? Тот, кто победит, или тот, кто денег больше посулит? Ну и что в том такого? Драться нужно лишь за своих.

Мальчик, ты прав, но я всю жизнь дрался лишь за себя. А теперь – мягкий свет, по углам таится ночь, и нежданная, острая боль полной открытости когтями впивается в душу. Нет смысла что-то таить, найденыш читает тебя, точно значки на пергаменте. И клонится черная чисто вымытая гривка к твоему лицу; он сжимает твои ладони в своих и осторожно касается губами. Опускает голову на грудь, льнет и тянется к тебе, сбиваясь на полуслове, и вновь продолжает жуткий рассказ. Хотел знать правду? Теперь знаешь, знаешь гораздо больше, чем может вместить жалкий человеческий разум. И Мариан врет только в одном – срывая оковы с чужого сердца, нельзя оставить закрытым собственное! – врет, будто хочет лишь мести. И, кажется, сам понимает, что ложь его видна. Вон – морщится, сердясь на себя... ай-я-яй, мой найденыш, нужно было сделать вид, что хочешь награду за страшную тайну Юния Домециана. Чего ж ты на самом деле хочешь? Вольноотпущеннику будет наплевать на чьи бы то ни было резоны и желания! И потому Данет Ристан пока ничего не узнает – пока Луциан Валер не разберется в мешанине из ужаса, предвкушения, извращенного любопытства и острой жалости. Стоит представить себе остера – каким тот был в начале переворота, в Сенате, и сегодня в доме Корина, и все сомнения сгорают, точно масло в лампионе. Гладкая, безупречно красивая маска вместо лица, и только глаза горят хищной желтизной, а в середине – черная точка, будто бездна глядит оттуда... За шесть лет Луциан успел неплохо изучить привычки и повадки Ристана, не понял лишь одного – можно ль доверить ему жизнь человека, коего подобрал на дороге зимой, а к середине весны осознал необходимым, точно кровь в жилах? Данет так легко жертвует и «слонами», и «черепахами» в той большой игре, что они ведут с Юнием, а уж «конем» пожертвовать ему не стоит ничего – спросите у Камила Вестариана.

– Ты отведешь меня к Ристану или расскажешь ему сам? Нужно торопиться! – мальчик действительно был пьян, иначе не смотрел бы так доверчиво. Святотатство императорского любовника в городе, объятом ужасом переворота и ожидаемого голода, станет последней каплей. Толпа, молящая Инсаар вернуться и спасти людей от беды, сметет и Юния, и Кладия, если тому придет в голову блажь вступиться. Ты и сам с наслаждением прикончил бы Домециана за одно лишь допущение, что нелюди могут вернуться с местью! А мстить они будут всем без разбора, как сделали во время Ночи Наказания, чтобы повязать людей кровью... Юнцов, чистокровных свободнорожденных ривов хватали прямо на улицах – никто такого не потерпит! Луциан представил себе наливающееся гневом лицо нового префекта города, ядовитую усмешку принцепса... что думать о Кассии и Касте? От Юния сбегут все, даже верный, как собака, Виниций! Никто не знает истинной силы нелюдей, но пятьдесят три года назад они опустошили Сад Луны, и все будут думать, что Ночь Наказания вот-вот повторится. Времена для нее сейчас как раз подходящие.

– Ты наелся? Хочешь еще? – Луциан растрепал блестящие, завивающиеся крупными кольцами волосы – мальчишка сонно и сыто жмурился под ласкающей рукой. – Мне нужно подумать, Мариан, хорошо? Ты прав:  у Ристана гораздо больше возможностей, чем у меня, но... я не умею читать мысли!

– Разве вы не друзья? – найденыш чуть нахмурился, с трудом приподнялся на ложе. Хорошо, что он велел рабам подавать на стол прямо в той спальне, где Мариан жил раньше – парень, кажется, уже и шевелиться не способен.

– Отличный вопрос, мальчик. Друзья? Я говорил тебе: у меня нет друзей. Боюсь, у Данета тоже.

Черная, еще чуть влажная макушка ткнулась ему в плечо, Мариан непонимающе помотал головой. Помолчав, спросил:

– Почему остер перешел на сторону Везунчика? Не прогадал, наверное? 

Луциан засмеялся. Именно! Они знакомы много лет, но даже этого аристократ Валер не знает про вольноотпущенника Ристана.

– Кто прогадал, а кто нет, пока не известно. Война только началась, и не мне судить, я не военный, – ну да, и держи-ка язык за зубами! О человеке по имени Луциан Валер Мариан может знать все, а вот о сенаторе и стороннике императора Корина – лишь выборочно. – Но, вероятно, Феликс щедро наградил Ристана за помощь, и потом – они любовники, а близость на ложе связывает, знаешь ли.

Серые глаза вновь сердито вспыхнули – действительно, бешеный нрав. Сколпис, узнай ученый об откровениях Мариана, сказал бы, что Мать-Природа ничего не дает зря, в том числе свойства нелюдя – смертному.

– Значит, рыжий просто предал Кладия, так? Зад другому подставил... гадина иноземная!

Луциан быстро положил ладонь на теплые губы, зашептал в ухо:

– Не суди о том, чего не знаешь. Когда Данета привезли в Риер-Де и уложили в императорскую постель, остер был моложе, чем ты сейчас. А тебе ведь не понравилось насилие? 

Мариан отвернулся и ответил упрямо:

– Все равно. Ненавижу измену! – и добавил решительно: – Я посплю, а ты не уезжай. Не хочу один в твоем доме проснуться...

Луциан несильно придавил широкие плечи найденыша к ложу, попытался придать строгость голосу:

– У меня есть срочные дела, но я скоро вернусь. Постарайся выспаться, – кому он сможет заплатить за проверку хотя бы некоторых сведений мальчишки? Перебирая в памяти осведомителей, аристократ удивлялся сам себе. Между ним и нищим плебеем из Виеры ровно ничего общего, их ничто не связывает – отчего же так хочется касаться Мариана, отчего настолько тяжело сейчас встать и уйти? Чувство было сродни голоду – неутолимому, властному. Не смотреть на парня, не смотреть! Не видеть его ждущих глаз, нетерпеливо приоткрытого рта. Не дотрагиваться до выступающих буграми под тонкой сорочкой мускулов. Данет говорил: «Весна не придет в этот город»; но она пришла, поблуждала в опасных вонючих закоулках и вернулась. Как страшно вдруг обнаружить в себе подобную чушь... в том возрасте, когда многие уже женят внуков. Мариан фыркнул с комичным недовольством и крепко перехватил запястья аристократа:

– А когда ты вернешься, мы доиграем в тритум? Ты продул последний бросок – я помню.

– Доиграем, – засмеялся Луциан, силясь осторожно высвободить руки, – но можешь задать свой вопрос сейчас. Как проигравший, я отвечу.

– Здорово, – у парня вдруг сел голос, а хватка стала железной. В следующий миг Луциана опрокинули на постель, и он едва не вскрикнул от ощущения жаркой тяжести, придавившей бедра. Мариан приподнялся на вытянутых руках и сказал почти угрожающе:

– Мне много хочется спросить, благородный. Есть у тебя мужик? Ты меня хочешь? Ты мне позволишь? 

Такому попробуй не позволь! Особенно, если самому... что осталось у аристократа Валера такого, за что можно было б цепляться? Наряженный в лохмотья призрак родовой чести, ошметки убеждений, беспредельный океан одиночества? А в Верхнем городе засело чудовище, возомнившее себя богом... Такого никто не придумает, и Мариан не лгал, так что теперь делать? Завтра иль послезавтра в этой бессмысленной драке все они могли сложить головы, и перед смертью даже вспомнить будет нечего... Ему никто и никогда не говорил трех простых слов  «я люблю тебя» –  и с годами слова сии потеряли смысл... но вот же она – его живая юная весна! Лежит на нем и требовательно сжимает плечи. Он рассказал Мариану о неотступном страхе перед Неутомимыми, перед непостижимой мощью, отбирающей у людей рассудок и жизнь – сам не заметил, как показал то, чего не показывал никому на свете. Открыв сердце, стоит ли навешивать замки на тело? Мальчик тряс его все настойчивей, а Луциан молчал, с болезненным вниманием всматриваясь в изменчивое лицо над собой. Нет ни «завтра», ни «вчера» – только сверкающее тысячами граней «сегодня». Даже если наутро мальчишка опять сбежит...

– Вниз не желаешь – сам меня отымей, ну? Мне все равно! – ясно, Мариан вновь не понял его молчания. – Без разницы, только позволь тебе ноги целовать... я с четырнадцати лет хочу... вот же проклятущий ремешок!..

Рывок – и левая сандалия полетела на пол, а Луциан переспросил непонимающе:

– Что?

До чего прелестная у мальчишки манера выражаться! Но не приведи Мать-Природа проболтаться о том, как аристократу нравятся открытые, прямые слова вместо опостылевшей лживой патоки, за которой лишь пустота и мрак. Самомнения у Мариана Раэла и без того полная телега.

– Ты же мне не поверишь, – мальчик оторвался от его ног, отправив вторую сандалию вслед за первой, – я тебя увидел после первого обряда еще... скажи, Луциан, твоим предкам статуи ставили? На Форуме ставили? – и, не дожидаясь ответа, прижался горячими губами к обнаженной лодыжке. Луциан замер, вцепившись в покрывало, и с трудом перевел дыхание, когда парень провел ладонью от колена до паха, задирая тунику.

– Прости... заткнуться не могу... прости... там мужик, ну точно на тебя похож... или ты на него, не знаю, – прикосновения губ к голой коже: долгие, то остервенело жадные, то невесомо нежные, пугающе желанные; и вот бедра подбросило вверх, и Луциан со стоном положил руку на склоненную черноволосую макушку, – а кто такой – не разобрать... мне так обидно было, что не знаю, кого полюбил... да плевать! Это – ты, и все тут! Ты, Луциан... у него еще так завитки на наручне выбили чудно – то ль двадцать четыре, то ль двадцать пять... но не император же, да? Император был бы в венце, со скипетром... не могу, не могу, спать хочу, тебя хочу... я к тому мужику все ходил и разговаривал с ним...

Смех согнул едва ль не пополам. Знаменитый Диокт Победоносный – статуя, больше всего ценимая императором при жизни, ибо основателя династии Мартиасов изобразили еще не владыкой мира, но уже не претором, оттого и путаница с завитками... сделанная скульптором Лукрецием намеренно. Все любят вспоминать об ушедшей буйной молодости, когда сбывшиеся мечты еще не превратились в оковы... Счастливая Куница не был исключением.

– Мариан, – он давно не смеялся так, давно не чувствовал такой свободы, – мне лестно, право, такое сравнение. Брат Диокта женился на моей прабабке, но, боюсь, сам великий император со стыда сгорел бы за такого потомка, как я, и...

Нужно заставить мальчишку выспаться, но как оторваться от этой упругой силы, разорвать пляску страсти, Луциан себе не представлял. И не хотел представлять.

– Ты лучше всех, – нахально заявил Мариан и вновь прильнул к его бедрам. Потом, точно сам себя боясь, осторожно задрал ткань еще выше – к самому поясу. Ладонь накрыла пах, и мальчишка испуганно дернулся, спрятал лицо. Глядя в высокий потолок, на котором прыгали голоногие духи вод, Луциан пробормотал:

– Лучшие не становятся «пустыми», как всем известно. Пятно позора с моего имени давно стерто, только... оно осталось на мне. 

Мальчик поднял голову. Ни отвращения, ни жалости, ни скрытого злорадства – такое Луциан видел впервые. Просто бесконечное удивление и... понимание? Найденыш сполз с него, перекатился, устроился рядом и крепко обнял за талию, силой притянув голову к груди.

– Верно, тоже так думал: точно клеймо поставили. Навсегда, – голос был спокойным, уверенным. Голос взрослого, много повидавшего мужчины, и в отличие от аристократа Валера, нищий оборванец не считал каждый свой прожитый день глупой ошибкой.

– Все происходит согласно Белым законам, – привычное оружие, отгораживающая от так сильно ранящего прежде пренебрежения усмешка, – «пустой» обязан искупить вину на ложе с мужчиной.

– В зад злого духа твои Белые законы, – четко выговорил Мариан и совершенно непринужденно ткнулся губами Луциану в затылок, с долгим вздохом втянул в себя воздух, – мне не нужны мужчины, мне нужен ты.

Мальчишка сдерживал собственное нетерпение, вон даже член рукой прижал. Должен же кто-то здесь быть умнее? Собственная плоть норовила снести все доводы рассудка, что кричал об осведомителях, проверках и вполне логичном недоверии. Луциан повернулся осторожно, просунул руку между сжатых ног парня, аккуратно отодвинув смуглую ладонь. Пока найденыш не кончит, не уснет... еще столько дел, и хорошо бы выкроить час, чтобы подумать, попытаться вместить в себя услышанное этой ночью. Он ласкал медленно, не обращая внимания на нетерпеливые толчки бедер и влагу под сжатыми на упругой плоти пальцами. Но Мариан Раэл все и всегда решал по-своему – следует это усвоить. Выругался, перехватил ласкающую руку, толкнул Луциана на покрывала, злым поцелуем оборвав протесты. И тогда Луциан просто развел бедра в стороны, заранее смиряясь с болью – но вторжения не последовало. Мальчик все же знал кое-что о мужской любви... как может быть иначе, он же вырос на улицах... Надавил на промежность ниже мошонки, едва касаясь, погладил вход... когда такое было последний раз? Луциан мотнул головой, отгоняя назойливую память. Провались Илларий Каст туда, куда шалый найденыш послал Белые законы, святая святых империи Риер-Де... вот и императорского племянника туда же! Меня можно желать, Лар, ублюдок ты тупой... тебя не было в моей жизни, просто не было, и твоей нелюбви тоже... потому что, если мальчик захочет большего, мое тело будет принадлежать ему, как и его – мне. Смоченные слюной пальцы ласкали вход, не проникая внутрь, не причиняя боли и неудобства, а Мариан тяжело дышал ему в шею. На долю мгновения их глаза встретились, и в свинцово-серой глубине Луциан увидел понимание... стоит им остаться наедине еще раз, и мальчик возьмет его так же легко, как сейчас заставит кончить. Но юность всегда обгоняет зрелость в делах любви – и найденыш сдался первым, обхватил собственную плоть и член Луциана, соединяя два навершия в своей ладони, и всей тяжестью обмяк на бывшем тюремщике.

Что будет, если влезть на солнце, забраться в очаг?.. Кажется, Луциан знал теперь... сильный спазм свел мышцы живота, семя, смешиваясь с семенем мальчика, испачкало пальцы. Короткое забытье словно б сделало их еще ближе – парень тоже это почувствовал. С протяжным вздохом устроился на прежнее место, коснулся губами виска, слизнул выступившую испарину... и задышал тихо, ровно. Животная близость, простая, безыскусная, повторяющаяся из века в век, из года в год на всей земле, от Теплого моря до Холодного – отчего так хорошо и так чудовищно жутко? За окном синела предутренняя пелена, если выглянуть наружу, потянет дымом пожаров, услышишь топот тысяч ног... Мариан спал, свободно раскинувшись на постели. Отчаянно храбрая юность не ведает неуверенности и страха, зато Луциану было страшно за двоих. Откуда взялось равнодушие, до срока превратившее живого человека в пепел? Наклонившись, он откинул с лица спящего смоляную прядь... в этом проклятом городе все надежды становятся дымом, все желания сжирают черви неверия, все дороги ведут в никуда... Удобно оправдывать свою бездеятельность, когда нет того, за что можно драться. А у него теперь есть. Да неужели?

Луциан встал, оправил одежду, потянулся за обувью. Меньше рассуждений – больше действий, вот принцип, что возвел ривов на вершину мира; это после потомки завоевателей превратились в сытых владельцев миражей. А теперь мы все расплачиваемся за века беспечности, и никакой Везунчик, сколь бы благосклонна ни была к нему удача, не встряхнет замшелое болото, если каждый не решит для себя... Мариана могли выследить, пока парень носился по городу – Домециан беспечностью как раз таки никогда не страдал, особенно в таких важных делах, как спасение собственной шкуры. Следует подыскать найденышу убежище безопасней, чем всем известный особняк нового главы фракции аристократов. С этого и начнем. 

****

Мариан проснулся на закате. Комната тонула в красно-серых тенях, за дверью кто-то возился, на улице ругались на незнакомом языке... тут же захотелось вскочить и бежать. Что, если он все-таки прогадал, что, если Луциан связан со златомордым? И особняк аристократа вновь станет очередной тюрьмой – или сейчас за ним придут от Юния, чтобы убить... Дверь открылась, и рука метнулась к поясу, но кинжала на месте не оказалось. Мариан замер, готовый драться с кем угодно... но вошедший оказался всего лишь старым знакомцем Тири. «Господин велел тебе поесть и привести себя в порядок, – раб едва цедил слова и зыркал так, будто Мариан занял у него денег и год не отдает. – Вот твои вещи, господин приказал отдать тут же, как проснешься». Нож, потрепанный кошель, пояс и свежая туника... «Господин велел, господин приказал...» Тири положил сверток рядом, и, развернув холст, Мариан увидел костяной шар. Вырвалось дурное, наглое: «А мне твой хозяин не господин, понял?!» Тири пожал плечами: «Как хочешь, только если опять удрать решишь, предупреди, а? Я загодя себе задницу целебным снадобьем намажу!» Славьтесь, Инсаар, он же сам просил Луциана отдать ему подарок! А Тири, должно, выпороли из-за побега. Мариан потянулся к кошелю, пересыпал рабу оставшиеся от дорожного грабежа деньги – лектиарий тут же сделался любезней и даже отвечать на вопросы стал; а Мариан решил, что при первой возможности в Святилище Любящих пойдет и принесет жертву Любви: золото, смоченное в крови своей, и прядь волос, как от века полагалось. Но желание пропало, стоило лишь представить, кому придется жертву приносить – рыжей иноземной шлюхе! Во всех святилищах статуи Ристана стоят рядом с древними изваяниями. Выкусит пройдоха! Любовники о сокровенном лишь друг с другом договариваются, вот и они с Луцианом сами договорятся, только пусть бы быстрее вернулся... да и не любовники они еще... вдруг для таких, как Луциан, ни ласки, ни откровенность не значат ничего? А вот не станет он дергаться загодя, лучше подумает как следует! Луциан ему рассказал, будто его объявили «пустым», о долгах отцовских поведал, разрешил трогать себя везде, где захочется... и выслушал сбивчивый пьяный рассказ так, как никто племянника лавочника отродясь не выслушивал.

Мариан накинулся на принесенный Тири завтрак, затем потопал в купальню, а раб, смягчившись, принялся болтать, как это у невольников водится: «Чего на улице ругаются? Новый префект приказал в каждом квартале собирать отряды милиции, вот и гребут всех в кучу. Из дома господина шестерых вольноотпущенников забирают, да лекаря Нонна, а перы[59] – трусы все как на подбор, известно же. Не хотят идти и брешут, точно сучки. Милицию собирают для поддержания порядка – так распорядился объявить префект, благородный Кассий Марон, после ночного милитари консулта,[60] на коем император Феликс повелел...»  – «Погоди, Тири! – Мариан хлопнул раба по широченному плечу, решив, что за внятные новости и серебряной цепи Зенона не пожалеет. – Откуда ты все это знаешь, неужто тебя Везунчик на совет позвал? И что же: весь город признал Корина императором, раз тот префектов назначает?..» Так рано поутру приезжал один из коммов господина Данета, Каи, но благородного Валера уже не застал, а Тири свел в свое время дружбу с оным Каи... «Да ладно тебе, дружбу! Небось, перепихнулись по-быстрому с кадмийцем, те слывут в постельных делах ого-го!..» –  «Ну, ты точно из-под рубахи кадмийского бога Лейри вылез, господин... как тебя звать-то? Коммы – они разборчивые, вольные же все и риры гребут ковшом! Господин Данет на них не жалеет ничего, одно оружие сколько стоит; а живут они, как аристократы! Да остер с одним из кадмийцев ложе делит – с самым молодым, Амалу звать...» Мариан аж поперхнулся. Вот же сучка Ристан этот! Одного императора предал, к другому в постель залез, а сам с охранником-варваром милуется. Что такому человеку доверить можно?! А Тири продолжал болтать:

«Нового префекта города, военного префекта да префекта рынков назначил Данет Ристан, а сегодня на милитари консулта император Феликс все назначения утвердил. Сенат во главе с принцепсом Вителлием Кастом теперь заседает на площади Согласия, в доме с Лоером на фронтоне...» –  «Почему не на площади Трех Бдящих, она ведь больше?» –  «А злой дух разберет, но Ристан приказал и магистрат оттуда убрать, и префектуру закрыть – все благородные и влиятельные на площадь Согласия переехали. Ну, Сенат заседает, законы, как лепешки с салом, печет. Вон сегодня уже по городу объявляют амнистию за все, именем императора Феликса совершенное, да раздачу вина и хлеба ведут...» – «А в Верхнем городе что делается?» Мариан уже понял, что благородные Риер-Де пополам поделили, но в голове как-то не укладывалось. А в Верхнем творилось странное. В чем Тири был уверен твердо, так в том, что за декаду драки ни Феликс Тай не перешел, ни враги на этот берег не перебрались. Два моста чуть не до основания таранными орудиями разнесли, а на остальных пока затишье. Самые страшные бои были пятого-третьего дня, когда на Вителлиевом мосту войска стратега Онлия Друза все ж строй прорвали и пошли Средний город крушить. Ну и полегли все на улицах, да только к реке сейчас лучше не соваться – на пять риеров кругом дома сожжены, руины стоят... Вокруг низложенного Кладия сила все же большая: четыре резервных легиона и стража насмерть дрались, знать и купечество, опять же, везунчиковых новшеств опасаются. Глава семьи Вестарианов легионерам рабов и клиентов послал – деньги и вино верным императору Мартиасу раздавать –  и назначил награду в миллион риров тому, кто ему голову Феликса принесет и Ристана живым приведет. Объявил, что желает самолично остера не менее трех суток пытать. А самое главное: поутру комм Каи лектиарию сказал, будто б стратег Друз отбыл к кадмийской армии, что уже в боевой порядок перешла, – вот об этом на милитари консулта и толковали. Император Феликс любовника за все хвалил, рядом с собой усадил... Как это – усадил?! Кто такой остер Везунчику – брат родной, жена законная иль советник из благородных сенаторов? Чудной в Риер-Де будет император... «Ну да, – кивнул Тири, – божественный хвалил господина Данета за все, императорским именем совершенное, а потом усадил по левую сторону, а по правую – принцепса Каста. А что решил военный совет, того уже комм Каи не знал или поведать не пожелал. Сказал только, что Везунчик, должно, уедет скоро, оставив город принцепсу, префектам да верховному стратегу благородному Антонию Глабру». –  «Спасибо, дружок!» Лектиарий хмыкнул: «Да за что спасибо? Хозяин велел рассказать тебе все, что спросишь».

«А про Юния Домециана чего слыхать?» – вопрос в глотке застревал: было страшно узнать, еще страшнее – не знать; и горячей благодарностью опалило сердце. Луциан о нем думал, помнил, раз рабу так приказал... «То слыхать, что покушение на мразь кровавую было; так Юний велел человек тридцать прямо перед императорскими окнами казнить, в их числе – префекта претория.[61] Низложенный Кладий, болтают, даже с одра болезни восстал, сам на советах присутствует, да только последняя торговка рыночная знает, что император и в хорошие-то дни ничего без Домециана не решал, а теперь и вовсе...»

Тири собрал посуду, сказав, что господин к первой страже обещал вернуться, и утопал, а Мариан осторожно взял костяной шар. Зачем-то погладил шершавые стенки, прижал к лицу – шар тихо звенел. Знать бы мысли Луциана, понять бы!.. Уже сыграли первую стражу, замолкла ругань вольноотпущенников на улице, а благородного все не было. Вот опять сидишь, ждешь неизвестно чего! Хотелось вскочить с ложа – и в окно, но Мариан лишь крепче стиснул игрушку в ладонях. Один раз сбежал уже – и что вышло? Не приучен от роду людям верить, вот в чем беда! Да кто в этом городе к доверию приучен? Уж не аристократ Валер точно, а в дом пустил... Наконец напряженный слух уловил легкие шаги в галерее, и Мариан вскочил навстречу. Луциан бросил плащ у порога, остановился в трех шагах, руки за спину заложил – он так часто делал. Раньше все казалось, что благородный брезгует пленника ненароком коснуться, взгляд из презрения отводит, смотрит куда-то поверх головы, точно противно ему... Тонкий, легкий, глаза усталые, светлые от горечи – будто дым попал. Мариан положил шар на низкий столик, шагнул к Луциану и обнял, почувствовав всем телом его – близкого и чужого разом. Взял лицо в ладони, поцеловал в глаза, чтобы сетку морщинок разгладить... воронка притихла, вслушиваясь, как Луциан расслабляется, прижимаясь... но от поцелуя в губы аристократ уклонился, сказал строго:

– Собирайся. Путь не близкий, – и отступил к столу.

– Да чего мне собираться? – Мариан подхватил новый плащ из темной шерсти, что лектиарий принес, набросил на плечи. – Слушай, благородный...

Он не желал умничать – чем сенатора удивишь? – но требуется же знать!

– Выходит, теперь Феликс оборону занял? И так стоять войска будут, ни взад, ни вперед, пока они с Друзом в Тринолите не разберутся? Шесть легионов в Тринолите торчат, четыре – под столицей, четыре – уже воюют, а кадмийские недобитки...

– У тебя немного устаревшие сведения, – Луциан кивнул, вновь глаза отвел. – «Недобитки», как ты сказал, давно из Кадмии выведены, еще зимой. И начат новый набор в легионы. К осени... быть может, к середине лета у Друза с Аврелием Мартиасом будет огромная армия. И нам пока не известно точно, какие провинции поддержат Феликса, а какие – его врагов.

Мариан только вздохнул. Законный император Риер-Де – Кладий Мартиас, и преемник его – пасынок Аврелий, принятый в род, как по обычаям полагается. И согласно присяге, коей покойный отец всю свою жизнь честного солдата верен был, каждому риву полагается сокрушать изменников... но Луциан изменнику служит, а Кладий, чай, не поможет Эвника вызволить.

– Большая драка, значит, в Тринолите пойдет? Ну что ж, Феликсу столицу потерять не так страшно, если он отсюда своих голодранцев выведет и Друза раздавит... потом второй раз можно себя императором объявить, спорить-то будет некому. А что, союз Лонги станет сидеть и поплевывать, пока у их границ эдакая свистопляска?

Валер повернулся к нему и улыбнулся вдруг – по-простому, совсем не издевательски.

– Об этом и говорили на совете. Армия Сфелы через месяц встанет под Лукастой,[62] но столицу император приказал удерживать всеми силами. А пока мы в ловушке, только и Кладий с Юнием – тоже, – Луциан разглядывал его пристально, как будто впервые.

– Если под Лукастой, то беги скорее на тот берег, кайся в измене и в ноги падай, – усмехнулся Мариан, – потому что под Лукастой только полный дурак врага дожидаться будет. Там горная цепь – запрут, как в мышеловке, и отступить ни к столице, ни в Тринолиту не выйдет. Это ты сам придумал иль стратег Феликс? Если Везунчик – драпай, пока не поздно, куда глаза глядят... и вообще... как Феликс потом столицу брать собирается? Тринолиту пройти с боями?.. а может, в Лонгу сунется? Дохлое это дело, Луциан...

– Послушай, мне неизвестно, какова стратегия Феликса; в Тринолите я бывал проездом, и тогда никто ее с боями проходить не собирался, разве что варвары, да и то в мечтах Севера Астигата, – ого, да Луциан, кажется, рассердился! – Мы торопимся, Мариан. Кажется, вчера я пояснил тебе, что некоего глупого мальчишку могли выследить, пока он шатался по городу. За моим домом наверняка есть присмотр... Идем.

И чего такого сказал? Это ж понятно любому, кто в военных лагерях в Тринолите бывал! Мариан там все свое детство прожил, да уши держал открытыми. Но, верно, у благородного сейчас больше о столице голова болит. 

Нижний город

Луциан велел ему сесть в свои носилки – не одиночные, просторные, в такие толпа народу поместится. Мариан сроду в лектике не ездил, потому, устроившись на подушках, чуть не загоготал, но аристократ на него так шикнул, что смеяться расхотелось. Лектиарии подняли шесты, и дурацкая штуковина поплыла по воздуху. Через квартал Мариана начало укачивать, а Валер сидел напротив него, замерев, точно статуя того самого Диокта. Глаз от занавески не отвел, слова не вымолвил. Так их тащили еще риеров шесть-семь, а потом Луциан велел носилки остановить, и они выбрались наружу. В переулке стояла глухая темень, но Мариан тут же понял, где они – ночной воздух рыбой провонял знатно. Рыбный рынок рядом! Луциан сделал знак носильщикам оставаться на месте, потянул Мариана за руку... Благородный, как есть, с ума сошел! Разгуливать по городу вдвоем, без охраны... за себя Мариан не боялся, он привычный, но ведь не зря Валер слежки опасался! Впрочем, в городе было довольно тихо: знакомо брехали собаки, да слышались размеренные удары гонга в тюрьме Трех Бдящих, ну, и пару раз им навстречу разъезды попадались, от коих пришлось прятаться. Когда взвыла вторая стража, они как раз миновали мост Вей, и тут Мариан у спутника тяжелую суму, что от самых носилок аристократ тащил, отобрал. Не будет Луциан эдакую тяжесть волочь! Тот лишь фыркнул, но сумку отдал. Они еще с полчаса плутали по переулкам, где ютилось мелкое купечество, и наконец Луциан остановился перед домом в два ценкула. Стукнул в дверь тихо – высунулась всклоченная голова, человек что-то пробурчал неразборчиво, но пустил их в атриум. Валер тут же вцепился Мариану в запястье, вдавливая ногти в кожу, и потащил наверх.

Комнатушка оказалась маленькой, неприютной, хоть и чистой. Деревянное широкое ложе в углу, стол, на нем бронзовый светильник, зажженный привратником, две табуретки – и частая решетка на окне, которую Мариан тут же решил выломать. На случай, если драпать отсюда придется быстро... Валер сбросил капюшон – в светлых глазах точно иглы острые, губы бледные, чуть не синие.

– Побудешь здесь, пока я не приму решение. Никто, кроме меня, об убежище сем знать не будет, и моли Инсаар, чтобы Юний тебя в моем доме не выследил... я пытки плохо переношу, – Луциан улыбнулся, сухо, сдержанно, как чужому; но что проклятые слова значат?! – В суме – еда и вино, дня на три хватит. Потом я приду, если буду жив.

И все это с эдакой усмешечкой, точно сам себя ненавидит. Не верит, ясно как белый день, не верит! Валер повернулся уходить, но Мариан удержал его, перехватил за худое плечо и сразу понял, как прав был. Стоило обнять – и Луциан приник к нему, вцепившись обеими руками в концы давно не стриженных волос. В комнате было прохладно, ну да ничего, сейчас они согреются, сейчас все будет, и будет хорошо.

– Никуда ты пока не пойдешь, – Мариан с силой разжал ладони, коснулся каждой губами и принялся раздевать, – пока я тебе ноги не перецелую, пока своим не сделаю...

Стереть неверие, сделать так, чтобы его любимый лишь от радости улыбался – только этого Мариан и хотел! И знать не желал, что будет после и что с Луцианом было прежде, раз он так сейчас смотрит: в пол или на руки Мариана, раздевающие его, ни на миг в лицо не взглянет... Покрывала на ложе холодны – не позволит он, чтобы Луциан мерз. Швырнув плащ на постель, заставил лечь поперек, склонился низко и смотрел в карие глаза – смотрел, не отрываясь, гладил бедра и живот, пока Луциан не задышал часто, и в лисьем прищуре Мариан не разглядел ответ... тогда только склонил голову, взяв в рот правый сосок. Обвел языком, потом прижал зубами немного, а другой накрыл ладонью и сильно сжал пальцами. Не мог надышаться осенним запахом, ощущением мягкой нежной кожи под губами насытиться – теребил соски до тех пор, пока бедром не почувствовал, что аристократ уже не сбежит никуда. И тогда, скинув с себя тунику и повязку с чресел, встал прямо на пол, на колени, склонился меж раздвинутых ног.

– Вот так, понял? – взял в ладони ступню – такой маленькой в собственных ручищах показалась! – и принялся каждый палец целовать, а сердце глухо билось о ребра. – Не пущу... если не передумал...

Луциан приподнялся рывком на локте. Сжал кулаки, будто больно ему, – и глядел на Мариана сверху вниз, как и положено, как и всегда между ними будет. Потому что…  ну да... раб я твой с того мига, как увидел на Форуме мертвый мрамор, и статуя в сердце моем ожила... Глядел, пока стоном глотку не свело – комочек по горлу прокатился, и огромными казались светлые глаза. А потом лисий прищур и вовсе исчез, точно не было, – и, ткнувшись лицом в гладкий пах, Мариан думал: он никогда мужчины красивее и желанней не видал, чем человек, годившийся ему в отцы... так же ему Валер вчера ночью говорил? Чушь какая! Обхватив твердый член рукой, Мариан зажмурился от страха сделать больно, совершить непоправимое, обидеть и оскорбить... и сопел, как дурак, пока чужая ладонь не подтолкнула жестко, направляя... осторожно погладил промежность, находя сжавшееся, узкое, горячее, толкнулся пальцем внутрь и вновь замер, испугавшись молчания и сильного спазма, что не пускал его. Вскинул голову, глянул в запрокинутое лицо – губы плотно сжаты, глаза закрыты, волосы прилипли к вискам. Позвал громко:

– Луциан! – тот молча сдвинулся ближе к краю ложа, ближе к его ласкам и неизбежному, но Мариан продолжил упрямо, зная, что голос дрожит и срывается: – Разреши мне, а?.. Или... только скажи, и я перестану... не трону... пожалуйста!

Валер лишь мотнул головой, сильнее сжимая зубы, так, что желваки на скулах заходили... и вдруг уперся пятками в край ложа, распахивая себя... Дальше Мариан помнил плохо. Страх и желание могут, как кипятком, с ног до головы ошпарить, верно!.. даже память обварить, и будешь барахтаться, точно устрица в садке... Он сосал подрагивающую под губами плоть, пока губы не заболели, и, касаясь сжимающейся узости, проклинал себя за каждое движение – ведь оно причиняло боль. Остановился и целовал широко разведенные колени, просил о чем-то. Поняв, что ничего внятного не допросится, дотянулся, выпил с искусанных губ громкий вздох, подхватил ладонями небольшие твердые ягодицы. И нажал плотью на вход, раскрывая Луциана себе навстречу. Больнее всего, пока на первую фалангу пальца не вставишь, а там уже проще – он помнил об этом, но все едино трясся, будто чумной... толчки были неглубокими, головка растягивала вход, а Луциан все молчал, терзая обеими руками покрывало. Мариан, войдя до половины, сжал зубы, чтоб нетерпение сдержать, и долго ласкал чуть обмякший член, двигая ладонью вверх-вниз, пока головка вновь не увлажнилась. Вот тогда, подняв влажные от пота бедра, уже дурея от тесноты и сладости, задвигался резче, глубже... поймав ответное движение, вставил до упора – самому больно было, хоть кричи! Но Луциан не сдался, не отступил. Приподнявшись на локтях, сам толкался навстречу – такой красивый, такой беззащитный, и за миг до разрядки светлые глаза распахнулись, встретились с его, Мариана, глазами, в кои будто песка насыпали. Два или три медленных, тягучих движения бедрами, до самого конца, так, что кожа липла к коже... и короткий глухой стон. Мариана трясло от благодарности, просто наизнанку выворачивало от нежности – такой простой и обычной человеческой нежности к другому существу, в котором весь мир и много больше... Он размазал семя по животу Луциана и, глядя тому в лицо, медленно вышел из покорившегося ему тела – и кончил так же, на обнаженную кожу... а потом обнял вздрагивающие бедра, прижался щекой и гладил, гладил колени, ягодицы и промежность – прося прощения и умоляя не молчать.

– Обещаешь не сбежать? – Луциан заговорил наконец – низко, хрипло, с трудом дыхание переводя. И ладонь легла на затылок, вынуждая повернуться. – Я ничего не смогу сделать, если ты начнешь дурить, Мариан. Дождись меня, не смей выходить, это опасно...

– Я уже слышал, – ему до одури хотелось спросить: не обидел ли смертельно, не унизил ли, – но Мариан не посмел. Аристократ с двадцатью двумя завитками на запястье отдался тебе, нищему парню из Виеры, так будь доволен! Но он не мог быть довольным лишь этим, хоть убей!.. только вот о большем и мечтать смешно. – Тебе-то какая опасность грозит?

Тонкие черты вмиг исказила такая ярость, что Мариан отшатнулся. Валер оттолкнул его и сел на ложе, вскинул руку к взлохмаченным волосам:

– Тебе грозит опасность, болван! – встал, подхватил одежду. Вытянулся возле постели – обнаженный, в линиях тела такая недоступность и правильность, что куда там статуе! А глаза-то потеплели... от ярости, или обиды, иль все-таки от того, что сейчас с ними было? – Сиди и жди, понятно?

Валер надел тунику, неловко наклонился за обувью – захотелось кинуться помочь, и краска запоздалого стыда, кажется, даже шею залила... все же сделал ему больно, бестолочь! Но аристократ выпрямил спину, строгие губы сжались еще упрямее:

– Пойми, мне не известно, что у Данета на уме! Быть может, он сейчас решит примириться с Юнием, а я не могу... не могу доверить твою жизнь случайности. И вот еще что: ты правда думаешь, будто без помощи союза Лонги Феликсу Друза не одолеть? Тогда ты подсказал мне, где искать...

Мариан хотел сказать, что о помощи изменников даже и не думал и вообще не понял, о чем речь идет, но Валер уже шагнул к двери. И не обернулся попрощаться.

****

Луциан и впрямь вернулся через три дня – на четвертую ночь, когда Мариан уже от страха начал на стенки кидаться и еда вся кончилась. Благо, вызнал у привратника, что благородный велел проводить себя до Рыбного рынка, а то б и вовсе известку грызть принялся. Явился Валер ночью. Остановился на пороге, смерил Мариана привычным изучающим взглядом, потом обернулся, буркнул что-то через плечо. И вытолкнул вперед низенького худого парня. Тускло-русые волосы, голые острые коленки и лучистые глазищи... сразу и не признать.

Улица Серебряного ручья

Завтра он переедет. Не вставая с пола, Данет похлопал ладонью по низкой столешнице – сил не осталось даже губы разлепить, чтобы приказать принести еще выпивку. Было б просто счастьем убить того, кто заставит его произнести хотя б одно слово... нужно встать, перебраться на лежанку. Доверенные слуги наверняка и без того много порасскажут хозяину о том, как вел себя гость. Феликсу не понравится остерийская манера сидеть на напольных подушках, много чего не понравится... Ничего, можно выбрать из двух принадлежащих Данету особняков – лучше всего тот, что ближе к Южным воротам, там он велел разместить своих людей, уцелевших в эти безумные дни. Гаронну и Мерву удалось помочь рабам бежать, а дворца на площади Великих Побед Данету не было жаль – подачка Кладия, как пришло, так и ушло... духи песка, он забыл наградить коммов! Забыл... как еще собственную гудящую болью башку не забыл где-нибудь между новой префектурой и новым же Сенатом? За дверью раздался шум, гулкий топот. Если это опять Каст, принцепсу не жить, проклятье! Данет встал с трудом, совершенно ясно чувствуя, как неослабевающим напряжением сводит мышцы. Трех часов сна ему не хватило...

– Шараф! – он не успел остановить себя и тут же зажал ладонью рот. Звать мертвых – жуткая примета... но ему плевать! Вот просто плевать, и все тут! И никаких жертв не хватит, хотя вчера Феликс сам поднес факел к огромному погребальному костру на площади Согласия, и все склонили головы в память о погибших за десять с лишним дней резни. Кто знает, о ком вспоминал Доно? Быть может, о Марке Лотусе, погибшем в бою на Вителлиевом мосту. Ну а Данет думал о Шарафе и о последних словах кадмийца и знал, что будет помнить. У рыжей шлюхи тоже есть память.

– Да кто же там, нерва йест карн?[63] – Не следует ругаться в чужом доме, тем более, когда не знаешь, кто стоит за дверью. Каст, конечно, его ругань переживет, за последние дни они с принцепсом сотню раз друг друга едва не прикончили. Первый скандал случился сразу после приезда в этот дом – в ответ на претензии Вителлия Данет выложил на стол долговые расписки и закладные на земли предков, благо, подлинники он взял с собой на то заседание Сената, которое теперь звали не иначе как «Алым венцом»... народ любит глупые преувеличения. «Только дернись еще раз, только начни являть мне фамильный гонор, и я пущу тебя по миру», – шипел Данет прямо в лицо нового главы Сената; а тот назвал его... весьма предсказуемо назвал, хоть бы придумал что-нибудь новенькое! Потом они ругались буквально каждый день, а вчера, после ночного милитари консулта, Каст полез к нему обниматься. И все твердил, что оба они верно выбрали, под кого лечь... и тут же насвистел в уши Феликсу столько подробностей жизни Данета, что остер только молча удивлялся. Благородные всегда так остроумны со своими выдумками – и так предсказуемы! Данета Ристана и при императоре Кладии пытались свергнуть с помощью сплетен, и при императоре Донателле тоже будут пытаться.

Амалу толчком ноги распахнул дверь. Подмышкой нового командира кадмийских коммов была зажата огромная бутыль, обеими руками Мали держал бронзовое блюдо. Соленые орешки! Кадмиец плавно опустился на колени, поставил блюдо на стол, а бутыль просто уронил в подушки. С наслаждением следя за спокойными, какими-то домашними движениями комма, Данет невольно подался вперед. Хотелось просто сползти обратно на пол, но остер удержался.

– Кого там злые духи принесли? 

Неведомо, когда вернется осматривающий укрепления на мостах Феликс, а Кассий, Глабр и Каст должны подать весточку утром, – дел по горло. Купцов он надлежащим образом ободрал и спровадил, наобещав столько, что до сих пор тошнило. Но с главами гильдий и абилом Джаймой придется говорить еще раз, и отдельно... Джайма даже улучил минутку и шепнул Данету, что в случае «чего-нибудь непредвиденного» готов в любой миг принять остера в своем доме, а так как купец вскоре намерен посетить родину, то находящимся под его покровительством нечего бояться.

– Приходили от префекта рынков: хотят знать, скоро ль ты прикажешь открыть ворота, – размеренный тон Амалу успокаивал, точно целебное масло, смягчающее саднящие раны. – Я им ответил, что грузы с твоей подписью начали пропускать через Южные, Атиевы, Врата Победы и Гостилиевы – пусть идут к приказчикам на площадь Согласия.

Интересно, станет ли Феликс вникать в такие мелочи, дознаваясь, сколько его доверенный, хм, приказчик заработает на пропуске из города купеческих грузов? И сколько уже заработал на незаконном вывозе и ввозе через Срамные ворота и просто сквозь потайные ходы в стенах? На пропуске товаров, который сам же и сделал незаконным! Этой штуке его научил Юний в незапамятные времена: запрети что-нибудь, а потом разрешай избранным – за плату, разумеется. Но надо же покрывать убытки, что поделаешь... переворот – дело дорогое.

– Тимий и благородный Луциан вернулись? И вот еще, Мали... я хотел бы наградить Гаронна и Мерва. Чуть позже позови их сюда и...

– Все хорошо, сенар, – Амалу улыбнулся темными губами, а Данет с привычным удовольствием следил, как преображается нежностью грубо очерченное лицо комма, – я подарил каждому по сто риров и сказал, как ты им благодарен. Про благородного Валера и господина Тимия мы скоро узнаем: дозоры ждут их по всему пути из Верхнего... все хорошо, сенар, все хорошо...

Хорошо? Донателл наглупил отчаянно! Исключительно дурацкое покушение, Феликс мог хотя бы спросить... но поступил в точности, как почти год назад с Камилом Вестарианом. Зачем нужно было убивать слабосильного щенка, чтобы теперь дождавшийся часа мести папаша Камила объявлял на всех перекрестках Верхнего, какую награду обещает убийцам Корина и Ристана? Зачем нужно было устраивать покушение на Юния, если теперь они, возможно, потеряли единственную ниточку в Сад Луны – верных им преторианцев? Тимий клялся, что наладит связь, что у него есть возможность встретиться с одним из прежних осведомителей Данета, но разве можно надеяться на это после расправы, учиненной Юнием над изменниками?

– Сенар! – Амалу протянул ему кубок и подтолкнул блюдо с орешками. – Выпей вот и прикажи подавать ужин. Прислуга волнуется, что ты ничего не ешь. А управитель только что домогался знать, отчего ты сидишь в комнатах, где раньше принимали клиентов и просителей; он твердит, будто на втором ценкуле для тебя приготовлены роскошные покои и...

Данет взмахом руки оборвал комма и, зажав себе нос, сделал большой глоток – горло обожгло мигом, но он выпил кубок до дна. Недаром кадмийцы зовут свое пойло «гамес» – «жгучкой»!

– Где ты достал настойку? И орешки? – остер вернул кубок, чтобы комм наполнил новый. – И не годится тебе самому прислуживать мне.

– Рынок Августы уже работает, – пожал плечами кадмиец. – Я видел, что тебе тяжело, когда рабы Феликса рядом... но я их проверил, сенар, они неплохие люди и давно служат в доме...

– Будь ты разведчиком у какого-нибудь консула, Мали, тебя б давно выгнали за доверчивость, – резко ответил Данет. – Все верно – эти рабы давно служат, вот только служат они своему господину! Мне и в этих комнатах удобно, как раз по статусу. Налей мне еще и... спасибо.

Не станет он даже Амалу объяснять, что Феликс лишь раз пригласил его в парадные комнаты наверху – и то, когда принимал любовника вместе со знатью. О, конечно, Каста, Кассия и даже купцов Данет выслушивал в большом, роскошно обставленном покое на втором ценкуле – но речь шла о престиже Феликса, не о собственном. А в свободное время Данет посидит и тут, в конце концов, спать все равно некогда и есть совершенно не хочется. Благородные весьма остро воспринимают нарушение границ приличия, он и так позволил себе на милитари консулта сесть рядом с Донателлом, пусть и по приказу последнего. Доно сделал вид, будто всем доволен и благодарен. Единственное замечание Феликса касалось назначения префекта претория: император решил, что не время собирать привилегированную охрану. Быть может, тут Доно был совершенно прав, но для чего, за какими злыми духами ему понадобилось это тупейшее покушение?!

– Может, меня и выгнали б, сенар, только благородный Феликс будет недоволен, что ты тут... ютишься, – комм наполнил следующий кубок, плеснул и себе. Они часто так пили в последний год – втроем. Данет, Амалу и Шараф... сжав пальцы на резной ножке, остер выругался про себя. Никого не касается то, что у него в душе. Если бы можно было купить нар или хотя б напиться до беспамятства! Смыть чужие лица из памяти, чужие прикосновения с кожи. Представить, что Доно рядом, что жив Шараф, что ничего не страшно, не больно...

– Мне до смерти надоело таскаться по городу ночами, но собери Каи, Ритаса и Мерва – поедем искать Велизара, – чем сидеть и ныть, точно дешевая потаскуха, которую покупатель поимел бесплатно да еще и зад порвал, лучше заняться делом. Едва ль полукровка проторчал в том веселом доме, о котором Шараф говорил ему в Сенате, все дни переворота, но вдруг?..

– Разве ты не дождешься благородного Феликса? – Амалу озадаченно потер уже заросший щетиной подбородок,  нужно приказать мальчику привести себя в порядок.

– Нет! Не дождусь, – пожалуй, слишком резко. Проклятье, надо тщательней следить за собой. Но беда в том, что он до безумия хотел видеть Феликса, хотел – и боялся. Что скажет ему... император? И как его величать теперь? Данет уже пробовал произнести про себя простое слово, в коем заключено так много и одновременно так мало. Доминатор. Повелитель. Император Донателл Корин, владыка Всеобщей Меры... и что еще?.. Божественный, ха! Для бывшего раба доминатором был тот, другой – жалкая куколка, наверняка сейчас беспрестанно визжащая от ужаса. А Доно... Доно – его любимый. Тот, кто владел им на ложе, как никто больше. Тот, кто назвал его «маленьким» – и это было так хорошо, точно с раба наконец сняли ошейник и у него появился дом. Какая глупость! Сам хотел, мечтал, работал не покладая рук, рисковал жизнью ради того, чтобы увидеть на Доно венец со Львами. Ради этого погиб Шараф. А теперь Данет Ристан поджал хвост? Знакомо и отвратительно.

– Не нужно сейчас никуда ехать, – в голосе Амалу была непривычная твердость, – мы приведем к тебе Велизара сами... просто ты приказал заниматься прежде другими делами. Помнишь, сенар? Тебе лучше поспать – я никому не позволю тревожить тебя. Только вот что... ложись в спальне наверху...

– Мали, прекрати, – Данет все же сполз с лежанки на расшитые подушки – должно быть, вся прислуга Феликса над ним потешается! – Я пытаюсь придумать, как заставить «ручеек» течь,[64] если Тимий и Луциан ничего не добьются.

На шестую ночь переворота Данет проснулся оттого, что Амалу с силой тряс его за плечи, и, увидев рядом с коммом окровавленного человека в разодранной алой тунике и с явно сломанным носом, остер решил: враги прорвали оборону на мостах, его пришли убивать! Узнать в дрожащем от ярости изуродованном оборванце красавца Тимия было не так-то просто... Выпустив из рук рукоять кинжала, Данет встал из-за стола, за которым спал, и молча обнял преторианца, а после они принялись расспрашивать. Тимий знал не так много, но твердо был уверен в одном – отныне, пока «кровавая мразь» ходит по земле, он не сможет дышать спокойно... «Если б этот сын шакала велел казнить лишь покушавшихся на него, никто б и слова не сказал – всякая тварь земная дорожит своей жизнью, – орал Тимий. – Но Домециан умертвил сорок восемь человек, господин Данет, сорок восемь – и погибли они страшно!» Оказалось, что Тимий, как положено, нес службу в покоях императора, – коего с начала переворота никто и не тревожил, ибо все приказы шли через Юния, – когда наемники ворвались в опочивальню и, не слушая визжащего Кладия, схватили и Тимия, и его подчиненных. Всех вывели во двор Сада Луны и принялись рубить головы, а еще там стояли колья. Данет бы дорого дал, чтобы не выслушивать дальнейших подробностей, но Тимий все повторял и повторял... Пока преторианец со скрученными руками стоял в толпе приговоренных, ему удалось узнать, что два часа назад Юния пытались прикончить ударами кинжалов прямо в Большом зале дворца. После чего императорский вольноотпущенник, рассвирепев, приказал хватать и казнить по собственноручно составленному списку. Кровь стыла в жилах, пока Данет слушал имена – все его люди в императорском окружении, все или почти все! Тимий уже прощался с жизнью, когда во двор вышел Домециан, оглядел толпу приговоренных и велел страже подтащить Тимия к нему. Юний что-то написал на клочке пергамента, сказав: «Если не утонешь в Тае, доберешься до Ристана и передашь...»

«Твой любовник и ты, мой мальчик, просто бессильные ублюдки. Надеюсь, после поражения вам будет, чем утешить друг друга, потому что Друз вернется с армией и сделает Аврелия опорой трона. Если же Феликс столь же искусен на ложе, как и в делах войны, то я всегда к твоим услугам и услугам твоей ненасытной задницы».

Послание Данет собственными руками сжег в очаге, а наутро они узнали, что Друз действительно покинул город, якобы оставив Домециана держать оборону. Поручение стратега вольноотпущенник выполнял отменно – граница между Верхним и Средним городом не сдвинулась ни на гран, благо, удалось удержать врагов на том берегу реки. Ну, и наладить в Среднем какое-то подобие порядка, что наверняка стоило Данету седых волос, вот доберется до зеркала и проверит... а если бы не решительность и воля префекта Кассия, то стоило б и жизни. Что-то не складывалось, мешая верить врагам... Письмо Аврелия Парки с приказом убить дядю и схватить Юния живым, письмо, надежно замурованное в тайнике на площади Великих Побед, и бегство Домециана из Сената – вот, где таился подвох. Аврелий передумал за несколько месяцев, вдруг возлюбив и родича, и мучителя? Но возлюбил же ты сам Донателла Корина, пожалевшего каких-то жалких три тысячи риров, чтобы выкупить тебя из рабства... чего не сделаешь ради власти и жизни, через что только не переступишь? Теперь Данет даже не мог обсудить с Феликсом создавшееся положение, потому что при каждом упоминании о неудавшемся покушении у Доно делалось такое лицо, что окружающие испуганно замолкали. Данет подозревал: стратег потерял и своих людей также, но Доно даже подтвердить приказ убить Юния не удосужился. Воля повелителя, всем надлежит внимать молча, без возражений, без сомнений! Но если б Феликс, прежде чем действовать, задал хотя бы несколько вопросов! Остер бы напомнил божественному о судьбе Каролуса Росция, принцепса Риер-Де, восемь лет назад казненного вместе с еще сотней сторонников и друзей и десятилетним Луцианом Мартиасом. Так закончился первый на памяти Данета заговор с целью свалить Домециана, а сколько их было до и сколько случилось после? Феликс считает, будто он все еще в диких горах своей Сфелы, где стремительная атака может повернуть капризную удачу к тебе лицом!

– Сенар, Друз не станет молчать. Не тот он человек. – Данет поймал себя на том, что давно уже сидит, уткнувшись головой комму в плечо, а кадмиец гладит его по волосам, щедро отдавая родное тепло: – Если он пошел против Домециана, это всплывет.

О своих подозрениях Данет рассказал только Амалу и Кассию – префекту лишь намеками, разумеется. Кассий хорошо знал Онлия Друза и мог что-то поведать, но вытянуть удалось лишь то, что у Друза последние годы «труха из башки сыпется», а это остер знал и сам. Если б Онлий сохранил ясность разума, он вообще бы не связывался с Домецианом, давно поехал бы прямиком в Перунию и договорился с племянником. Пару лет назад все можно было б проделать чисто и тихо: привезти Парку в столицу, подтвердить его права наследника и убрать Домециана. Данет вновь представил себе сжавшийся грязный комочек на полу, тринадцатилетнего мальчишку, боявшегося света... Аврелий не смог бы простить Юния, но вот родного дядю?.. Простить временно, договориться и вместе... что? Друз, Юний, Аврелий. Риер-Де, Тринолита, Перуния. Верхний город, лагеря на плодородных равнинах, вилла близ Теплого моря. Аврелий, Друз, Юний... Домециан сбежал из Сената, устроив покушение в том тупике... Друз теперь бросил столицу... Аврелий... слепое пятно в расчетах, непроглядно темное и мутное... а Квинт Легий приедет, когда зацветут розы...

Амалу осторожно коснулся губами его шеи – это было приятно, но Данет отстранился и пересел на лежанку. Помолчав, бросил резко:

– Завтра мы переедем, – он в чужом доме, среди чужих рабов, а в стенах может оказаться сколь угодно щелок для слежки, – иди, Мали.

****

Данет сел к столу, за которым уже исписал целый воз пергаментов, и подвинул к себе очередной свиток. При прошлой встрече Доно просил его подумать об одной идее, а потом кратко изложить свои догадки. Будет ли новшество работать, как отнесутся к нему люди? Любопытно, что об отмене Белых законов Феликс так не беспокоился! Следовало, правда, представить крах вековой мудрости как легкие поправки, но имеющие глаза – увидят, а владеющие разумом – поймут. Так остер и заявил своему владыке и повелителю, но тот лишь отмахнулся: «Твое дело внушить пользу изменений вначале Касту, Кассию, Цимме и Валеру, а если окажутся не в состоянии понять лучшие из сенаторов, то мы недоработали...» Цимма, впрочем, носился с законом о привилегиях плебса и благосклонно принял отмену пункта о «пустых». Как запоет глава партии плебеев, когда узнает, что реформы Донателла уравнивают в правах плебеев и вольноотпущенников, а также всех пришлых? Списки Свободных теряли свою значимость, теперь, чтобы получить право выступать в суде и занимать некоторые должности, нужно было лишь доказать имущественную состоятельность – на общих основаниях, ну и прожить оседло не менее двух лет. Каст и Кассий ожидаемо вцепились в ветхую старину обеими руками, потребовались не менее двух дней, чтобы убедить упрямцев. «Поймите, – втолковывал им Данет, – что каждый, над кем сейчас висит клеймо пустоты – а таких в империи сотни тысяч! – будет безмерно благодарен нам за милость. Молодые парни, чью жизнь перечеркивает позорная строчка в записях префектуры, смогут трудиться на благо своей державы, наплодят сыновей и дочерей, тогда как сейчас они всего лишь влачат жалкое существование без цели, без смысла». Остер рассчитывал на помощь Луциана, но аристократ молчал, и лишь когда соратники согласились, пробормотал со смешком: «Значит, нынешним «пустым» освобождение достанется даром... занятно».

На следующей декаде закон должен быть принят в Сенате. Феликс одним махом уничтожал патриархальный брак, вводя ограничение на «отцовское право»[65] – девушек и парней больше не будут продавать, точно рабов. Жена станет владеть своим имуществом через опекуна, и им не обязательно должен быть супруг или другой родственник. Девушку не смогут забрать из семьи, пока она не достигнет четырнадцатилетнего возраста – о, как взвоют любители старины, что привыкли изгаляться над детьми, оправдывая готовность к браку наличием месячных выделений! Рядовые легионеры, пришлые, вольноотпущенники и должники получат право вступить в брак с шестнадцати лет – с соблюдением всех прочих обязательств, разумеется. Имущественный ценз снизится до тридцати риров в год и станет единым по всей империи – голодранцы будут в восторге. «Вителлий, представь, что в ранней юности тебе сообщили о бессмысленности всех твоих попыток выбиться наверх, – неужели у тебя прибавилось бы пыла? Позволь сказать тебе: самый быстрый способ превратить человека в зверя – отнять у него надежду». – «Вы бы еще рабам жениться и занимать должности разрешили», – проворчал Каст в ответ. Ну нет, настолько далеко Феликс заходить не собирался. Рабы, осужденные, находящиеся под судом или в розыске по-прежнему сохраняли свою отверженность. Виновный должен платить за преступление или слабость – такая мера справедлива. Данет сделал пометку в углу пергамента: сразу же указать на незыблемость низкого статуса рабов, изгнанников, преступников... Хм, должно быть, сразу же после обнародования эдиктов комм Каи женится на своей красотке, и то же самое сделают сотни парней... а всякого рода проходимцы узаконят свои доходы. Нужно нанять отдельных людей, чтобы разъясняли горожанам, что вольноотпущенники и пришлые могут избираться в магистрат, покупать землю, отдавать сыновей в армию... Феликс все рассчитал верно: казне польза, народ доволен, а для аристократов приготовлено отдельное лакомство – снижение имущественных цензов, расширение прав Сената, прощение некоторых долгов и много чего еще... Глядишь, за эдакой трескотней отцы-сенаторы и прочая знать проглядят создание консистории,[66] лишающее их подлинной власти.

После милитари консулта Феликс спросил его: «Ты сам веришь в то, что мы задумали?» Данет не нашелся с ответом, перевел разговор на другое. Что он мог сказать императору? Для меня все слишком поздно, пусть служки префекта и не ломились никогда в мой дом, чтобы объявить о статусе дважды «пустого»? Какое право он имел заявлять подобное, если тот же Каи поведет к жрецам женщину, которую любит, и она родит ему детей, а Амалу сможет стать хоть командиром когорты? Еще вчера такое отдавало бредом... а теперь бывший раб должен, изо всех сил должен верить, что хотя бы раз в жизни сделал что-то полезное!

Данет поднял бутыль со «жгучкой» с пола и пил столько, сколько смог. Потом осторожно промокнул рот и подбородок тонким полотном, заботливо оставленным слугами Доно. Зачем думать, как все могло быть, если в настоящем так много работы, и она ему нравится! Доно дал мне крылья, но они так слабы... и только Доно может их отнять... и отнимет в любой момент, потому что я никто, а он – все. Так трудно заставить жить и расти крохотный саженец веры... Данет передернул плечами и глотнул еще. Лучше удавить эту веру самому, вот точно. Потому что ты всего лишь приказчик, с коим в минуты отдыха делят ложе, и не смей рассчитывать на что-то еще, иначе горько о том пожалеешь. В по-настоящему серьезные дела император его не посвящал и посвящать не собирался – привычно, не так ли? Данету Ристану никогда не мешало, что хэми звал его «моим дорогим мальчиком» и полагал, будто у постельной игрушки ума не больше, чем у кошки. Было забавно обманывать Кладия и всех этих напыщенных болванов, так отчего ни капли не забавно теперь? Потому что слишком устал, только и всего! Желания сбываются одно за другим, склони голову пред повелителем, а после делай по-своему.

Ну, довольно! Доно спросит про консисторию, правильнее говорить о ней, ничем не выдать бешенства, которое вызывало непродуманное покушение. Юний годами знал о людях в императорском окружении, сочувствующих и помогающих его врагу, но опасался их трогать, вынуждено терпел, а сейчас раздавил одним ударом... Феликс, ты дурак... Если нет человека, способного укорить правителя в лицо, тот быстро забывает о человеке в самом себе; но Доно не станет слушать, император не намерен слушать даже Сенат! Для того ему и нужен совет ближайших соратников, который будет принимать важнейшие решения, а собрание благородных пусть себе шумит... Данет оттолкнул от себя свитки и стилос, сделал несколько шагов по комнате. В голове уже шумело, но жгут свил тугое кольцо в животе и не давал расслабиться. Он устал, устал! Каждый миг ждать удара, не верить ни единому слову Доно, ни единому собственному чувству... устал рисковать всем, отдавая единственное, что осталось у него: тот свободный от унижения уголок души, который защищал всю жизнь, и немногих близких людей... Чужой дом, чужой город, чужая ночь за порогом. Он готов разговаривать с мертвым, чтобы искупить свою вину перед ним, чтобы заглушить предательские голоса. Данет прошептал по-кадмийски:

– Кажется, я сдамся, не добравшись до цели, Шараф. Попроси для себя и для меня милости у Лейри, – пришлось замолчать. Кто-то приехал, оттого опять шумят в галереях и на улице, громко ржут кони. Феликс? Данет схватил со столика кувшинчик с розовой водой, сделал несколько больших глотков, а бутыль со «жгучкой», в коей осталось совсем немного, спрятал под разбросанные на полу подушки. Выпрямился с трудом, силясь преодолеть опьянение, и замер посреди комнаты. А когда Феликс вошел, низко склонил голову.

– Данет, ну наконец-то! Злые духи меня раздери... боялся, ты опять куда-нибудь уедешь, – лицо Донателла было усталым, но черные глаза смеялись. Очевидно, Феликс продолжает верить, что если он сокрушит Друза, то Юний развеется сам, будто мираж в пустыне. За распахнутыми дверьми приемной в два ряда выстроились сопровождавшие императора – жадные, ждущие лица... так всегда спьяну: весь мир кажется враждебным. Данет поклонился еще ниже, жестом велев Каи убрать подушки с пола. Комм встретился с ним глазами и незаметно сунул бутыль под свой широкий плащ.

– Здравствуй... благородный, – будем надеяться, Феликс не заметил заминки. Какой смысл во встрече, если не можешь обнять и забыться? По правде говоря, только увидев Доно, остер понял, насколько ему хочется остаться одному – надолго, а лучше навсегда. Одному и там, куда никто не войдет. – Куда же мне ехать? Я работал и ждал тебя, как ты и велел...

– Сейчас я отпущу людей, и будем ужинать. Ты ел уже? Если не хочешь спать, поедим вместе, – Доно еще раз улыбнулся ему и вышел. Все, сейчас ему доложат, что гость делал без хозяина и чего не делал – просто замечательно. Какой глупостью было согласиться остаться в доме Донателла!

– Что на мостах, благородный? – оказалось, простоять прямо десять минут, пока стратег раздавал указания военным, довольно сложно. Можно ли позволить себе сесть? Данет не знал, но церемониал, древний, как стены Риер-Де, не разрешал в присутствии императора садиться без его дозволения. Согласно канонам, только матушка носящего венец имеет такое право. Доно не ответил. Ну, так и есть – уже наболтали... Феликс бросил плащ на лежанку, остановился напротив Данета, широко расставив ноги и положил обе руки на пояс. Остер невольно сжался. Но в противовес страху злость молотом ударила в сердце – пьяная, опасная злость.

– На мостах все спокойно, – с расстановкой произнес Донателл, – вот только почему б тебе прямо не сказать, что я сделал ошибку, вместо того чтобы встречать меня взглядом убийцы?

Данет невольно поднес ладонь к глазам, будто та была зеркалом. Взгляд убийцы? У него?! Не может быть! На императора нельзя смотреть так, и он никогда себе этого не позволял.

– Благородный, ты заблуждаешься, – остер отступил так, чтобы между ним и стратегом оказался тяжелый стол, – я всем доволен и не понимаю...

– Всем довольные не ведут себя, точно деревенская невеста, не прячутся в самых плохих комнатах и... во имя духов предков, Данет! Я просил тебя распоряжаться в моем доме, как в своем; и вот что: мне требовалось поразмыслить. Да, я ошибся и теперь нужно думать, как исправить последствия покушения...

– Последствия? Просто замечательно, благородный. Сорок восемь человек отправились в Дом теней – а сколько еще запуганных, кои не согласятся иметь с нами дела? – заткнись же ты, проклятое помело! «Жгучки» было слишком много! – Но об этом я уже подумал. Преторианец Тимий и Луциан восстановят связь и ...

Феликс обошел стол так быстро, точно того вообще не было, а отступать оказалось некуда. Упершись спиной в стену, Данет пробормотал:

– Я прошу меня простить. Не спал давно, вот и несу чушь, – только б Доно его не трогал! Какое счастье, что Феликс не знает, насколько быстро его объятия сносят так тщательно выстроенную защитную преграду неверия.

– Каждый день с тобой нужно начинать все сначала, да, Дани? Каждый день и каждую ночь. Но мне все равно, – Доно опустил тяжелые ладони ему на плечи, и жгут завертелся, хватая положенное. Жалкий слабак, игрушка страсти, так нужной ему близости! Крепко зажмурившись, Данет ждал последнего удара – и тот последовал, твердые губы коснулись его рта; но Доно отстранился с тихим смешком:

– Что прикажешь мне делать? Я сам готов себя выпороть, но это не поможет. Я ошибся дважды и весьма серьезно. Друз, стань он императором, погубил бы Риер-Де ненужными войнами, но Онлий отказался от венца. Благородный дурак... не знаю, решился б я сам на захват власти, если бы не верил, что еще одна попытка доказать всему свету господство империи не приведет к краху. Не знаю, Дани, пойми! А сейчас поздно отступать, и я не отступлю, вот только... Онлий был мне другом, я любил его, а он – меня. Почему я не смог его убедить? Должно быть, плохо старался...

Сколько боли в простых словах! Доно не должен себя винить, только не он! Данет с силой сжал руки на талии стратега, вцепился в железные звенья доспеха и отчаянно замотал головой:

– Это мы ошиблись! Я ошибся. Убеждал, будто Друз хочет власти...

– Ты Друза не знал, – Доно осторожно привлек его к себе, поцеловал закрытые глаза, – и в конечном итоге, быть может, мы не так уж неправы – ведь есть еще Аврелий. Что до Юния, то в следующий раз придется действовать осторожнее, просто эта гадюка одним своим существованием раздражает меня... и я не допущу, чтобы он снова попытался свести с тобой счеты.

Горячие ладони гладили его спину и бедра – без нетерпения, без страсти, просто Доно хотелось тепла. Данет судорожно сглотнул. Как, ну как он мог еще минуту назад желать остаться один?! В Феликсе – вся его жизнь... набравшись храбрости, остер открыл глаза, потом провел пальцем по крохотным морщинкам возле сжатых губ, тронул кончик носа. Феликс засмеялся:

– Дернуть забыл, – и тряхнул головой так, что черный вихор улегся на свое место между бровей, – из-за тебя не стригусь, а пора. И спасибо, что не зовешь меня доминатором, за эти дни, думал, рехнусь...

– А я хотел, благородный, – пьяная дрожь и застарелая ярость спрятались, поджали хвост, – и тебе придется привыкать, никуда не денешься.

– Пусть весь мир зовет меня как угодно, – в черных глазах под искорками наигранного смеха притаилась глухая тоска, – только не ты, не Флавий и не Армида... домине фламма аморе,[67] мое рыжее сокровище, ты соблаговолишь разделить с несчастным, всем должным и глупым императором трапезу? Просто помираю с голоду! 

****

Так странно – когда человек счастлив, усталость отступает. Феликс ел, а Данет, слегка пощипывая яства с собственного блюда, рассказывал о последних событиях, о перебранках с сенаторами и даже поведал, как теперь возят в город грузы. «Но ворота все равно скоро откроют, – улыбался Феликс, – и ты лишишься доходов!» – «Ну, сразу видно, что ты не купец, благородный! Еще с месяц я смогу складывать риры в карман, и этого достаточно». – «Месяца у нас нет, – помрачнел Феликс. – Друз отбыл в армию, мне нужно уезжать, тебе тоже – остается надеяться, что Каст, Кассий и верховный стратег удержат столицу. А если нет, придется отбивать ее заново. Начинай готовиться к отъезду в Лонгу, Дани... и давай еще раз помянем мертвых. Мне не хватает твоего Шарафа...» Стратег плеснул на ковер вино и молчал несколько минут, а Данет смотрел на него, заново поражаясь, каким изменчивым может быть Донателл. Человек, имя которого уже повторяют от Теплого моря до Холодного – слухи разносятся быстро! – находит время и силы в душе, чтобы говорить с вольноотпущенником так, как с ним никто никогда не говорил. Представив кислые рожи этих наглых шес арисмах – карвиров, озадаченного царя Арамея, коего Данет никогда не видел, но представлял высоким и толстым, – остер невольно хмыкнул. Чужой или близкий, с ошибками или без оных, а Доно станет великим императором, ибо в нем есть главное – умение не забывать, что правитель всего лишь человек. Ну, пока есть... должно быть, и Кладий в молодости не был настолько ублюдочен, иначе почему Юний так цепляется за него... Не станет он сравнивать, Домециан этого и хотел! Вот только тебе давно не шестнадцать лет, а вера так хрупка. Тоньше шелка покрывал на ложе Донателла, не ярче огонька потухающего лампиона, легче пряди растрепанных волос, касающейся скул, – такова моя вера, трусливая и жалкая.

Наскоро просмотрев записи, Доно задал ему несколько вопросов о консистории и за руку повел наверх – в спальню. Сам раздел и заставил лечь, пригрозив шутливо, что если Данет не будет слушаться и спать где положено, то завтра поедет с ним – спать под мостами, рядом с легионерами. «И не пей в одиночку, Дани! Я тоже хочу попробовать эту вашу «жгучку», распорядись принести». Данет отдал приказ Каи, вместе с Феликсом в несколько глотков допил бутыль и тогда осмелел настолько, что попросил разрешить ему переехать к себе. «У меня хороший особняк у Южных ворот», – заплетающимся языком твердил остер. – «Я не буду спорить, но почему?» Они лежали рядом, Доно крепко прижимал его к себе, и врать просто не осталось сил. «Мне неловко, только и всего, благородный, не прими за обиду!» – «Тебе нравится быть свободным, Дани, я понимаю. И хотя мне жаль, но... я отпущу тебя, если пообещаешь, что мы будем видеться каждый вечер, когда не будет дел». Данет обещал и, не в силах заснуть, разглядывал спящего Донателла, прежде чем сон все же прижал его голову к подушке.

Он проснулся среди ночи – от привычного кошмара. Голодная бездна никуда не делась, а нара, чтобы забыть о ней, больше не было. Пустота здесь, помни! Она везде, никуда не спрячешься, и успокоительная ложь не спасет. Временами ему удавалось почти убедить себя, что безумная ночная прогулка в обществе нелюдя привиделась – Мать-Природа, ему без мерзкой ямы забот мало?! Но, выбирая место для Сената и новой префектуры, он даже смотреть в сторону площади Трех Бдящих не мог: бездна притаилась там, а ведь в бредовом путешествии с серокожим показалось – они ее выпили, уничтожили. И таким ямам в городе нет числа! Площади, кварталы, переулки, дворцы и сады – все заражено Пустотой, она стоит сейчас перед их ложем...

Данет поправил лампион, пламя вспыхнуло ярче. Встал к столу, выпил воды и совсем не удивился тихому оклику:

– Дани... что такое? – остер обошел низкую кровать, остановился перед любовником, раскинул руки в стороны, без слов предлагая себя. Они так редко видятся, и всегда кругом люди, а дни летят, летят, торопятся к расставанию. К войне без начала и без конца. И у каждого из них будет своя война, и только своя. Хотя сейчас он бы с наслаждением взял ношу Донателла себе, еще и благодарил бы за двойную тяжесть мироздание. Доно подхватил его, усадил на колени, прижав голову к плечу, целовал торопливо и жадно. «Мы живы, Дани, живы! Я истосковался по тебе, ты не знаешь насколько!..» – «Почему же не знаю?» Данет высвободился, сам встал на колени на ложе – и в этот раз плоть заполнила его легко, свободно, даже масло толком не пригодилось. Быть может, оттого, что вера немного окрепла, и он почти перестал бояться? Как сказал Доно? Каждый раз все сначала? Феликс нажал ему на поясницу, совершенно точно угадывая угол проникновения... они познали друг друга, стали близки... иначе сейчас с ним не творилось бы подобное!.. Даже ласкать себя не потребовалось – Данет кончил почти сразу, едва приняв в себя член любовника. Или ему так показалось... не больно-то сохранишь ясность мысли, если хочешь настолько... и, ткнувшись лицом в скрещенные руки, наслаждаясь ощущением горячего семени на все еще приподнятых ягодицах и вслушиваясь в затихающую дрожь тела, Данет понял. Он не поедет в Лонгу, по крайней мере, сейчас. Проводит Донателла, а сам останется. 

****

Уже давно рассвело, и Кассий прислал гонца – сообщить, что ждет Данета на смотр милиции; а остер все не мог заставить себя подняться с ложа. И приказать поднять занавеси – тоже не мог. Быть может, перед отъездом на мосты Доно зайдет попрощаться, и удастся немного продлить эту ночь... после любви они заснули, обнявшись, и принятое решение не казалось безумием. Нарушить приказ Доно, отложить поездку в Лонгу, попытаться уничтожить чары бездны в одиночку – пока тяжелая рука императора обнимала его талию, все выглядело возможным, но стоило проснуться, и страхи подняли головы. Он найдет Велизара, вытрясет из него то, что мог знать полукровка о войне с Инсаар и использовании скрытых сил тела мужчины... быть может, женщины обладают сходной магией или какой-то иной? Должно же быть объяснение тому, отчего в обитаемом мире женщин куда меньше, чем мужчин? Сколпис подсказал бы ему... ну, поговоришь с Велизаром, поговоришь с ученым – что дальше? Бродить по городу, отыскивая провалы, чтобы после попытаться выпить? Разве он один в состоянии справиться с огромными ямами? Позвать нелюдя... но страшно, страшно, проклятье!

Данет повернулся на живот, со стоном вжался в покрывала, еще хранившие запах его любовника. Рассказать Доно, что в городе, полном непередаваемой мерзости, нельзя жить и править? Ему никто не поверит, и меньше всех – Донателл. Феликс не чувствует Пустоту, не видит нитей. По правде говоря, сам Данет теперь тоже различал их довольно плохо, но он знал, где искать.

– Сенар, прислали от принцепса, – Амалу, голый по пояс, в одних кожаных штанах, что делало его похожим на древнее божество с бронзовым телом, вошел и осторожно опустил тяжелую суму на ковер. – Благородный Каст желает знать, что делать с поставками зерна в этом месяце, а еще...

– Амалу, подойди. И открой занавеси.

Докучливее военных только политики! Тут реши, там ответь, здесь подскажи и поприсутствуй!.. За последние декады соратники приучились бегать к нему с каждым более или менее серьезным делом, видимо, в самом начале Данет на них передавил. Глядя, как комм распахивает занавеси, жмурясь от неяркого утреннего света, Данет думал об оборотной стороне власти – той власти, какую Инсаар и Мать-Природа дают «постельным владыкам». Феликс почти ничем не походил на большинство аристократов, даже на тех, кто унаследовал силу и целеустремленность своих великих предков, умевших сражаться так яростно, как никто другой, и обладавших безмерным властолюбием. Все ривы живут в плену иллюзий, старательно не замечая того, что ранит гордость, но Доно не таков... Данет неплохо знал эту особенность любовника: аристократ Корин ровно так же, как и все прочие коренные имперцы, ненавидел и презирал иноземцев и полагал единственно правильным положением вещей полное господство ривов. Вот только Феликс решил заставить другие народы служить империи совершенно новыми способами. Он умел смотреть правде в глаза и не боялся ее. Почему бы Доно не отдавать приказы Сенату и префектам лично, зачем ему посредничество Данета? Но Феликс недвусмысленно переложил все невоенные дела на остерийскую пустышку... без сомнения, это лишь до тех пор, пока не будет заключен договор с Лонгой. Отлично! Карвирам союз вскоре будет нужен не меньше, чем Феликсу... если эти дубовые головы уже сейчас не поняли глубину опасности. Он заставит шес арисмах договариваться исключительно с ним одним, чтобы у Доно не осталось выбора, как только терпеть власть пустышки. Так поступил бы Юний – связал бы своего хозяина по рукам и ногам. Какая мерзость, и как это больно!..

Амалу остановился возле ложа, а Данет, повернувшись на бок, потянул комма за штанину. Заставил сесть и с наслаждением провел ладонями по гладкой смуглой коже, погладил широкие плечи, легонько похлопал по впалому животу.

– Мали, ты – чудо. – Кадмиец улыбнулся непонимающе, а Данет просто лежал и впитывал тепло – ему всегда мало! Голод и страх, определенно, родились в одной утробе. Феликс дарил ему огромное счастье, чтобы тут же – одним словом или движением – лишить и подарка, и того, что отбирать права не имел. И оставлял после себя пустыню, где темными ночами воют разозленные обманом чудовища. – Прикажи собрать вещи, мы уезжаем.

Комм сделал движение, чтобы встать, но Данет удержал его, притянул к себе близко и позволил жгуту ожить. Сила текла в измученное усталостью тело, заменяя в душе неверие сытым покоем. Пусть всего лишь иллюзия, пусть вскоре станет еще хуже, но что бы он делал без Мали? Данет осторожно коснулся губами небритого подбородка кадмийца, потом поцеловал в губы – Амалу стиснул его плечи, и будто огненный клубок прокатился между ними. Хорошо!

– Мали, что ты чувствуешь? – Как назвать такую магию? Отчего ни с кем иным не происходит подобного? – Тебе плохо? Больно?

Кадмиец отбросил с него покрывало, коротко поцеловал обнаженный живот, а Данет нежился, приподнимая бедра – у него уже стояло, вот только такая близость не имела ничего общего с тем, чем они ночью занимались с Доно... Комм поднял голову, по лицу расплылась блаженная улыбка:

– Голова немного кружится... и хочется тебя, сенар, – Амалу легко прижал ладонью его пах – таким движением, как ласкают самого себя. – Ты меня не прогонишь?.. Ну, когда все устроится?..

Что устроится? Впереди была неизвестность. Данет хотел сказать, что такой хозяин, как он, самая верная возможность отправиться до срока в Дом теней, но не успел – занавесь у двери приподнялась, пропуская Феликса. Подавив мгновенный порыв оттолкнуть кадмийца от себя, Данет встретился с любовником глазами. Проклятый дурак! Забыл, что ты в чужом доме, где никто не обязан понимать твоих странных привычек! И меньше всех – Доно! В лице Феликса не было ни злости, ни даже удивления. Коротко кивнув, стратег произнес, как показалось Данету, нарочито ровно:

– Я сейчас уезжаю, а ты мне нужен. Ненадолго, Данет... – и отступил в приемную.

Лучше злиться, чем трястись от страха – этот принцип его никогда не подводил, и все же Данету не сразу удалось набросить на себя тунику и застегнуть сандалии. Он вышел в приемную, остановился напротив Доно и спрятал руки за спину. Оправдываться было унизительно до безумия, но остер упрямо вскинул подбородок и сказал:

– Амалу мне ближе брата, благородный, – Данет дорого б дал, чтобы понять, что скрывается за этим невозмутимым видом. Феликс поправил фибулу на плаще – стратег был уже полностью одет, даже поножи служки прицепили. Ну вот, теперь они не увидятся долго, быть может, до самого отъезда, и быть может, оно и к лучшему. – Я бы не посмел...

– Не посмел отдаться другому в моем доме? – Доно фыркнул. – Знаешь, мне все-таки кажется, что ты мечтаешь меня прикончить... у тебя такое странное лицо, Дани...

Феликс подошел к нему, положил руку на плечо. Доно имеет право на ярость, на подозрения и... и все-таки не имеет! Где был этот ше арисма, когда приходилось каждую ночь ездить к Кладию, когда каждую ночь Данет не знал, уберется ли из дворца живым? А Мали был рядом! Мали, Шараф... единственные, кому можно верить. Но от страха, что Феликс обвинит в его измене, мутилось в голове.

– Иногда я завидую твоим коммам, ибо с ними ты настоящий, – тихо произнес Феликс и коснулся губами растрепанных после сна волос. – Я хотя бы немного нужен тебе, Данет? Только не торопись отвечать, мне не требуется твое вранье.

Остер молча обнял стратега за талию, а тот прижал его локти. Отданное Амалу тепло... хотелось подарить его Феликсу, но как?

– А если б коммов, включая твоего любимца, не было на свете, я б ни за что не отпустил тебя в Лонгу, – Феликс уже смеялся. – Они отдадут за тебя жизнь, а ты любишь их – только и всего. Любовь бывает разной... А теперь вот что, Дани. Скажешь Касту, что мы разрываем все договоры о поставке зерна и заключаем новые – мне не нужны торговые связи, налаженные Домецианом. И еще: в одном из начальных эдиктов, касающихся консистории, отметь, что происхождение входящих в нее не имеет значения. Пусть Сенат кичится чистотой крови гордых ривов, а в консистории мне нужны люди, кои будут работать. Ты войдешь в нее первым. И отпусти меня, пожалуйста. Доспехи железные, но я – нет. 

Южные ворота Риер-Де

– Что ты скажешь, Талус, если мы возьмем в качестве основного имени Солнца «Арден» – Пылающий? Не оскорбим ли строжайших ревнителей канона? – Квинт легонько щелкнул пальцем между торчащих совершенно прямо ушей своего выносливого коняки; за одно только терпение, проявленное во время многотрудной дороги, Талус заслужил звание лучшего из жеребцов. Путь был тяжел, да еще приходилось терпеть откровения всадника! Ничего, дружок, скоро мы окажемся в городе, и мои бредни будут слушать, как минимум, ученые мужи из гимнасий и форумные ораторы, а ты получишь свежее сено и покой в конюшне. Гнедой Талус благосклонно принял ласку, но уши не опустил, словно бы продолжая внимать словам поэта. Вообще-то, породистого коня и звали соответственно, но Квинт еще в первые дни путешествия сократил кличку до короткого Талус, что на языке ривов означает Пятка. Главного смотрителя конюшен Кастов хватил бы удар, определенно. Но не звать же каждый раз животину Милон Таллусий Верде Третий! Всех лошадей в конюшне именовали так помпезно, а те, кто не удостаивался чести попасть в фамильные стойла и не заслужил сложную кличку, спокойно коротали свой лошадиный век в крестьянских и купеческих хозяйствах. Илларий будет долго смеяться, услышав про Пятку... добраться бы до него поскорее! Но впереди лежал город Риер-Де, Средоточие мудрости, Перекресток всех дорог, и ждала встреча с Ристаном. Квинту не хотелось видеть ни этот город, ни этого человека, но разве в наше смутное время ты выбираешь? На пятом десятке прописные истины даются легче, и поэт, в конце концов, уразумел то, что много лет назад услышал от друга. «Ты не разбираешься в политике, Квинт, лучше и не пытайся!..» Он и впрямь запутался, вот только вольноотпущенник распутать клубок интриг не поможет, скорее, завяжет узелки еще крепче.

Талус шевельнул ушами, словно прося еще раз погладить, и поэт с удовольствием выполнил просьбу. Длинные, покрытые короткой шерсткой приспособления для слуха подрагивали и даже будто б слегка гудели – забавно глядеть. Конюх предупреждал Квинта, что у лошади довольно буйный нрав, но путешественник и конь быстро нашли общий язык, и Пятка не доставлял ему хлопот.

– Ну что же, Талус, потрясем всех ценителей прекрасного, как считаешь? – Гнедой чуть отвел уши назад и тут же снова выпрямил – он слушал внимательно. – Никто еще настолько не перевирал легенды...

Лучше думать и говорить о новой поэме! Город отталкивал и звал к себе, так было всегда. Всякий раз, видя перед собой красно-серые стены, Квинт говорил себе: это в последний раз, больше я сюда не вернусь. Он не был в столице... сколько? С того страшного года, когда пришла весть о разгроме армий Максима и Арминия под Трефолой, и с удовольствием не подходил бы близко к Риер-Де и впредь. Уже сейчас на сердце лежала холодная жаба тоски, а что будет, стоит оказаться за стенами?.. Не хочу! Квинт посмотрел на внушительную кладку Южных ворот – первый круг городских укреплений должен был внушать приезжим трепет, но вызывал лишь странную жалость. Чуткие теплые волны, что жили в Квинте, сколько он себя помнил, тянулись к городу, к высоким стенам, стремясь обнять, утишить тоску и боль – словно бы собственную, но одновременно общую... Поэт тряхнул седеющими кудрями, отгоняя назойливые мысли. Хорошо б уметь шевелить ушами, точно Талус! Глядишь, ума б прибавилось.

Ристан не оставил ему выбора, придется сразу же ехать на встречу с ним, если только не сбежать от сопровождающих. Но без доверенных людей остера Квинту вообще в город не попасть. Самому поэту хотелось просто побродить по улицам и площадям, посидеть в таверне «Язык болтуна», заново привыкнуть к городу, к тому давящему ощущению, что он почти не замечал в юности и которое заставило бежать из столицы без оглядки после смерти Ли. А еще пойти в тот переулок, где они с Эмилием снимали жилье, посмотреть на окна третьего ценкула... просто смотреть, дожидаясь, пока молодость и любовь махнут рукой... на прощание. Долой меланхолию! Он обещал помочь Аврелию, но кто знает, насколько императорский пасынок нуждался в помощи? Они так странно расстались... Аврелий уехал на встречу с матушкой в морской порт Гаврий, а Квинту хотелось удержать молодого друга от беды, от ошибок. Поэт выполнил все, что хотел от него Парка, написал Ристану, но когда они получили ответ, что-то не устроило Аврелия... и день за днем Квинт следил, как знакомое затравленное выражение портит неброские черты юного лица. Ему хотелось трясти Аврелия за плечи, заклинать его именем Инсаар и Матери-Природы нашей отказаться от погони за властью, кою пасынок Кладия именовал «возвращением законного». Квинт написал и Илларию – опять же по просьбе Парки, –  но получил такой ответ, который не решился показать соседу. В своей решительной и жесткой манере протектор Предречной сообщал другу, что тот вновь запутался в трех кипарисах:

«Ни я, ни мой союзник не имеем никакой необходимости связываться с человеком, потрясающим никому не нужными правами и привилегиями. Ввиду того, что мы с Севером не виделись больше трех лет, обсудить положение затруднительно, но в решении карвира я не сомневаюсь: оно будет таким же, как и мое собственное. Лонга ничего не выиграет, поддержав претендента на трон, коего никто не видел ни в качестве стратега, ни в качестве правителя, ни даже в качестве оратора. Тогда как, оказав Парке помощь, союз может навлечь на себя гнев как нового императора, Корина, так и прежнего – моего дражайшего дядюшки. Разреши тебе заметить, что с одним из этих тарантулов мы можем себе позволить затеять войну – но не с обоими разом. Мне известно также, что претензии Аврелия поддержал его собственный дядя – стратег Онлий Друз. Этот человек преследует меня много лет, обвиняя в измене, требуя моей смерти и устраивая заговоры в моей столице! Квинт, неужели ты считаешь, что собственная жизнь так мало мне дорога?»

– Все верно, Талус, и мы не можем винить Лара. 

Напряженные уши гнедого дрогнули и чуть опустились, из чего поэт заключил, что гестийца сия беда тоже печалит, а конь потянулся коричневым носом к длинной ветке, торчащей из-за ограждения на добрых десять астов. Пятка желал пообедать, сам Квинт тоже проголодался, но не торопился к условленному месту встречи с посланцами Ристана. Хотелось еще немного посмотреть на дорожную толчею, плотнее выстроить стену, защищающую душу от города, от людей, в нем живущих... Мимо неутомимо шагали путники, сбивая ноги на ровных темно-багровых плитах, катились редкие повозки. Ничто не говорило о том, что в столице империи вот уже как месяц с лишком правят два императора и льется кровь! Средоточие власти, золота и жестокости – Риер-Де по-прежнему царил над миром, а его стены подпирали небеса, ослепительно-синие в знойный полдень первого месяца лета. Город легко и походя перемалывает беду оказавшегося в нем, как и беды, горести сотен и тысяч других... Квинт Легий, тебе страшно... и все же город зовет тебя, зовут еще не сожранные равнодушием люди, что не меряют бытие лишь рирами и кровью.

«Мне понятно твое желание оберечь невинного юношу, друг мой, тем не менее позволь сказать тебе, что при личной встрече Аврелий Парка произвел на меня неприятное впечатление. Молодой человек чрезмерно скрытен и хитер, как мне кажется, а я доверяю своим предчувствиям. А еще в нем есть некий отзвук безумия, что коснулся всей его семьи. В конце концов, Квинт, его отец покончил с собой, а его мать – самая большая блудница империи, такое даром не проходит».

Письмо протектора было большим и подробным, давно Квинт не получал от друга таких посланий! Далее Лар давал советы, как вести себя в Риер-Де, дабы, подозревал поэт, извлечь максимальную пользу для союза Лонги. Что ж, все политики одинаковы!..

«Постарайся встретиться с теми сторонниками моего дядюшки, кои заслуживают доверия, и обязательно поговори с Корином, а главное – никому не давай никаких обещаний! Сразу же дай понять всем, особенно Ристану и Домециану – буде последний выразит желание встретиться с тобой! – что тебя интересует лишь искусство, а не их дрязги. И, пожалуйста, Квинт, надевай на каждую встречу венок, дающий тебе неприкосновенность до конца жизни».

Эх, Илларий, я забыл венок в Перунии, а новым не озаботился, прости!..

«Тебя наверняка спросят обо мне и союзе; отвечай, что едешь в Лонгу как частное лицо, но не откажешься передать любые послания и пожелания... Между делом постарайся выразить надежду – мою, как ты понимаешь! – на то, что император Корин не нарушит границы моих владений. И вот еще: можешь говорить любому и каждому, что в случае нового нападения союз не ограничится казнью заговорщиков. Друз надоел мне безмерно, мое терпение на исходе. Постарайся также понять, каковы отношения в лагере Корина, ибо про моего дражайшего дядю мне известно все, ничего нового его клика никогда не породит... В сущности, Квинт, если бы Домециан мог держать Друза в узде, Лонга б размышляла о поддержке императора Кладия, ибо проверенный и известный сосед лучше нового. Но коль скоро Друз либо действует сам по себе, либо в сговоре с Домецианом и моим дядей, а о чувствах этих последних к моей персоне мне доподлинно известно, то, увы, теперь меня сильно интересуют чувства и намерения Корина и Ристана. Мне невероятно противно просить тебя об этом, но постарайся также встретиться с кузеном моим – Вителлием; и, если тот выразит намерение примириться, поздравь его от моего имени с «алым венцом» на дурной голове... Когда будешь говорить с моими кузенами, а также с Луцианом Валером, намекни, что оставшиеся перунийские рудники я не отдам даже под угрозой нападения...»

Ох, Лар, Лар! Прочитав четыре свитка наставлений и политических рекомендаций, Квинт весьма поразился концовке:

«Ты давно не радовал нас стихами, друг мой. Позволь сказать тебе, что я и находящийся в Гестии Брендон с нетерпением ждем новых строк. Плевать на политику, Квинт, я попросту соскучился, злые духи тебя раздери!»

Илларий не меняется, пора б запомнить! Все та же настороженность, плита скепсиса и пристрастности, а под ней раскаленный котел страстей. Но любви к творениям Квинта протектор не утратил, что удивляло тем паче, ведь столько времени прошло...

Именно таким он и сделал своего Лоера – истинно Жестоким ко всем вокруг, но прежде всего к себе. Хранящим свое пламенное сердце в чертогах из камня, пытавшимся запереть и посадить на цепь саму Любовь. Потерпевшим на пути сем сокрушительное поражение и в падении своем обретшим великую мудрость.

– Ревнители канона будут рвать нас на куски, Талус. – Стоящие торчком уши слегка шевельнулись, Пятка, кажется, был уверен, что нахала, посягнувшего на древнюю легенду, порвут не просто на куски, но в мелкие клочья. – Ну, ничего, нам не привыкать, правда?

Квинт спешился, вынул из переметной сумы оплетенный кувшинчик, глотнул вина. Талус потянулся мордой, чуть толкнулся в плечо.

– Пить хочешь? Сейчас поедем. 

Они и без того проторчали на постоялом дворе довольно долго. Талус жевал свое сено и напился вдоволь, а Квинт расспрашивал хозяина и других посетителей о том, что творится в городе. Вся беда в том, что для Иллария и, тем более, для Ристана и нового императора Аврелий Парка – всего лишь фигурка на разноцветной доске для игры в тритум. Никчемная, мешающая фигурка, годная лишь для того, чтобы, в нужный момент, ткнув ее под нос врагам, заставить их поволноваться и сделать ошибку. Если дать Аврелию хороших советников, тот бы научился непростому ремеслу правителя –  Квинт был уверен в этом, ведь в его молодом соседе столько скромности и ума! Илларий полагает, будто в годы Парки выглядел легкомысленным весельчаком, готовым выбалтывать свои секреты первому встречному? Но если поэт не смог убедить старого друга, то как можно рассчитывать на помощь человека, о коем не слышал ровно ничего хорошего! Ну, если не считать того, что Ристан спас его от казни. Но для Квинта из Иварии Аврелий Парка не был фигуркой на доске! Стоило закрыть глаза, как поэт видел плавные, острожные движения, скупую улыбку... с каким трудом он научил мальчика улыбаться! Мать-Природа, Аврелию всего двадцать! А консула Максима рядом с ним не оказалось... Императорский пасынок не хотел встречаться даже с матерью, ибо не верил ей. Но императрица Мелина исписала телегу пергамента, умоляя сына поехать на встречу с ней и старшим зятем Кладия. Квинт видел, насколько Аврелий не желал уезжать, как тщательно мальчик старался не показать страха даже давнему соседу и своему воспитателю Бинию – видел, и сердце сжималось от тревоги. Так хочется помочь, но в распоряжении Квинта Легия всего одно оружие – слово. А долгая жизнь научила пониманию: иной раз и тысячи легионеров могут оказаться бесполезными в той войне, что зовется поединком с судьбой.

****

Встречающие терпеливо ждали его возле высокой резной беседки, нарочно устроенной чуть поодаль от шумной и пыльной Южной дороги. Увидев пятерых дюжих парней, Квинт пожал плечами – от Ристана можно ожидать чего угодно, даже кандалов на запястьях. Охранники расступились, пропуская человека в длинной белой тоге, коего до поры до времени скрывали от поэта прихотливые изгибы бронзы и вьющиеся растения. Квинт присвистнул, не удержавшись:

– Ого! Гляди, Талус, какая честь нам оказана! – и крепче сжал повод. Гнедой настороженно косился на сенатора и правильно делал: этой пташке в красивом оперении доверился б только полный дурак! А Пятка дураком не был, иначе б его хозяину не преодолеть те сотни риеров, что отделяли Перунию от столицы.

– Позволь первым приветствовать тебя в Риер-Де, Великий.

Квинт усмехнулся знакомой чопорности. Впервые поэт увидел этого человека выбирающимся из бассейна, где тот занимался отнюдь не невинными играми со своим любовником. Но тогда, как и сейчас, Луциан Валер выказывал безупречную вежливость.

– Спокойным ли было путешествие?

Квинт знал, что аристократ не пожмет ему руку, потому и свою не протянул. Ограничившись точно таким же сдержанным поклоном, Квинт передал повод Талуса одному из сопровождающих Валера парней – не забыть бы напомнить, чтобы конюхи осторожно подходили со скребницей, Пятка не особенно жаловал чужих.

– Благодарю тебя, благородный. Поездка моя прошла удачно, до Сервии я добрался с одним из караванов, а дальше Инсаар хранили меня. 

Валер выглядел как-то непривычно, без сомнения, виной всему белая тога, которая молодит кого угодно... ну, если этот «кто угодно» обладает столь стройной фигурой!

– Данет ждет тебя сегодня к вечеру. А пока я провожу гордость империи в то жилище, что, разумеется, недостойно твоего гения, но...

Илларий всегда говорил, будто его начинает трясти от эдаких оборотов. Неудивительно! Не обладая должными способностями к лицемерию, никто не сделает подобной карьеры – от унижения «пустого» до сенаторской тоги! – и не будет находить удовольствия в дружбе вольноотпущенника.

– Узнав о твоем приезде, многие достойные горожане обратились ко мне с нижайшей просьбой отнять твое время, – Луциан смотрел точно в переносицу Квинта, как и полагалось по строжайшим правилам вежливости общения между равными. Ну конечно, венок, пожалованный поэту Кладием за Гестийский цикл, давал Квинту право носить на запястье пять завитков. Вот только едва ль потомка Двадцатки впечатлило столь жалкое отличие – ты им попросту нужен, Валеру и его весьма ловкому закадычному дружку. Ну что ж, пока надежда найти Аврелию сторонников не совсем потеряна, остер и аристократ точно так же нужны плебею из Иварии!

– Чего же хотят сии достойные горожане? – повинуясь приглашающему жесту Валера, Квинт пошел с ним рядом – к большим, нарочито скромно отделанным носилкам, возле коих замерли восемь лектиариев. Такова не показная, истинная роскошь: лектика без побрякушек и позолоты и рабы, стоимостью превышающие цену военной галеры.

– Того же, что и я, Великий, – Луциан улыбнулся одними губами, гримаса прирожденного царедворца тут же напомнила, что они с аристократом почти ровесники. – Столица жаждет знать, каким новым чудом порадует ее кумир. Буду ль я вознагражден за ранний подъем рассказом о твоих намерениях? Как скоро мы сможем прочесть новую поэму? Известны ль уже название и содержание? Прости, если утомляю тебя расспросами...

– Вначале я покажу поэму друзьям.

Валер поджал губы, видно, понял, о каких друзьях идет речь.

– А после попытаюсь обнародовать ее. Разумеется, с разрешения властей. – Квинт решил не уточнять, каких именно властей. Все может измениться в любой день, скажем, Везунчика попросту убьют, или Кладий испустит дух, или лошадь Друза сломает ногу на горной дороге. Не дело писаки-плебея размышлять о подобных вещах, но Квинт всегда нарушал правила и вполне отдавал себе отчет в том, какого именно императора желал бы видеть. Ни Мартиас, что убил Ли и еще тридцать тысяч человек, ни Корин, предавший друзей и идеалы юности ради власти, его не устраивали. Отчего, ну отчего же Инсаар и Мать-Природа не могут наконец сжалиться над его несчастной родиной и послать ей достойного правителя? Молодого, не отягощенного грузом ненависти, стремящегося к добру и просвещению? Пусть и не очень опытного, зато не страдающего кровожадностью стратегов! Уж конечно, Друз и Феликс – жестокие люди... а Ристан и Домециан жестоки не меньше, только прячут свою злобу в меду. Аврелий же такой искренний... просто ему не повезло.

– Поэму я назвал «Луна и Солнце», – небрежно продолжил Квинт. Нет нужды распинаться, если собеседник спрашивает лишь из вежливости! Без сомнения, Валер проклинал про себя поручение Ристана, вынудившее его тащиться с утра пораньше на Южную дорогу. – Содержание, думаю, заинтересует любителей легенд.

– Конечно же, это будет трагедия? – Валер остановился перед лектикой, а один из рабов тут же поднял натянутое на прутья полотно, защищающее от солнца. – Печально, Великий. Иной раз хочется услышать нечто радостное... даже если это всего лишь... поэтическое преувеличение. Но история о Сияющем и Жестоком так... страшна, что почитатели твоего таланта не будут иметь выбора. Понимаю тебя... только отчего ты использовал именно эту легенду? Есть и более веселые.

Хм, что это с Луцианом? Аристократ по-прежнему не отрывал взгляда ото лба собеседника, но голос чуточку изменился. Волны, никогда не слушавшие своего хозяина, потянулись к человеку в белой тоге, обняли, утешая... Валер немного повернул голову, их глаза встретились.

– Я немного изменил финал легенды. Имею в виду изначальную остерийскую версию, – почему ты вечно забываешь, что люди нуждаются в тепле?! Все, даже заговорщики и интриганы!

– Записанную Бореадосом со слов жреца Лоера? – живо переспросил Луциан. – Мне всегда казалось, что древний остерийский культ Луны сам по себе слишком жесток, чтобы из-под стилоса поклонявшихся этому божеству вышло нечто приятное... в детстве я чуть не разрыдался, впервые прочитав сию легенду.

– Я тоже, – кивнул Квинт, с удивлением вслушиваясь в собеседника; волны никогда не врут, а они говорили о нешуточном волнении, – потому-то я и не хотел, чтобы другие продолжали рыдать... Любовь, благородный Луциан, должна возвышать душу, а не ввергать в отчаянье.

Бореадос – пиита из Остерика – утверждал более восьмисот лет назад, будто суровый Лоер требовал полного подчинения себе. В легенде, что была старше стен Риер-Де, говорилось: Жестокосердый владыка ночи обходил свои владения, выискивая непокорных и подвергая их безжалостным карам. Люди и Инсаар проклинали Луну и поклонялись ему – ведь они не знали иных, более могучих сил Натуры, чем властное ночное светило. На земле царила вечная тьма, сердце Луны не знало ни добра, ни любви – лишь грохот битвы и меткие удары своего разившего без промаха копья забавляли бога. Ревностно Лоер охранял свой волшебный зверинец – двенадцать огненных львов, источник света. Смерть ждала всякого, посмевшего подойти слишком близко к сидящим на цепи хищникам, но не ведали смертные главного – сама Судьба предсказала Лоеру великие беды и потерю власти, если кто-то выпустит Львов на свободу... разумеется, смельчак в конце концов нашелся. Юноша из затерянной деревни вступил в бой с Луной, сумел ранить его и лишить подвижности, добрался до темницы, где томился свет, и выпустил Львов на волю. Солнце воссияло над землей, радовались люди и Инсаар, а очнувшийся Лоер узрел прекрасного юного мужчину, что танцевал с огненными зверьми в самом центре пламени, ни боясь ни жара, ни когтей... Луна и Солнце полюбили друг друга, и Жестокий позабыл пророчество, ибо красота и храбрость Ардена покорили его. Яркий свет дня и призрачный свет ночи не могли насытиться своей страстью, но коротким было счастье, а Судьба неумолима. Едва лишь время стало клониться к вечеру, как огненные хищники понеслись по небосклону, увлекая за собой давшего им свободу. Арден навеки оказался пленником своего подвига – без него Львы не могли танцевать... Пылающий стал богом и каждый полдень танцует в небе со Львами, вечно молодой, ослепительно красивый в своем безумии… Арден сошел с ума, его юный разум не выдержал жара божественного огня и горя разлуки с любимым. Он ничего не помнит, ничего не в состоянии понять и никогда не встретится на земле с Лоером, как никогда не встречаются Луна и Солнце. Лишь в краткие минуты Арден обретает разум и память, и тогда его отчаянье накрывает тьмой всю землю, смертные теряют светило... но как бы ни горевали разлученные, а Судьба не меняет своих решений.

– Я изменил суть легенды и сделал так, что случилось невозможное: Луна и Солнце встретились, объединились и правят вместе. Мне пришлось поломать голову, – помянутое светило уже начало клониться к закату, а Квинт с трудом опомнился – они проговорили не меньше часа! И человек с живыми карими глазами слушал столь внимательно, что раб с навесом уже начал изнывать от усталости. – Прости, я тебя заболтал! Благородный Луциан, ты думаешь, в столице сочтут мою задумку дерзостью?..

– Очередной дерзостью, хотел ты сказать? – Валер улыбался теперь совсем иначе – мечтательно и немного растерянно. – Твой высочайший дар, Великий Квинт, – менять природу человека, менять сам мир вокруг нас... подумай, скольким ты дашь надежду? Если уж Луна и Солнце смогли быть счастливыми, то нам, жалким смертным, над коими не тяготеет рок, не стоит впадать в отчаянье. Прости теперь мою дерзость: ты позволишь мне прочесть... в числе твоих друзей?

Квинт хотел отказать. Он дал себе слово – не показывать рукопись никому, кроме Иллария и его союзника, и лишь после их одобрения отдать поэму переписчикам. Но разве не лучший друг сказал ему когда-то: нельзя прятать то, что принадлежит всем и никому! Любовь и надежду... Не успел поэт кивнуть, как старый знакомый продолжил:

– Но готовься к жестоким спорам, Великий, ценители искусств очень не любят отклонения от канонов. Советую тебе рассказать о поэме и Данету. Думаю, ему понравится измененный финал.

– Мне известно, что Ристан не интересуется поэзией, – благодарно улыбнулся Квинт, а Луциан сделал приглашающий жест, и раб распахнул занавеси лектики.

– Возможно, чтение стихов не самое любимое занятие Данета, но его весьма интересует мнение общества, а также... союз Лонги. Я полагаю, большинство поймет, кто скрывается под Луной и Солнцем. Сошлись и стали править вместе те, кто никогда не сходится: ночное светило и дневное, смертельные враги, аристократ и варвар. Политическое воззвание под видом спора с древними авторами... остроумно, Великий!

– Ну, сама легенда меня тоже волновала, – вздохнул Квинт и полез в носилки. Теперь попробуй доказать чистоту намерений и свою увлеченность лишь высоким искусством!

Площадь Согласия

По дороге в обиталище вольноотпущенника Квинт без устали глазел по сторонам, а хозяин лектики любезно обращал внимание спутника на происшедшие за время его отсутствия перемены: «Нет, Великий, сражения шли ближе к реке, здесь ничего жуткого ты не увидишь. Да, этот театр разрушился года два назад, намечено восстанавливать его... а вот здесь, посмотри, возводится новая арка... по правде говоря, уже пятый год возводится». О политике Луциан говорил не так много, однако поэту удалось узнать, что буквально декаду назад Сенат благосклонно принял законодательные реформы императора Феликса. В новом собрании благородных заседало всего лишь чуть больше двухсот человек – остальные либо разбежались, либо остались верны императору Кладию. «Тем не менее споры шли ожесточенные, но при голосовании никаких накладок не произошло – можешь считать, что Белых законов более не существует. Также мы имеем весьма пространный закон о привилегиях плебса и купечества, а эдикт о консистории будет обнародован в скором времени».

Валер подробно пояснил Квинту, что значит консистория, и у поэта против воли захватило дух. Он давно не плавал в водах той бурной реки, что зовется большой политикой, но новшество Везунчика оценил в полной мере. Неужели кто-то наконец набрался смелости пусть и не открыто, но указать Сенату его настоящее место? «Феликс сильно рискует», – вырвалось у него. Аристократ пожал плечами: «Разумеется, роль консистории при действующем Сенате не будет подчеркиваться, но лет за десять люди привыкнут...» Император Корин весьма уверен в себе, вот точно!  «Пока в консисторию вошло двенадцать человек, и первым – Данет Ристан, глаза, уши и воля императора». – «Прости меня, Луциан, – вздохнул Квинт, – пока я не могу бурно выразить свой восторг, ибо не совсем уверен...»  –  «Не совсем уверен, удержится ли Феликс у власти? У него не останется выбора, Великий! Ибо в случае поражения лучшее, что ждет его самого и верных ему сторонников – вечное изгнание». Больше они не касались столь сложных вопросов, подвергающих сомнению способность Квинта к притворству, и принялись обсуждать эпитеты, кои поэт использовал в поэме в качестве имен Луны и Солнца – за века их набралось великое множество. После Валер пожелал узнать, как обстоят дела в Перунии, и тут уже настала очередь поэта вилять в разговоре так, чтобы, сказав все, не сказать ничего: «Провинция по-прежнему принадлежит Кастам, Луциан, насколько мне известно; императорские рудники не смогли б работать без помощи управляющих, чьих предков поселил там еще знаменитый Гай. Я живу на бывшей вилле Иллария, да что там, даже лошадь, на коей я приехал в столицу, взята на конюшне протектора Предречной! И так в Перунии повсюду...» – «Как считаешь, –  оживился Луциан, – кого Илларий выберет в качестве наследника?» – «Выбор давно сделан, – пожал плечами поэт, – в случае безвременной кончины правителя Предречной все состояние получит союзник Иллария». Луциан вновь поджал губы и пробормотал: «Сегодня происходят вещи, кои в дни нашей юности показались бы дикими последнему безумцу...» 

****

Поднимаясь вместе с сопровождающим по широкой лестнице дома на площади Согласия, Квинт вдруг понял: он отчаянно волнуется. Сейчас он увидит человека, судя по всему, завладевшего умом и сердцем нового императора. От Данета Ристана будет зависеть судьба Аврелия... о, поэт не обладал той наивностью, кою ему упорно приписывал лучший друг! О поддержке притязаний Парки на трон не могло быть и речи, но оставалась надежда выторговать ему жизнь и безопасность. «Будь полюбезней, – не разжимая губ, шепнул ему Валер перед тем, как рабы распахнули высокие белые двери. – Данет обладает огромной властью и может существенно помочь тебе...»  Или помешать,  хмыкнул Квинт про себя. Власть у человека, сидящего в высоком кресле, имелась всегда, а еще остер был жаден, мстителен и безмерно хитер. Квинт не видел Ристана много лет и теперь смотрел во все глаза – во что превратился нежный мальчик, что поддерживал под руку императора на том далеком приеме?

Что ж, следует признать, никакого мальчика больше нет и в помине! Раньше красота вольноотпущенника не была столь заметной, броской настолько, что даже глаза режет. Остер поднялся гостям навстречу, складки черного шелка с серебряной отделкой четко обрисовали гибкое тело. Прежде чем пожать протянутые пальцы, поэт близко-близко увидел ярко-зеленые глаза и вздрогнул, как от удара: из чистой зелени на него глядел «знак бури» – затягивающая воронка...

– Здравствуй, Квинт из Иварии, – Данет пропел приветствие тем «поставленным» голосом, коим говорят получившие хорошее воспитание у владеющих ораторским искусством. В прошлом поэт и вольноотпущенник говорили только раз: на Форуме Луций Сарвонский предложил Квинту воспеть красоту императорского любовника в стихах. Тогда он замялся, а чуткий остер заметил и, поклонившись, сказал, что не достоин такой чести – получить вирши из рук создателя «Риер Амориет». Но без Ристана Мера б не увидела свет так быстро, да еще и ее создатель сгорел бы на погребальном костре раньше, чем насладился триумфом...

– Здравствуй! – выпалил Квинт, обреченно понимая, что волны вновь решают за него. – Ты... как режет вспышка огня небосклон, и бурной грозой... Позволишь? Легко под сердце входит острие и холодом в предсмертной ночи... безумием тоски сжимая грудь, ломает волю страсть к тебе... Данет – простое имя, но в нем – и песня света, и луч зари, и дар огня... будет готово завтра, господин. Прости меня!

Графитово-черные ресницы дрогнули, на миг закрыв странные, опасные глаза... Все придворные льстецы просто придурки! Они писали о виноградных гроздьях, о розе империи, о какой-то еще чепухе!.. Неужели они не видели, как опасна, страшна, гибельна такая красота?! И как великолепна – от восторга кости ломит... именно так! Только на границе жизни и смерти, сна и яви, боли и счастья можно полностью понять, ощутить... Ликующая песня жизни в каждом движении, каждой черточке слегка запрокинутого лица... вот как описать четкий изгиб впалых скул?! Или – сомкнутые губы, что в минуты страсти, должно, становятся вратами Любви, наливаясь яркой чувственностью... жестокой, всеподчиняющей силой...

– Трудная задача, – пробормотал Квинт, – на тебя даже смотреть тяжело. Позволь мне попробовать описать твою красоту... обещаю, если тебе не понравится, я все сожгу.

– Прежде позволь оказать тебе должное гостеприимство, – обладатель такой внешности не должен произносить столь простые слова, улыбаться и кивать столь буднично! Усилием воли поэт заставил себя очнуться. Красота для Ристана – всего лишь орудие, а ты присутствуешь на триумфе вольноотпущенника! Император Феликс попал в рабство к бывшему рабу, как до него попадали многие, только и всего. Но Квинт знал, что пока не запишет на пергаменте то, что увидел, и не найдет наиболее точные выражения – не спать ему спокойно... в конце концов, телесная прелесть – одно из проявлений могущества Любви, следует об этом помнить.

– Буду признателен за глоток вина, господин Данет. И прости мою несдержанность – я будто бы увидел тебя впервые и...

– Помнится, раньше я не казался тебе достойным трудов, – верхняя губа приподнялась в жесткой усмешке, обнажая кипень ровных зубов. Квинт не смутился – волны уже вывернули душу этого человека наизнанку, показали природу хищника и бешеную жажду власти, а еще – одиночество. Точное сравнение: красота и гордыня, будто камень стен, отрезали Данета от прочих... Башня Одиночества...

– А раньше ты их достоин и не был, – отрезал Квинт, – годы назад я видел пред собой лишь тень тебя настоящего – хорошенького мальчишку, тростник на ветру...

– Верно, – спокойно отозвался вольноотпущенник и поднес к известным всей империи темно-огненным прядям закованную в широкие серебряные наручни руку, – мы все изменились. Амалу, прикажи подать вино и закуски. Квинт, Луциан, сделайте милость, не стойте – разговор будет долгим.

Только сейчас Квинт заметил высоченного смуглого парня, что пристроился за спиной остера так непринужденно, будто был частью драпировки зала. Должно быть, один из знаменитых коммов Ристана... Опустившись на лежанку, поэт мысленно поздравил себя: Луциан советовал ему держаться любезней, но гость в три минуты наговорил хозяину кучу дерзостей!

– Наш господин и повелитель, император Донателл, прибудет в течение часа, – мелодично проговорил Данет, когда все уселись, а на столиках пред гостями поставили вино и низкие блюда. – Божественный хочет видеть тебя, Квинт Легий. Узнав о твоем приезде, император велел мне справиться: во сколько обойдется казне издание твоей новой поэмы?

Вот это да! Что поделаешь, помимо советов Иллария, явно более благосклонного к мятежнику, чем к законному императору – неудивительно, учитывая давний договор между Лонгой и Ристаном! – у Квинта были и собственные резоны. В отсутствии истинно лучшего следует выбирать из того, что есть. Про императора Феликса поэт почти ничего не знал, разумеется, кроме его славы стратега и смелой реформаторской деятельности; а вот император Кладий – убийца... как минимум собственного сына и собственных же солдат. Должно быть, ловкий интриган на месте плебея из Иварии прощупал бы возможности найти помощь Аврелию в стане врагов Феликса, но ведь сам мальчик не желал даже слышать о союзе с Юнием... быть может, зря! А теперь Ристан столь явно подкупает негласного посланца императорского пасынка. У Квинта нехорошо похолодело в животе: он вот-вот сам станет изменником. В сущности, уже стал, уже выбрал сторону в братоубийственной войне.

– Благодарен императору и тебе за лестное предложение, но ты же еще не знаешь, о чем в поэме идет речь! – Квинт заглянул в глаза под узкими бровями, чуть приподнятыми у висков. Теперь взгляд остера принял другой оттенок – точно в густую зелень плеснули расплавленный янтарь. Как ты опишешь подобную изменчивость?! Бездарь, бездарь! У тебя слов не хватит, и мозгов к тому же! – Вдруг божественному не понравится содержание?

– Ты недооцениваешь мою осведомленность, Великий, – улыбнулся остер, знаком велев рабу вновь наполнить кубки, – ты воспел союзников из Лонги, что, признаюсь, весьма своевременно. Не стану разводить тайны на пустом месте: божественный заинтересован в дружбе с союзом, и потому в скором времени я отправлюсь в путешествие... вчера начал составлять Брендону Астигату письмо...

– Брендон в Гестии, – перебил Квинт, – потому мне самому хочется попасть в Лонгу быстрее, чтобы увидеть и его тоже. В Трефолу, как ты понимаешь, я еще не скоро наберусь храбрости поехать.

– Я бы не рискнул никогда, – вставил до сих пор молчавший Луциан, – кто бы что ни утверждал, а доверять варварам может лишь такой безумец, как Илларий. Он сам постоянно твердил о жестоком уроке, преподанным нам во время предпоследней войны, но гибель Максима и армий империи его не отрезвила...

– Поверь, мое предубеждение было куда большим, чем твое, – сухо заметил Квинт, уловив, каким внимательным стал взгляд Данета, – но если Север Астигат хотя бы немного похож на младшего брата, Илларий не прогадал! Брендон – сущее сокровище, трудно описать словами...

– А ты постарайся, – вкрадчиво ввернул остер. Квинт пожал плечами и «постарался». Добрых полчаса он расписывал свою встречу с братом керла Заречной, с удивлением следя, как смягчается улыбка остера.

– Я так себе и представлял! – живо откликнулся вольноотпущенник, стоило Квинту замолчать на миг. – Если ни разу в жизни не встретишь чистого и честного человека, то век скоротал впустую... как думаешь, Брендон благосклонно отнесется к моим предложениям?

Квинт ответил очень осторожно – как и просил Илларий, постаравшись намекнуть, что союз готов выслушать любые предложения. «Именно выслушать, господин Данет, о будущих решениях карвиров мне ничего не известно!» – «Отлично! – остер легко хлопнул раскрытыми ладонями по подлокотникам – истинно остерийский жест – и подвел черту под разговором: – Квинт Легий, ты получишь жилье и все необходимое на время пребывания в столице; казна купит твою поэму, оплатит твою поездку в Лонгу, но взамен...» Ну вот, началось! Вольноотпущенник хотел, чтобы в течение следующего месяца-двух поэт посвятил свое время речам в поддержку нового императора, занятно! «Твое слово значит больше, чем все выступления сенаторов, Великий!» – «Преданные легионы значат куда больше, господин Данет!» – «Легионы легионами, а недвусмысленная поддержка создателя «Риер Амориет» убедит столицу куда быстрее... и мягче, ты меня понимаешь? Чуть позже мы побеседуем наедине, Квинт, обещай мне подумать». Ты – мне, я – тебе, известное купеческое правило, про себя ухмыльнулся Квинт. Поменяет ли Данет Ристан услуги поэта на безопасность Аврелия Парки? Если нет, торг закончится, не начавшись!

На лестнице загремело железо, высокий охранник за креслом Данета расправил плечи, а остер бросил негромко:

– Встаньте оба. Божественный прибыл.

Квинт поднялся – по правде говоря, ему стало не по себе. Ристан явно благоговел перед новым императором, а уж если так ведет себя тот, с кем оный император делит ложе, то остальным тем паче стоит трепетать!.. Стратеги, даже если их всего двое, тихо передвигаться не умеют, пора б запомнить! Феликса поэт видел однажды – во время давнего триумфа, устроенного после победы над бринийцами. Корину удалось сокрушить войска варваров, захватить семь из восьми островов, им принадлежавших, и пленить вождя. Впрочем, вскоре три или четыре острова пришлось отбивать обратно, чем Феликс и занимался. С того времени стратег не слишком изменился: волевое лицо с резкими чертами истинного рива, короткая стрижка, стать человека, способного с одним кинжалом выйти на медведя... Такой правитель создан не для роскоши дворцов – для грохота битвы, но власть шла ему, тем паче, стратег не спешил обвешаться регалиями. Даже наручень остался прежним... о, нет! Гладкие, без единого завитка железные захваты на запястьях... умно. На Кладия двадцать пять завитков надели в день переворота, но править он так никогда и не начал. Простые, но надежные доспехи, мало отличающиеся от тех, что были на более молодом спутнике, шлем без украшений, который Феликс тут же снял... император армий и солдат! Квинт стал бы спорить до хрипоты с любым, кто сказал бы, что Риер-Де нуждается в подобном правителе – наверняка помешанном на воинском уставе, привыкшем к безоговорочному подчинению, не жалующем просвещение и искусства. Но, вслушиваясь в звук тяжелых шагов, он думал: бурные волны требуют у руля триремы воина, а не поэта. Мужчину – не мальчика.

– Друзья мои, – Корин кивнул собравшимся, знаком позволяя всем сесть, – рад видеть. Квинта Иварийского узнаешь в любом обществе. Привет тебе, Великий!

Квинт ждал повторения вопросов о путешествии, но, видно, у Феликса не было времени на вежливые пустяки. Спросив – Илларий бы остался доволен! – отчего Квинт не надел пожалованного ему венка, император уселся рядом с Ристаном и взялся за вино. Рассудив, что тем самым новый правитель подтвердил привилегии, данные предшественником, Квинт заверил: только дорога помешала ему явиться в венке. После чего император заговорил вполголоса с любовником, предоставив прочих друг другу. Спутник доминатора – молодой темноволосый военный, назвавшийся Антонием Глабром, тут же возымел желание приобщиться к прекрасному и пригласил поэта на большой праздник, что устраивался завтра в его войсках. «Антоний – верховный стратег Риер-Де», – подсказал Луциан; а Глабр все не унимался. Чего они так милы и любезны со мной, размышлял Квинт, слушая дифирамбы верховного стратега. Потому что я не боюсь их? Потому что мой страх умер вместе с Эмилием? Лично мне ничего не нужно от вас, искатели власти, но в вашей воле помочь юноше со светлыми глазами – помочь ему просто жить. Но Аврелию тоже нужна власть, и он от нее не откажется, как Ли не отказался от чести... Квинт передернул плечами. Бессильная тоска – спутница приближающегося порога, но что он может сделать, Мать-Природа?! Еще один дорогой ему человек исчезнет с лица земли, а за прошедшие годы Квинт Легий отчего-то не сделался богом... и так и не научился забывать.

Антоний Глабр начал с похвалы «Любовникам», заставив Квинта внутренне содрогнуться. Когда при нем поминали его первую поэму, поэту всегда становилось не по себе – сколько в ней ошибок и неудачных мест! Да просто откровенных глупостей! «Я написал «Любовников» в восемнадцать», – смущено пробормотал Квинт, а перед глазами встал другой летний полдень. Дворец Кастов, золотые южные рыбки в чистой воде, два человека на краю водоема и тот же самый ответ – а взгляд ловит отражение в голубой глади. Ли не вернется – он навсегда в своей юности, загорелой и веснушчатой... в настоящем же – красавец-остер, что может одним росчерком стилоса подарить жизнь Аврелию, мальчику, за коего душа болит куда сильнее, чем обычно переживают за соседей. Почти не слушая стратега, рассказывавшего теперь о том, как в пятнадцатилетнем возрасте он впервые услышал «Риер Амориет», которую в его легионе читали перед строем, Квинт скосил глаза на Ристана и императора.

Смуглая рука потянулась к узкой сильной кисти остера. Феликс погладил вначале серебряный браслет на запястье, потом дотронулся до обнаженной кожи и быстро взял ладонь вольноотпущенника в свою. А Ристан... удивительно, но за два часа приема остер изменил поведение трижды – от лицемерно-сладкой манеры царедворца к цинизму купца, а после – к  истинному интересу при рассказе о Брендоне. Теперь вольноотпущенника будто вновь подменили: он слушал императора, не отрывая глаз от подлокотников, лишь пряди темной бронзы казались живыми, точно блики огня, ласкающие волшебное лицо... Башня Одиночества захлопнула ворота, лязгнули засовы! Так он и назовет стихи о Ристане: «Башня Одиночества»... Феликс любил остера, это заметно, видно в каждом движении – волны не лгали. Любил, а вот Ристан?.. Квинт определенно поспорил бы.

Наконец император поднялся, расправляя широкие плечи. Ухмыльнулся почти по-мальчишески и кивнул на прощание:

– С удовольствием послушал бы стихи, Квинт из Иварии, но война ждать не может. Оставляю тебя на растерзание Данету и Луциану, надеюсь, они вытрясут из кладовой все новинки. Через три дня я уезжаю в Тринолиту, Данет уедет на пятый, – черные глаза утратили смех. Это был опасный и сильный человек, и всякий в зале мог ощущать его волю. – Помоги нам, Квинт из Иварии, и у тебя никогда не будет недостатка ни в почитателях, ни в заказах. Что скажешь ты о месте ректора императорского гимнасия для благородных юношей? В нем будет учиться и мой сын, Флавий... подумай об этом, великий поэт! Мне кажется, нам по пути.

Едва стратеги удалились, как Данет, извинившись перед Луцианом, пригласил Квинта в свой личный кабинет, что был размером не меньше зала приемов и роскошью также не уступал. 

****

– Я буду откровенен с тобой, Квинт, – если политик говорит об откровенности, жди подвоха! – Дела в столице обстоят далеко не так хорошо, как бы нам хотелось. Ты не все видел, тебя везли другой дорогой... все храмы забиты, люди напуганы... и, говоря начистоту, им есть, о чем молить Быстроразящих! Нам... мне нужна твоя помощь.

Остер, велев Квинту сесть, сам остался стоять, и теперь поэт мог разглядеть очередную его личину – усталость смягчала красоту, делала уязвимей и доступней. Замечает ли император, когда перед ним великолепная статуя, а когда – просто человек? Или божественному все равно, раз красивейший мужчина империи дарит ему свои ласки?

– Я понял, чего вы хотите от меня, и поверь, у повелителя не будет слуги полезнее и преданнее, но с одним условием, – Квинт никогда не умел интриговать, лучше сказать все как есть. – И учти: я говорю от собственного имени, мои друзья в Лонге здесь ни при чем!

Ристан настороженно свел брови, медленно передвинул мастику на столе темного дерева.

– Ты и император не тронете Аврелия Парку, – Квинт торопливо вскинул ладони вверх в предупреждающем жесте, – он не опасен, клянусь! Быть может, честолюбие когда-то и застилало ему глаза, но поверь, мальчик воистину беспомощен! Он не навредит вам...

– Он уже навредил – тебе, – сердце екнуло, а остер наклонился к нему, в полумраке кошачьи глаза были желтыми, – точнее, навредил бы, если б я и император Феликс хотя бы на миг ему поверили. Аврелий написал на тебя донос, обвинив в том, что ты едешь в столицу с целью убить и меня, и благородного Корина. Якобы ты подкуплен Друзом...

– Я тебе не верю! 

Вот ведь лживая тварь!.. Аврелий представился ему – одинокий больной мальчишка, коего травили столько, сколько он прожил на свете. Робкое любопытство, тихие прикосновения, негромкий голос... не может быть! А еще терпкий запах юности – им так хотелось насладиться... Понимание – жестокая вещь. Неужели ты влюблен, и довольно давно, Квинт Легий?

– Знал, что ты так скажешь, – остер сморщился так, точно предали его самого, – вот донос Аврелия, а если желаешь – приведут гонца, который привез эту пакость...

Квинт читал очень внимательно. Потом поднес пергамент к лампиону и перечел еще дважды. Почерк Аврелия – сомнений нет! Его манера составлять фразы... влюбленный глупец, вот кто ты такой, а Великим тебя зовут лишь в насмешку!

– Парка очень опасен, – вкрадчивость вновь вернулась в уста этой рыжей кошки, – он так преуспел в искусстве лицемерия, что едва не провел и меня. Уверен, мы еще хлебнем бед с этим юношей... он ведь поехал на встречу с дядей, не так ли?

– С матерью, – почти не слыша себя, отозвался поэт. Пергамент жег ему руки – из-за нескольких строк по приезду в столицу его могли казнить, не спрашивая ни о чем более. Но почему? За что? Лар прав, и Аврелий – безумец?

– Мать – лишь предлог. Испорченный юнец ненавидит и ее также, он всех ненавидит, – Ристану, казалось, не терпелось выпроводить гостя. – Луциан проводит тебя в особняк. Донос я оставлю тебе, Квинт, прочти еще раз и подумай. Завтра вечером я буду ждать тебя в своем доме – с решением. И вот еще что...

Вольноотпущенник отошел к окну, отодвинул занавеси... в своем одеянии – будто клинок черной стали на багровом шелке заката. Тряхнул рыжей копной:

– Не стоит писать обо мне... если тебе неприятно. Не нужно лести, тебя ждут более важные дела.

– Я никогда не пишу того, чего мне не хочется, – просто ответил поэт и поднялся, – попросту не умею. До встречи, господин Данет.

В спину он услышал отчетливое:

– Будь силен! – и не ответил, потому что горло свело.

****

– Вот так-то, друг мой Талус. – Мягкие лошадиные губы легко прихватили плечо, а уши коняки все так же торчали, точно даже после отдыха Пятка не мог найти покоя. – Мне суждено терять любовь... но Аврелий жив и пусть живет, правда? Довольно смертей!

Квинт ткнулся лицом в короткую шерстку, а Пятка понимающе всхрапнул. На его лошадином веку, должно быть, тоже встречались потери.

– Завтра мы поедем к Ристану и скажем ему...

Что и кому ты скажешь?! В городе неспокойно, люди напуганы... они боятся, как боялись из года в год той давящей угрозы, что таится в Риер-Де за каждым углом, за каждым поворотом. Они молят Инсаар вернуться, но те не придут, никогда! Значит ли это, что люди должны справляться со своими бедами сами? Ли сказал бы непутевому возлюбленному: если запутался, начни сначала. Что было в начале пути? Безудержное стремление поделиться со всем огромным, великим городом тем даром, что жил в нем, – и Квинт делился, и чем больше отдавал, тем сильнее становились волны...

– Мы вернулись домой, Талус, – конь терпеливо внимал, и поэт устало улыбнулся: – пора наводить порядок. 

Улица Серебряного ручья

– Мне не нужны твои оправдания, Секст. А ты, Эний, при матушке будешь рыдать и рвать на себе волосы! Или, еще скорее, на плахе – если укрепления не будут готовы завтра. Завтра на рассвете, и ни часом позже! Секст, если ты без указаний не можешь найти лошадей, сдай свою бляху и вон отсюда. Поппий, что там у тебя такое?.. Нет, все верно: шестеро гонцов в Сфелу, два в Иерусу, двадцать один в Тринолиту... Вы еще здесь, сосунки? Приказ неясен?

– Повелитель! Но западная опора на Вителлиевом вот-вот рухнет!..

– Повелитель, но лошадей больше нет!.. Ни за какую цену не желают отдавать...

– Своей задницей мост подопрешь! А я полюбуюсь... Значит, продайся в рабство, Секст, а лошади чтоб были! На рассвете. И повторять не буду – оба вон! Поппий, давай сюда список... и доску для письма.

Данет быстро уткнулся в свиток – взяв у управителя стилос, Феликс неизбежно повернется и заметит, что на него пялятся. На императора так не смотрят даже в спальне, не говоря уж о зале, полном военных и служек, но Данет не мог заставить себя заняться делом и отвести глаза. Через два дня Доно здесь не будет. Кто знает, свидятся ль они еще на земле? Общее посмертие им точно не уготовано – в Первом покое Дома теней трусов отделяют от храбрецов... так жаль, Донателл, а я бы тебя ждал. Смерть все списывает: долги и ненависть, суету и подлость, – но не мое ничтожество. Истинное ничтожество души... душонки человека, не смеющего признаться ни в ненависти, ни в любви, ни в страхе... Даже вчера, когда была последняя возможность поговорить наедине, Данет не посмел. Да и в чем бы он стал признаваться, если любое произнесенное им слово – ложь? Я останусь, потому что люблю тебя? Вранье! Есть множество причин грядущего невыполнения императорского приказа – множество важных причин. Я останусь, потому что ненавижу Юния сильнее, чем люблю тебя? И вновь вранье... Останусь, потому что боюсь Пустоты так, что никакая любовь не прогонит мои кошмары? Уже ближе к истине, но есть ли она – Любовь? Настоящей близости не страшны ни смерть, ни разлука... м-да, общение с поэтами размягчает до глупости. Данет суеверно потер запястье: он обманул Квинта, подсунув фальшивый донос – что, если судьба накажет за такой поступок? Человек, владеющий стилосом так, как Квинт Иварийский, – почти божество... ну, значит, он солгал богу, какая разница? Цель достигнута, и поэт поверил в предательство Аврелия. Данет ни на миг не сомневался, что ничего хорошего из союза Парки и Легия не выйдет, зато помощь Квинта в столице может оказаться бесценной. В конце концов, кто виноват, что поэт настолько легковерен?

На Доно короткая серебристо-серая туника – если сдвинуться еще немного, можно увидеть, как напрягаются мускулы над коленом, когда Феликс нетерпеливо притопывает ногой... слишком много писанины, да, Доно? Как-то раз стратег рассказывал Данету, будто ментор, обучавший братьев Коринов письму и счету, клялся, что те так и помрут безграмотными... У Феликса такое сердитое выражение лица, что хочется встать, отобрать у него стилос и мастику и сделать все самому. Любой ценой остановить бег времени, отсрочить час расставания, сесть у ног и целовать белые шрамы на бедрах... Вчера Феликс взял Данета с собой в военные лагеря. Вдоволь намаявшись в седле, остер едва сполз с лошади во дворе казармы, а Феликс заметил и ночью учил его тем упражнениям, кои знает любой конник. Чем кончилось обучение, Мать-Природа!.. Еще ниже склонившись над свитком, Данет спрятал невольную улыбку. «Ты хуже новобранца, Дани, только что не рыдаешь по углам, прячась от командира», – ворчал Феликс, растирая ему спину и плечи. «Сильнее всего болит не здесь», – пробормотал Данет, подаваясь навстречу отнюдь не ласковым растираниям. «Я знаю, где сильнее болит, но там нужны особые средства...» Они смеялись до тех пор, пока Доно не встал на колени между его раздвинутых бедер... не было ночи нежнее в жизни Данета Ристана! Не было – пусть за тонкими стенами до рассвета перекликались часовые, а прохладный ветер нес с собой запах солдатской стряпни. Отчего нельзя сказать все без слов и получить честный ответ? Отчаянно цепляясь за Донателла, Данет верил – он знает правду. Единственную правду о себе и о том, кто владеет им... по праву сильного. Право силы и право желания не всегда совпадают, но на ложе все честны. Честнее некуда! Феликс прижал его к постели, перехватил руки и ласкал до тех пор, пока не утихла дрожь нетерпения, а потом позволил им обоим насытиться. Данета переполняла ликующая радость, он так ясно чувствовал отклик того, кто брал его бережно и сильно... Будто эта ночь была для них первой и больше не повторится... Не повторится! Патрос Натура, Магнус деисимо аверо патрос...[68]  Стилос в пальцах сломался с противным хрустом. Ошалевший от страха дурак! Просто пьянство и игры на ложе дают тебе то, что раньше приносил нар: иллюзии. Такие приятные, сладенькие иллюзии, коими хорошо тешиться на заре юности. Но сегодня ему было все безразлично – осталось так мало времени, быть может, они больше не свидятся. Почему нельзя позволить себе просто сидеть и смотреть?!

Доно уже закончил с одной кипой свитков и взялся за другую – сердитая складка между бровей разгладилась... ему интересно читать это письмо. Что в нем? Встать, окликнуть или заглянуть через плечо – что Доно сделает?.. Вместо разумных ответов в голову лезет всякая чушь! Вчера Феликс уложил его сверху и, не отрываясь от губ, вдруг обхватил член Данета ладонью, будто бы направляя в себя. Или ему так почудилось со страху. Данет сжался мигом, точно его собирались насиловать. «Нет! – отказ вырвался у него прежде, чем разум осознал глупость сказанного. – Нет, благородный, я не хочу!» Ему было наплевать на то, что Доно мог подумать: вот слова подстилки, истинный мужчина не откажется никогда! Но Феликс положил ладонь ему на губы, устроил рядом и склонился низко. В полутьме так легко было спутать выражение... Что это – презрение, насмешка, жалость? Данет заговорил быстро, захлебываясь: «Если ты хочешь, я постараюсь, я сделаю, не слушай меня...», а в ответ услышал лишь ругательство, и ярость коротких слов потрясла его. «Пусть меня духи предков проклянут, я не собираюсь тебя заставлять! Мне показалось – тебе самому хочется... Кладий, ублюдок, чтоб ему и впрямь родить... тройню!»  Данет захохотал первым, ткнувшись лицом в грудь Феликса, чтобы тот не понял. «Что поделать, благородный, наверное, больше у меня никогда не встанет сверху...» – «Глупость, Дани! Ну-ка, гляди! –  Доно приподнялся, теплые губы сомкнулись на обмякшей плоти. – Так тоже сверху, разве нет? Тебе плохо?» Едва ль ответ Данета был внятным...

Зачем Доно это понадобилось, что он проверял? Воспользуется ли любовник предоставленной возможностью, чтобы показать власть и, быть может, унизить?.. Или просто хотелось разнообразия? В любом случае Феликс, должно, очень удивился отказу. Вольноотпущенник и сам себе не объяснил бы, отчего одна мысль взять Доно вызывала в нем только ужас и отвращение.

– Данет! – император расправился со своими свитками и теперь смотрел на него поверх увитой плющом перегородки – таких в доме Доно было много. Удобное приспособление, чтобы прятаться от ненужного любопытства. – Закончил? Мне нужно отдать пакет гонцам.

– Все давно сделано, – остер быстро спрятал обломок стилоса под пергамент, – тебе осталось лишь приложить печать.

Феликс даже просматривать свитки не стал, впрочем, они обсуждали письма префектам и купцам Сфелы многократно. Императорский оттиск превратил предложения в приказы.

– А теперь ты, – Доно подтолкнул к нему пергамент, – как глава консистории ты будешь нести ответственность. Если через год легионерам все еще нечего будет жрать, тебя я повешу первым... ну, после самого себя, разумеется.

– Благородный, я не понимаю. – Как Феликс может вот так шутить? Такую безоглядную уверенность и храбрость дают одни Инсаар, и в этот миг Данет завидовал стратегу. – Для претора и префектов я никто. Купцы... они пойдут на сделки с кем угодно, лишь бы было выгодно, но...

– Верно, пока никто, но все в нашей власти, – какие жаркие у Доно глаза! Будто он уже там, где звенят скрещенные мечи и строй грудью сшибает строй. – Думаю, тебе стоит сменить печать или сделать другую для государственных писем и распоряжений.

Данет посмотрел на испачканный мастикой маленький брусок серебра – что такого в его печати? Туест дост! Вот так и привыкают к клейму, привыкают до такой степени, что оно проступает на лбу – а ты не замечаешь! Поверх инициалов скалили пасти императорские львы, продольная насечка указывала статус – вольноотпущенник императора Кладия Мартиаса.  Данет стиснул зубы.

– Прости, благородный, у меня нет другого ранга в империи. Да и на родине не было бы, вздумай я туда вернуться. Не чеканить же мне завитки самовольно, как это делают некоторые...

– Разве тебе самому не хочется избавиться от памяти о Кладии?  – Настырный управитель Поппий стоял рядом с кожаными мешками для писем, но Феликс сделал ему знак отойти. – Через несколько лет об этом забудут...

Рука легла ему на затылок, взъерошила волосы. Забудут? Сразу видно, благородный, ты никогда не носил клейма... Остер пожал плечами и ответил со смешком:

– Слушаюсь. Если раньше меня просто называли подстилкой, то теперь будут звать подстилкой, желающей скрыть свое происхождение – очень тонкое различие, – Данет спрятал печать в кошель на поясе и поднял голову – Доно молчал, а ладонь в волосах замерла. Глупо, как все глупо! Пройдет меньше двух суток, и они расстанутся, к чему сейчас игры словами? Остер перехватил запястье Феликса и прижался губами там, где под смуглой кожей четко выступали вены.

– Я сменю печать, благородный, обещаю. Первое письмо, которое ты получишь от меня, будет с другим знаком, – что он несет, духи песка! Никаких писем не будет. Данет уже все продумал: его отряд, как и положено, выедет за ворота, но возле Санции он пересядет на лошадь и вернется – а носилки понесут дальше, якобы в Лонгу. Потом придется исчезнуть на какое-то время... что сможет узнать Донателл, будучи на пути в Тринолиту? Только то, что его любовник уехал из столицы и пропал. Очень кстати, такой маневр запутает и Юния.

– Ты просто не забывай писать, остальное неважно, – отчего-то шепотом откликнулся Феликс и обнял его за плечи. – Если все пойдет, как задумано, мы встретимся в месяце урожая в условленном месте...

– Жаль, нельзя задержаться в Лонге. Я бы привез тебе снега, – улыбнулся Данет и прижал ладонь стратега к лицу.

– Себя привези! Ну, и подписанный договор... Дани, послушай! – Феликс вдруг хлопнул его по плечу, весело хмыкнул. – Я едва не забыл... верно говорил твой Сколпис: нужно вести ежедневные записи, придется нанять человека... мой сын очень просил о встрече с тобой. Завтра он будет в городе вместе со своим воспитателем, потом мы долго не увидимся. Не откажешься принять Флавия, скажем, к полудню? Ментор пишет, что от идеи ловить Инсаар мой наследник уже отказался. В любом случае он не станет делать это в твоем доме. Что скажешь?

Флавий Корин? Мальчик, в наследство которому может достаться либо империя четырех морей, либо позор изгоя и плаха. Тем паче – ну какое неудобство может доставить ребенок? Часа вполне хватит...

– Конечно, я найду время. Но, благородный, не годится принимать мальчика без подарка. Скорее всего, он еще не забыл приношения на День Львов,[69] и игрушечный меч вполне подойдет...

– Ну, знаешь ли... Если бы мне почти в двенадцать подарили игрушечный меч, я бы озверел, – Доно смешливо щурился, – а ты разве нет? День Львов для Флавия давно позади. Лучше послать купить список с «Риер Амориет» или нечто в этом духе.

– Твоему сыну скоро двенадцать? – что у него с голосом? Что?! И почему потолок кажется таким низким, ведь зал очень большой... в доме Доно все комнаты большие! Просторные, светлые... в этот дом его любимый привел счастливую благородную супругу – почти тринадцать лет назад. Сказав тупому щенку, будто уезжает в армию. «Через десять дней я уезжаю, меня вызывает префект. Ты поедешь со мной?» А ты что, представлял себе убитого горем аристократа, коему только война помешала отыскать случайно попавшуюся на дороге легкую добычу?! Похоже, что да! Доно говорил: «мой позор»... А ты поверил! Он не искал тебя, потому что торопился на свадьбу, олух. Двенадцать лет!.. Этому мальчишке, Флавию, сейчас столько лет, сколько ты мог прожить счастливым, никогда даже не узнав, что значит быть рабом... Лжец, ублюдочный лжец, вот что такое Донателл Корин. Ненавижу! Ненавижу! Проклятье... он же заметит!..

Данет осторожно отстранился, встал и кивком позвал управителя. Разве это так трудно, скрыть от ублюдка и врага – нужного тебе ублюдка и врага – все, что пожелаешь? Такое никогда не было трудно Данету Ристану, ха! Вот так, да! Выпрямить спину, расставив ноги под почти прозрачным шелком – пусть любуется – и улыбнуться:

– Поппий, вызови мою охрану. – Управитель кивнул, а мерзавец, которому Данет собственными руками помог надеть венец, разглядывал остера в упор. Дело сделано, верно? Если ненависть не разорвет его изнутри, он успеет убраться из этого дома, а там останется лишь попрощаться... нет, еще мальчишка! Придется выдержать, никуда не денешься, победа даром не дается. – Я удивился, благородный. Отчего-то считал, что сыну твоему не больше семи... может быть, восемь.

Если эта сволочь его коснется, все труды пойдут прахом. Он просто перережет императору горло... как умно! У тебя никогда не хватало на это сил, не хватит и сейчас, тварь только раздавит тебя еще раз. Раздавит с наслаждением, точно как в Архии! Хотел знать, почему Феликс даже не попытался найти тебя?! Теперь – знаешь, так будь доволен и никого, никогда не смей... ублюдок заплатит! Они все заплатят. И первым – щенок, коего Доно держал на руках, пока ты подыхал на соломе!

– Позволь мне уехать, благородный. – Амалу и Каи уже у входа. Шаг назад, еще один – осторожно, как выбираются из западни. – Я вспомнил о неотложном деле... и я... закажу новую печать. До встречи!

Не забыть поклониться... все хорошо, хорошо и правильно. Не сказал ничего лишнего, ничем не испортил игры – а мир наконец стал прежним. Ненависть плотным коконом окутала разум, таким привычным, таким знакомым коконом. Его убежище, его сила – а в этой силе жизнь! Никчемная, никому не нужная жизнь, но я живу, и придется смириться.

– Так я привезу к тебе Флавия завтра? – у Феликса всегда был такой визгливый голос? Должно быть, всегда, просто раньше не замечал... ну конечно! Любовь всегда говорит красиво и мелодично... вот только Поппий и Амалу тоже пищат, точно уличные девчонки...

Данет кивнул, поклонился еще раз и шагнул к двери. В атриуме сияло полуденное солнце, но едва он переступил порог, как тьма обрушилась на голову, жгут обвил горло и принялся душить. 

****

Еще в имении Децимов Данету случилось видеть раздавленных рухнувшей стенкой рабов – кубы весом под тридцать фальдов дробили кости, расплющивали головы... Сейчас камень давит на него самого, неудивительно, что воздуха совсем нет! И света не видно, море черноты плещется перед глазами. Визгливый вой нарастал в ушах – он помнил, так воет жгут, убивая... Быстрей, еще быстрей! Нужно убираться отсюда, а ноги не держат. Но если выпустить эту силу из себя, она убьет, убьет! Нельзя, нельзя... и потому жгут убивал его самого, сжатый до предела, грозил разорвать границы, раздавить хозяина. Дорожка, усаженная по краям низким кустарником, внезапно кончилась, распахнулись ворота – жар ударил в лицо. Лето, в Риер-Де пришло лето...

Он велел остановить лектику через квартал – больше не выдержал. Приказал рабам убраться, а если эти дураки не поняли – тем хуже для них. На тунике спереди была кровь. Данет потер ладонью темные пятна на шелке, но только размазал еще сильнее... жгут все же разорвал ему внутренности? Так казалось и раньше, пока Инсаар таскал его по городу, но после остались лишь раны от когтей нелюдя... всего-навсего выдумка взбаламученного болью сознания.

– Сенар! – Амалу распахнул занавесь. Легко, точно ребенка, подтянул к себе. – Запрокинь голову назад, и пройдет. Это все солнце!

– Убирайся! Все убирайтесь! – как заставить их отойти?! – Мали, уйди...

Почуяв живое и теплое, жгут сорвался с цепи. Данет еще хрипел что-то, но уже не знал, слышат ли его, понимают ли. Ничто не имело значения, кроме лопнувшего внутри него кокона нерассуждающей ненависти.

«Не забудь подтереться, не то ковры мне перепачкаешь!» Молодой, веселый военный... Доно ждала невеста. Что бы он стал делать с привезенной игрушкой? Натешившись, в угоду жене продал бы в веселый дом?«Три тысячи риров, кто даст больше? Посмотрите на него – шестнадцать лет! Задница какова! Да за одни эти сладкие половинки надо тысячу накинуть! Только представьте себе, уважаемые, как вы его нагнете и выпустите пыл в узкую дырочку!..» – «Порченый товар не продаем, ты обидел меня, уважаемый! Почти девственник, а как же... и на губки его посмотри, уже чувствуешь, как они будут сосать твою плоть? Мальчик смирный, видите, даже не пороли ни разу». – «Повернись спиной, как тебя там!..» – «Видите, кожа какая гладкая, положи сюда свою руку, уважаемый... о, конечно, можно! Все для покупателей! Щупай, щупай его внутри – веришь мне теперь?» – «Нет, четыре – это мало. Как ты сказал? Пять с половиной? Есть, кто больше даст? Я спрашиваю, уважаемые, кто больше?!» – «А ну, нагнись, бестолочь, если жрать хочешь сегодня! Спинку прогни, вот тааааааак…» – «Шесть!» – «Неужели вы согласитесь с такой ценой, уважаемые?» – «Шесть с половиной!» –  «Девять!»  Только не этот, пожалуйста, что угодно, только не этот – торговец скотом, ручищи, будто жернова. Пожалуйста! Донателл вернется, он обязательно вернется и заберет меня! Он же говорил, будто любит... я сам виноват, сам! Я буду целовать ему ноги, просить прощения, пусть только вернется! Мать-Природа Заступница, владыки песков, помогите, помогите, помогите, я не хочу! «Девять с половиной!» –  «За такую цену продают только женщин! Ты, тупица рыжая, подними глаза! Глядите, уважаемые, у него глаза зеленые – это редкость...» – «Закрывай торги, Ватрос, завтра мы его продадим за такие деньги, какие за брюхатую девку четырнадцати лет не дают». Крысы пищат, солома колет спину, ржет охрана, его даже не заперли... Завтра раба вновь будут отмывать во дворе из бочки, а потом покупатели станут совать в него пальцы... Донателл не вернется, а стены тюрьмы высоки, не вскарабкаться. Донателл не вернется, его забрала война. Война и твоя глупость. За глупость нужно платить, вставай!

Черный вихрь начал спадать. Уходил, оставляя бессилие и огромную гулкую пропасть. Донателла забрала нелюбовь – все так просто. Благородный Феликс лгал ему в Архии, лгал и в Риер-Де. И Доно, и Юнию мало было от постельной игрушки полного повиновения, им требовалось уверить щенка в своей любви. Любовь – такое удобное оружие, такой сильный яд. У юных нет от него защиты, ведь так хотелось верить, цепляться свой слабостью за сильного. Знать, что нужен, необходим... потому что иначе страх слишком велик и бессмысленна борьба. За что драться, если после победы ты остаешься один, всегда и везде один – как в той тюрьме? А жадная толпа вокруг только и ждет, протягивает руки... Данет приподнялся на подушках, к коим его придавил жгут, провел ладонью по подсыхающей корке крови под носом. Инсаар Быстроразящие!..

Выбраться из носилок было не так-то просто – земля плясала под ним. Но, едва не свалившись на плиты, остер встал на ноги, огляделся – улица совершенно пуста... никого! Но белых скрюченных тел тоже нет...

– Амалу! – не помня себя от ужаса, заорал Данет. – Мали!

Вопль еще звенел меж домов, а сзади раздались тяжелые шаги. Оба комма, чуть в стороне – лектиарии. Спасибо, Заступница! Почему, ну почему тогда в Архии у него не было этой дикой способности убивать, не прикасаясь?! Первым бы сдох благородный Феликс!

– Сядь в носилки, сенар, – Амалу надавил ему на плечи, заставляя отступить к лектике. – Не нужно, чтобы увидели и донесли... кому-нибудь донесли.

Вновь плюхнувшись на подушки, Данет всмотрелся в изжелта-белое лицо кадмийца.

– Все идет хорошо, Мали, – зубы выстукивали дробь, мешая думать. – Мы едем домой, нужно переодеться. Потом – к Касту, на площадь Согласия. А потом я поеду покупать подарок благородному Флавию Корину. Сам – чтобы лучше запомнить.

– Феликс что-то сделал тебе? – в голосе комма не было угрозы, одна мальчишеская растерянность. – Я не могу тебя защитить! Шараф бы смог, а я не могу!.. Не знаю, как... Благородный из-за меня разозлился, да? Тогда прогони, и он тебя простит!

– Что? – быть может, ошибкой было ставить Амалу командовать охранниками, но мальчик умен. Опыт прибавляется с годами, а верность не заменишь ничем. – Ты хочешь, чтобы из-за какого-то ублюдка я тебя прогнал? О да, этот ублюдок – император! Ну и что? Пережили мы одного повелителя Всеобщей Меры, переживем и другого. Война идет, Мали, только и всего. Моя война.

Комм попятился от него, темные глаза расширились от страха:

– Ты просто не в себе, сенар! У тебя злой дух в глазах, помоги нам Лейри!

– Хватит разговоров! – Данет рывком задернул занавесь. – Прикажи поднять носилки. Едем переодеваться. 

Средний город

Забвение – единственное счастье, данное человеку. Все, кто утверждает обратное – глупцы или лгуны. Забыться можно по-разному... С сильным, умелым любовником на ложе – страсть на несколько мгновений наполнит бытие смыслом. Глядя на согнутые спины и раболепие низших – власть вознесет на вершину мира. Впиваясь зубами в плотный коричневый кубик нара – и настоящее исчезнет, унося с собой жестокую истину. Мутная пелена в сознании, кою Данету оставило буйство жгута, не давала ярости вырваться на волю, но ненависть кипела и бурлила – неотступная, единственно верная. Они разговаривали с Кастом в зале приемов Сената, и аристократ отчего-то отводил глаза, старался отодвинуться. Даже не шутил по своему обыкновению... страх! Принцепс его боялся – и каким это было наслаждением! Ради того, чтобы согнуть всех этих гордых ривов перед собой, он сам согнулся перед Феликсом, так ведь? Ради власти, ради мести. На что роптать и о чем жалеть? Вранье Доно ничего не меняет – к завтрашнему полудню остерийской пустышке удастся собрать себя по кускам, вновь выстроить стену. И улыбаться, хвалить этого щенка Флавия, интересоваться его успехами в науках, зная, что тот думает о нем – отец купил себе блестящую игрушку. Так ведь они все думают, верно? Наверняка! Потому Доно и обещал сыну встречу со своей подстилкой – чтобы показать, что дает власть. Все, что захочешь, сынок! Достаточно иметь силу, научиться пускать пыль в глаза, и любая задница будет к твоим услугам. Ну что ж, таков порядок: одни рождены, чтобы повелевать, а другие – чтобы подбирать крохи могущества, используя интриги и свое тело в качестве наживки. Когда щенок уйдет, придется еще раз позволить Феликсу... нет, не позволить! Нужно самому быть страстным, показать настоящее желание, чтобы тот поверил... и не сменил его на другую подстилку. И обещать, обещать, обещать как можно больше! Я все исполню, повелитель, я у ног твоих... видишь, как послушен? О, едва не забыл! Хорошее средство – признаться в безумной любви якобы под давлением горя предстоящей разлуки. Хотел же это сделать, только вчера ночью и сегодня утром... или не хотел? Теперь уже не понять. Неважно! Феликс думает, что провел его, но куда аристократу угнаться за шлюхой, десять лет учившейся у Кладия Мартиаса и Юния Домециана?

Пока они с Кастом просматривали счета и расписки, обсуждали указы, все было просто замечательно. Данет даже сам себе поверил. Но едва высокие двери Сената захлопнулись за спиной, как когти вновь вцепились в сердце. Лектиарии несли его на Новый мост – к самым дорогим лавкам, а прекрасный летний день вновь виделся полночью. Доно поднял его из ничтожества, дал силу и крылья, подарил веру. Сделал так, что невозможные мечты сбывались одна за другой. Сказать «я не хочу» – и тебя не будут заставлять! Попросить – и тебя послушают. В руке любимого нет кнута, лицо не обожжет затрещина, и за непослушание не ждет яма с крючьями. Отряды легионеров, сменявшие товарищей у реки, отсалютовали его носилкам, один из сенаторов приказал лектиариям остановиться, кланялся посреди улицы... кто-то крикнул звонко:

– Аве, фламма аморе! Дай победу Везунчику!

На, жри, жри! Уважение, настоящее дело, возможность строить и созидать. Смотри не подавись своими дурацкими мечтами. Ночи, что обещают не принуждение, но счастье близости, дни, не заполненные крысиной возней и стыдом... Феликс дал, Феликс и отнял. Кому нужна жизнь, в которой ты будешь рабом до последнего вздоха? Вынужденным с улыбкой терпеть ложь, лебезить и кланяться, лгать бесконечно... Прежде всего –  самому себе. Потому что Данету Ристану больше ничего не нужно.

Истина – беспощадно обнаженная, с кривой ухмылкой бестии, – встала перед ним у ограждения Нового моста. Он отослал Амалу к префекту Кассию с поручением, ибо уже знал, что сделает, а Мали мог помешать... потом долго и придирчиво выбирал подарок. Купец и прислуга прыгали перед ним, точно блохи, стелились под ноги. Так смешно и странно – двенадцать лет назад Доно почти убил его своим предательством, но все же удалось выкарабкаться, а теперь сил не осталось совсем.

– Где у вас тут продают нар? – небрежный вопрос, пока купец одну за другой показывал ему всяческие редкости, – и высокий приказчик кинулся исполнять каприз покупателя. Купец все тарахтел, а Данет слушал нетерпеливо. Ну быстрей же! Чтобы заставить ненависть отступить, есть верное средство, разделяющее бытие на две части – и первую, без нара, нужно просто перетерпеть. Иначе, пожалуй, он и впрямь убьет щенка Флавия... а это ничего не изменит, даже сладости мести не принесет. Первый кубик Данет проглотил прямо в лавке, не глядя, ткнул рукой в разукрашенную самоцветами подставку для стилоса и мастики – подойдет! Достаточно раболепно, покажет наследнику императора, как глубоко и незыблемо вольноотпущенник предан семье Коринов. Золото, «тигриный глаз», топазы, еще что-то... «Десять тысяч риров, отлично! Отнесите в лектику». Твой папаша, Флавий, так спешил к твоей маменьке, что ему просто некогда было потратить немного времени и жалкую горсть золота из фамильных сокровищниц, чтобы вытащить из петли какого-то щенка... Подумаешь, что щенок ждал – так ждал! – спасения! Я ведь даже не рив, Флавий, твой отец забыл обо мне и вспомнил, только решив надеть венец.

Нар растягивает время, превращая минуты в часы, и опомнился Данет, лишь когда лектику уже спускали с моста. А показалось – далеко уехали. Он велел остановиться, подошел к перилам, тяжело навалился на прогретый за день камень – тошнота сжимала горло. Отвык уже, но сейчас пройдет. Сейчас все пройдет...

Я люблю тебя. Ты мне нужен. Нужен со всем твоим дерьмом и мерзостью! Мой Дани стал тупой дрянью... Лошадь продается целиком... я люблю тебя!.. Считал, что лучшей жены и желать нельзя, мы жили душа в душу. Данет, я любил ее и считал, что забыл тебя. Тот обряд у Раздвоенного Жала все расставил по местам. Я клялся не врать тебе, и... словом, я был готов всю кровь отдать по капле, чтобы ты мне никогда больше не являлся! Ни во снах, ни в видениях, ни наяву... Но одна только память загубила наш брак с Армидой – не проходило дня, чтобы я не думал о тебе, а ведь считал, что прошлое осталось позади... Ведь ты – плоть от плоти нашего мира, ты не желаешь другого, так помоги мне. А я вознесу тебя над всеми остальными  и... Я люблю тебя!

Довольно, у него башка сейчас треснет! Или сердце изо рта выпрыгнет... Внизу река набрасывалась на камни, грохотала, точно близкая гроза. Самое мерзкое на свете – унижение, а он полон им до краев. Почему он должен ползать перед мальчишкой, получившим все, тогда как подлость его отца принесла другому щенку позорное клеймо? Почему он вообще должен принимать этого Флавия?!«Ты свободный человек, Дани!» Разумеется, повелитель, слушаюсь! Метнувшись к носилкам, Данет схватил с подушек заботливо укутанный в ткани подарок, поднял над головой и швырнул побрякушку вниз. Наклонился, увидев, как блеснуло золото среди разлетевшихся брызг. Если какой-нибудь оборванец догадается нырнуть следом – то-то будет пожива! Данет вновь задыхался, хватался за шершавый камень, обдирая ладони, чтобы удержаться на ногах. Нет, он опять ошибся! Не унижение хуже всего на свете, а что?! Донателл Корин стоял перед ним в брызгах золота и воды. Черный вихор над бровями, яркие искорки в глазах... Доно, Доно!.. Любовь не растоптать так просто, но придется, и нар в этом поможет. Где, скажите на милость, убийцы Юния или полоумного папаши Вестариана?! Вот, берите добычу! Лишь несколько дней назад коммы отловили посланный отряд, а сейчас все тихо! Не хотите?! Верно, жалкая пустышка сдохнет сам!

Кто-то, кажется, Каи, оттащил его от ограждения. Коричневых кубиков в суме на поясе еще много!.. Когда носилки остановились перед домом у Южных ворот, их осталось всего несколько штук. В просторной спальне, к коей Данет уже начал привыкать, как и положено тому, у кого нет и никогда не будет собственного дома, остер запил нар водой. Тошнота улеглась – ненадолго, он знал это. Сбросил с ног сандалии, стянул тунику, сжался в комок на коврах. Темень давила на глаза, а комната расцвела какими-то диковинными цветами. Он вгляделся в сердцевину ближайшего и захохотал – на раскрытых лепестках сидел Юний. Бутыль в руке, бронзой застыло горе в темных глазах – горе и ярость.

– Ты доволен?! – заорал Данет в ненавистное лицо. – Не радуйся! Я не сдохну! Приду и сожру твое сердце!

– Ты меня винишь, мальчик? – знакомое презрение стерло подлинные чувства. – Я предупреждал тебя: любовь императора дорого стоит. Ты лишь начал платить, погоди, когда предъявят полный счет.

– За что? – Огненные цветы теперь сияли повсюду, они даже пахли – кровью и слезами. – Я не просил, не хотел! Ни тебя, ни его! Мне не нужна эта проклятая любовь, и никогда не была нужна... за что?!

– За то, что ты ничтожество! – Юний гримасничал, будто уличный мим. – Вытри сопли, сосать проще будет... Как тебя не топтать, такого сладенького? Осы слетаются на мед. И так будет...

– Нет! Не будет! Сука! Суки вы оба! Разорву, своими руками разорву, – он бился и катался по полу, колотя руками обо что-то твердое. И чем сильнее орал, тем ярче сияли цветы. – Ненавижу! Ненавижу!

Хохот в разноцветном мареве, внезапная слабость, заткнувшая ему рот. И тишина. А в тишине, по мягким коврам и дереву, ползли чудовища. Порождения Пустоты, что всегда сидят и ждут, ждут его кошмаров. И вот они дождались – и пришли. 

Дом у Южных ворот

Мальчишка оказался высоким и тоненьким – ни в воины не годится, ни в процеды. Ледяной звенящий кокон все еще защищал хозяина, а тошнота и слабость помогали. Амалу растолкал Данета перед полуденной стражей, почти силой отволок в купальню и хмуро наблюдал, пока рабы одевали остера. Молчал тяжело, и тепло куда-то спряталось. Перед Данетом положили зеркало, но он не стал на себя смотреть, лишь мельком отметив синяки под глазами... ну и что? Он не будет поднимать головы, как и должно пред благородными, осталось потерпеть совсем немного, завтра Феликс уедет. А сейчас, глядя на сидящего между ментором и отцом мальчишку, Данет равнодушно прикидывал, что сталось бы со щенком, не родись тот аристократом. Да ничего не сталось бы! Флавий Корин не блистал талантами. Стать такая, что видно – сколько не нагружай мускулы, а щитового боя ему не выдержать. Внешность... полуребенок-полумужчина, ничего особенного, и отцовского огня тоже нет. А глаза – черные, большие – так и сияют... с чего бы? На Феликса Данет пытался не смотреть и потому невольно сталкивался взглядом с Флавием. Долго сидеть они не будут, у императора нет времени, и он знает, что у Данета Ристана времени тоже мало. Терпи, терпи, олух... Cтараясь не слишком шевелиться, чтобы не вспугнуть тошноту и притаившуюся под слабостью ярость, остер ровным голосом расспрашивал мальчишку об учебе и том городишке, где Доно прятал наследника. Зачем? Для чего эти усилия и притворство? Данет уже и сам не знал – только бы дотянуть, пока за гостями закроются двери. Привычка, говорил Сколпис, все равно, что второе «я» – приходится признать, личина сидит крепко. Для чего Доно старался стащить с него маску? Просто ради удовольствия вывернуть чужую душу наизнанку? Юний мог поступить так... все могут. А Данет мог бы в пять минут на веки вечные превратить в ничто самоуважение этого мальчишки, что отнял у него любимого. Размазать так, что Флавий не рискнул бы потом ни посвататься, ни на обряд пойти. Вот только все бессмысленно. Унижение щенка не вернет двенадцати лет, не вернет Доно... а вот этот человек рядом с юнцом ему никто! Доминатор. Боль плеснула внутри жгучей лужей, Данет невольно скривился, прижал ладонь к животу. И вновь уставился на руки мальчишки, теребившие какой-то сверток. Хорошо бы придумать еще какую-нибудь вежливую чушь, что обычно говорят детям...

– Флавий, ты хотел кое-что отдать господину Данету, – мягко вставил ментор, невысокий философ с низким густым голосом. Имя ментора остер забыл тут же, как услышал – ему ни к чему все это запоминать, ни к чему! Мальчишка встрепенулся, а его отец, кажется, откинулся на спинку лежанки – движение было угрожающим, настороженным? Плевать! Он не видит этого человека. Его просто нет. Не существует. Удавалось же врать Юнию, ложиться под него... или драть Кладия, говорить ему о любви – и не пускать их близко. Удавалось! Значит, и сейчас он сможет. Корин-младший что-то лепетал ломающимся голоском, никак не удавалось понять... Данет прижал ладонь ко лбу – у него в голове будто б гнездилась стая ворон, и все каркали и галдели одновременно. Ну не мнись, мальчик, можешь прямо заявить, как забавляет тебя мысль о том, что твой отец дорого купил подстилку. Я даже поцелую тебя – куда захочешь! Или разденусь, или... что-то ткнулось ему в ладонь – мальчик отдал сверток.

– Господин Данет, я... когда отец написал мне... даже не верил, что увижу тебя – так близко! Позволь поблагодарить за внимание и гостеприимство и сказать... сказать...

Ну, что он хочет сказать, наконец?! Нар купцов – полное дерьмо! Ярость никуда не делась, сидела внутри и норовила разнести свою тюрьму. Ничего, сейчас все кончится. Спокойней, спокойней! Они уйдут, а в спальне остались еще коричневые кубики.

– Сказать, как сильно я восхищаюсь тобой, – с неожиданной твердостью закончил мальчик. Глаза его стали похожи на агаты – красивые глаза. Отцовские. А волосы чуть светлее, чем у Донателла. Наверное, в мать пошел... Будьте вы все... – Нет никого в этом мире красивее и смелее тебя! Все верно, такой должна быть Любовь!  – Флавий вскинул руку в ритуальном приветствии: – Благодарю тебя за честь. 

Какую еще честь? Кто подучил сопляка так говорить? Не сам же он придумал льстить настолько нагло и грубо? Дураком Флавий отнюдь не казался. И этот свет в черноте – искренний, настоящий... да какая, в сущности, разница? Мало тебя оскорбляли под всеми личинами и предлогами?

– Я видел живую Любовь! Это больше, чем многие могут похвастаться.

Данет развернул сверток – в руках оказался серебряный браслет с одним-единственным синим камнем. И тонкие выгравированные буквы: «Аве, фламма аморе! Склоняю голову пред красотой». Остер поднял голову, посмотрел на мальчишку – тот мигом залился краской.

– Благодарю тебя, благородный Флавий, – язык привычно молол опостылевшую чушь. Какое счастье. – В ничтожестве своем я не решился выбрать тебе подарок, дабы дурновкусием не оскорбить...

– Флавий, нам пора, – император поднялся, тронул сына за плечо, – попрощайся с господином Данетом.

Остер встал на ноги вслед за ментором – увы, недостаточно быстро, но головокружение помогло низкому поклону выйти весьма убедительным. Он почти не видел, как гости спускались с лестницы – проваливайте, проваливайте! Флавий обернулся от порога, улыбнулся смущенно... безделушки даришь, щенок? Прямо как твой папаша! Как жаль, благородный Флавий, что ты не виноват... ни в чем не виноват. Данет, цепляясь за косяки и занавеси, добрался до своей спальни. В голове звенело так, что он даже облегчения не чувствовал. Пытка кончилась лишь на сегодня, а после долгие годы он будет отвечать на единственный вопрос: как ему жить без Доно... но с доминатором, да! Все будет потом, сейчас – только нар... Дверь тихо скрипнула, потом зашуршала тяжелая занавесь. Данет схватил со стола тряпицу, в которую были завернуты коричневые кубики, и сжал в кулаке.

– Ты заболел? Что произошло? – пытка продолжалась. Он чувствовал Феликса всей кожей, всем телом, и его выворачивало наизнанку. «Мой маленький, мой глупыш... я люблю тебя!» Лживая тварь! Ублюдок. Погань. Алое пламя запрыгало перед глазами, жгут в предчувствии рывка затянул петлю. Железные пальцы разжали его ладонь и подняли вверх за запястье. – Твое проклятое зелье... Отчего-то я это знал. Данет, ты скажешь, что произошло, или...

Ледяной кокон ненависти сжался до упора, болью ошпарив нутро, а потом разлетелся на тысячи кусков. Остер вырвал руку и с такой силой толкнул Феликса в грудь, что стратег едва удержался на ногах. Но не отступил, мразь!

– Да, мое проклятое зелье – и что?! Ты меня казнишь, Донателл? Велишь содрать кожу, бросить в яму, посадишь на кол?! Способ не придумал? Тогда убирайся! Я купил нар на свои деньги, а у тебя я не взял ни асса! Этот дом – моя собственность! И я больше не раб! И даже не твой подданный! Я тебе никто, Доно! И будь уверен, я не стану молить о пощаде – ты убил меня много лет назад и больше ничего мне не сделаешь! Ничего!

От собственного крика у него заложило уши, а Феликс так и стоял напротив – прямой, спокойный, сильный... неуязвимый. Все рухнуло, не соберешь и не склеишь, так за какими злыми духами молчать?! Он больше не может! Не может жить рабом, не может – на коленях! И не станет!

– Ты очень искусно врал, и я вновь тебе поверил! Ну что ж, гордись и будь счастлив – вместе со своим сыном. Ты так торопился его зачать, что наплевал на все, – он видел ненавистное лицо так близко – гулкий омут в черноте взгляда, побелевшие губы, проклятый вихор над сведенными бровями – и любил, любил бесконечно! Невозможный парадокс... – Ты считал меня подстилкой, а сам повел себя, как последняя шлюха! Ты требовал от меня правды, а сам лгал!

– Прости меня, – короткое, мучительное, будто стон.

– Сделай милость, Доно, замолчи! Я ждал тебя, так ждал!.. Пока меня продавали, и потом, в тюрьме! Ждал, что ты вернешься, ведь ты говорил о любви... отчего ты не смеешься над тупым щенком?! Ждал! И перестал ждать, когда подставил зад оценщику – за переписанную графу! Но не он сделал меня подстилкой, а ты! Ты разорвал мне задницу и помчался к невесте. Двенадцать лет! Ты забыл обо мне!

– Да, – неотвратимо, как камень на голову, как удавка – на шею, – да, забыл.

– Тогда чего ты тут стоишь?! – Все так, вот она, правда – забыл! А ты не можешь проглотить эту правду, не можешь, проклятая не влезает в горло, не умещается в мозгу. – Ты нянчил детишек и женушку, а меня драл любой, кто пожелает! Ты ни разу не вспомнил обо мне, пока тебе не понадобилось оправдание Каста...

– Я не смогу убедить тебя, что о Касте тогда думал меньше, – Феликс устало провел ладонью по лицу. – Я не искал тебя, не расспрашивал – я забыл. Стыд за совершенное сводил меня с ума, а люди не любят чувствовать себя скотами. Я сделал все, чтобы забыть! Мне в голову не приходило, что ты можешь попасть...

– Мой отец разорился через два месяца после того, как ты уехал. Удрал от стыда, так? – Такое выражение бывает у тех, кому объявляют приговор. – Ну да, смотри: вот твой позор. Я – твой позор! Три тысячи риров, Донателл Корин! Я бы тебе их отслужил, как угодно вернул бы... но ты сбежал от меня, словно от чумы.

Ярость стихала, оставляя пустую безнадежность. Бессмысленно. Для чего он говорит все это и кому?

– Ты не позор – ты моя любовь, мое все... Ради всех богов этого мира! – Феликс шагнул к нему. – Пусть у меня язык отсохнет... я ничего не знал! Клянусь именами предков, не знал! И вот что: я стою проклятья, но прошлого не изменишь, а будущее – в нашей воле. Я старался, очень старался – и вижу, что не напрасно.

Порывистое движение – и стратег сжал его предплечья, точно в тисках. Притянул к себе, удерживая насильно:

– В тебе нет ничего рабского, ты лучше всех, – быстрый, горячий шепот сверлил висок, – мы возьмем этот мир себе, мы – вместе! Если только ты позволишь мне... беречь тебя, убить твои страхи, они никогда не вернутся. Никто больше тебя не обидит, Дани! Пожалуйста, поверь мне и позволь... я люблю тебя... пожалуйста, послушай!

Невыносимо! Неужели Феликс не понимает?! Данет рванулся раз, другой, но хватка была чересчур сильна для него. Без этого человека он подохнет, превратится в тень, но с ним – еще быстрее. Потому что Донателл прав: прошлое не подвластно никому, а в будущем речь о прощении уже не шла... он простил, простил, как только все понял. Молодой аристократ стремился сбежать от себя – и сбежал, оставив в своей душе занозу. А теперь они платят еще раз – оба. Вместе. А так нельзя, нельзя! Нельзя обнимать любимого и корчиться от муки... стыда, вины или унижения. И с ними так будет всегда.

– Любишь меня? – слова – всего лишь колебание воздуха, они ничего не меняют. – Я пришел к тебе с честным предложением, а ты обошелся со мной, как с сопляком. Домециан поступил так же.

Судорога прошла по смуглому лицу. Феликс дышал тяжело, с низкими хрипами... ты считаешь, мне не хочется забрать все твои страхи, твою боль, Доно?

– Ты мог вышвырнуть меня за дверь или просто использовать. Ты получил мою помощь, получил мое тело – что тебе еще было нужно? Ты не думал, что я поверю в твое вранье? А ведь твоя любовь вранье, Донателл.

– Нет, – Феликса трясло, на скулах ходили желваки, – подумай и сам поймешь. Сделки всегда просты, их так легко нарушить! Печать на сердце не сорвешь. Я не желал покупать раба и полюбил тебя, Дани – свободным и сильным. Ты накажешь меня за это? Ты ненавидишь меня по-прежнему, и значит, у меня ничего не вышло. Но я не лгал тебе и не лгу сейчас!

– Дурак! – от крика перехватило горло, и голос тут же упал до шепота. Хватка на плечах разжалась, должно быть, потому, что жгут вновь начал разматывать свои кольца. Ненависть, любовь... какой в сей чепухе смысл? – Я не смогу быть с тобой и помнить, как ты предал меня. Я не смогу обнимать тебя, Донателл Корин, и гадать, когда память тебе откажет, и ты предашь вновь... Но вольноотпущенник Ристан может служить императору Феликсу. И потому...

Данет отступил к столу, одним движением смахнул остатки зелья с мраморной поверхности. И сказал, стараясь выговаривать слова как можно четче:

– Не думай, будто я помню только зло, Доно. Просто я не могу... заставить себя унижаться перед тем, кто мне так... дорог, и каждый день ждать от тебя удара. Если тебе нужен такой слуга... мне нужен такой господин. Мне выгодно, – смех продрал его насквозь, – о, конечно, выгодно! Как и тебе, не правда ли? Потому я заключаю сделку, и мне безразлично, примешь ты ее или нет. Договор с Лонгой будет подписан, ты дашь мне время закончить в империи дела, и  – кто знает? – быть может, больше обо мне не услышишь. Я все сказал.

– Данет! – Не оглуши остера мгновение назад смысл собственных слов, от ярости окрика кровь хлынула б из ушей. – Не нужно так!

– К Везунчику удача летит, как на крыльях... лови ее! И уходи... доминатор.

Неловкий, резкий, бесконечно родной и памятный ему жест, каким Доно перед уходом одергивал плащ. Шепот, срывающийся, страшный шепот:

– Будь оно проклято! 

****

Свобода достается дорого, а он наконец свободен и может позволить себе любить. Сколько угодно вспоминать, верить, перебирать в памяти прикосновения и легкие шутки, значившие так много. У Данета Ристана не будет больше хозяев... остер сам налил вина, выпил залпом – за это стоило... а радость придет позже. В мире столько всего, что стоит посмотреть, он еще ничего не видел, не знал... Терпкая сладость гестийского на губах была вкусом губ Доно, а из окна, прямо из летнего пасмурного дня на него смотрело прощание.

Вино приглушило тошноту, следовало этим воспользоваться, закончить дела...  До отъезда, то есть до исчезновения, всего два дня. Подвинув к себе пергамент, Данет наткнулся на сверток мягкой кожи – подарок Флавия Корина. Он вертел в руках браслет, стараясь поймать луч солнца в синий камень, и вспоминал сияющие глаза мальчика. Свобода и прощение дали ему новое зрение – Флавий восхищался Любовью, ее живым воплощением, оттого и смотрел так... А ты – просто дурак, которого так часто кусали, что он стал в горлинке видеть гадюку. Доно не внушал сыну мысли о дорогой игрушке, не мог внушать, так же как не мог готовить мести за разрыв... Феликс ни разу не отплатил ему, ни разу с того дня в Архии. А прошлое ушло, новая боль поглотила старую. Ненависть умерла.

– Что я натворил, что?! Зачем?! – Данет шептал свои вопросы синему камню, а из матовой глубины всплывали ответы. Для тебя счастье невозможно, но возможен покой – теперь возможен. Мир в душе начинается с правды. Данет впервые сказал правду и не жалел о ней, только... Доно уедет на рассвете! Доно, мой Доно! Теперь свободный человек – не гнусная подстилка – может звать любовника своим, звать по имени. В снах и мечтах... Мечты могут так много, нужно просто дать им волю.

«Брендон, здоровья тебе и радости! Не знаю, что тебе приготовил сегодняшний день, не знаю даже, когда ты получишь мое письмо, но хочу поделиться своим счастьем».

Счастьем было чувствовать губы Доно на своих, счастьем было принадлежать ему. Получить власть из его рук и видеть уважение в его глазах. Доно всегда был для него слишком многим одновременно, вот судьба и наказала за это. Но зато теперь Данет знал, каким оно бывает – исступленное, горькое счастье, – и будет помнить всю жизнь.

«Должно быть, мы вскоре свидимся, Брендон, а пока позволь напомнить тебе о закупках в месяце трав и месяце цветов...»

Остер понятия не имел, когда увидит Брендона Астигата, да и увидит ли вообще. Вполне вероятно, эта мечта не сбудется. У него в запасе около двух месяцев, чтобы растрясти столицу, поставить этот город на дыбы – город, что отнял у него свободу, но подарил великое счастье. Доно родился в Риер-Де.

Тихие шаги за спиной заставили оторваться от пергамента. Луциан! Амалу нарушил приказ не впускать никого, и как Валер оказался кстати! Лихорадочная, болезненная радость требовала выхода.

– Вина, Циа? 

Аристократ кивнул, блеснули в беглой улыбке белые зубы. Потом склонил голову к плечу так, что светло-каштановые пряди согрели сенаторскую тогу теплом.

– Ты похож на осень. Благодатную, щедрую... пей! И я выпью, – с голосом вновь делалось что-то странное, слишком много орал сегодня, олух. А Луциан действительно пах по-осеннему – дождем и тревогой.

– Сходство со статуями оказалось недолговечным? – непонятная фраза, рука на плече. – Данет, тебе нужно выспаться. Стратег Глабр беспокоился, отчего ты не явился на смотр. Я сказал ему, что ты устаешь... и был прав, очевидно. Давай-ка съездим, навестим Сколписа и наших гусениц – что теперь тебя удерживает? Воздух в окрестностях Анрады чудесен и пойдет тебе на пользу.

– Гусеницы! Верно, я почти забыл о них, – нужно предупредить, чтобы Луциан смог вовремя уехать или сменить покровителя – этого требует честность и благодарность. – Циа, я... сел в лужу. Все потерял, ну, или потеряю в скором времени. Ты связался с императорским любовником, а теперь я дважды несостоятельный должник, как «пустому» и положено.

– «Пустых» больше нет! – резко ответил аристократ. – С позором покончено, и это сделал ты.

– Наверное, ты прав, но больше я ничего не сделаю. К императору Кладию вернуться будет затруднительно, – отчего его улыбка вызвала такое выражение, будто Луциан глотнул не гестийское, а дешевую кислятину? – А император Донателл... вероятно, нам с ним не по дороге. Понимаешь? Все закончилось.

– Для таких, как ты, никогда ничего не кончается, – в светлых осенних глазах была печаль. – Но я знал, что рано или поздно... и предупреждал тебя. Феликс – спокойный и последовательный человек.  Очевидно, ты сам заигрался?

– Можно и так сказать. – Странно, что аристократ все еще держит руку на его плече, точно обнимая. – Циа, я отныне никто. Впрочем, никогда и не был кем-то. Власть подстилки кончилась, и...

– Остановись! – смешинки вспугнули осеннюю хмарь. – Еще слово, и ты заявишь, что потомок Двадцатки должен искать себе новых хозяев! Если ты свободен, отлично: до твоего отъезда мы успеем заняться шелком, а еще есть одна эмпория на примете...

– Луциан, ты не понял? – Данет прижал ладонь на плече своей, заглянул в прищуренные глаза. – Я сегодня потерял все. Вообще все.

– И свой ум тоже? – тонкая бровь поползла вверх с отменно удававшейся Валеру иронией. – И умение рассчитывать закупки без записей? И связи с купцами, коих не так интересует император, как надежный эмпориат?[70] И мужество свое Данет Ристан тоже потерял?

– Луциан, когда тебе последний раз было стыдно? – пробормотал остер, глядя на переливы белого шелка. Только сущая дрянь мог говорить с Флавием в подобном тоне и решить, будто Циа...

– Признаюсь, такие мелочи, как стыд, меня давно не интересуют, – аристократ залпом допил свое вино. Поднялся, истинно величавым жестом расправил складки тоги. – У меня неотложное дело. А после проводов Феликса обещай мне немного времени... друг мой. 

****

К рассвету реку времени будто бы перегородила плотина душного безумия. Дождь так и не хлынул, казалось, низкие тяжкие тучи можно видеть и сквозь ночную темень. Данет метался по спальне, натыкаясь на приготовленные для фальшивого отъезда тюки и сундуки. Плотный, обжигающе горячий воздух грозил раздавить легкие, как бы широко он не распахивал ставни, сколько б холодной воды на себя не вылил... Клепсидра упрямо и неумолимо отсчитывала мгновения – уходила до мелочей знакомая жизнь, на цыпочках, в жаркой тишине, все дальше и дальше. Завтра утром все увидят императорского любовника прежним, но сам он будет знать, что стал другим. И видят Неутомимые и Мать-Заступница, он ничего не хотел сильнее, чем полного освобождения! С лихорадочной сосредоточенностью остер пытался подсчитать, сколько выручит от продажи своего имущества, включая и этот особняк, – садился к столу, хватался за стилос, но рука застывала над пергаментом. В конце концов, все это неважно! Зачем обдумывать заботы? Если он переживет драку с Пустотой и Юнием, то сможет совершить любое чудо. Уедет в Абилу, например, ха! Джайма давно его ждет... не будет больше никаких джайм и кладиев! Не будет больше покровителей! Через два месяца в Лонгу уедет свободный человек, который умеет и смеет любить, – пусть Доно навсегда отвернется от него, ни разу не вспомнит... ведь так уже было. Феликс вычеркнет его из памяти, но Данету отныне ничто не помешает помнить и верить.

И все-таки третья, «рассветная», стража застала его врасплох. У Южных ворот завыли лагерные трубы, а Данет остановился посреди разоренной комнаты, вытер пот со лба. Жители Риер-Де, вы дожили до первого луча солнца, радуйтесь! Император Донателл Корин покинул столицу! Последний вопль трубы оборвался за окном, и тогда оно пришло – нерассуждающее, дикое. Отчаянье. Вцепившись в волосы, Данет рухнул на гору подушек, скорчился, будто зверь в норе, и замер, боясь шевельнуться. Он уже пережил такое однажды, верно? В Архии! На залитой солнцем улице... но тогда он умел плакать и кричать от боли, а сейчас она просто заполнила его собой, ворочалась по-хозяйски. Он и зубов разжать не мог, так и сидел неподвижно, задыхаясь в опаляющем безмолвии. Доно уехал.

Чьи-то руки оторвали его ладони от лица. Воспаленные глаза почти ничего не видели, и даже громкий окрик по-кадмийски не вывел его из странной неподвижности. Будто сослепу он дотронулся до склоненного над ним лица Амалу – хотелось попросить о смерти. Кажется, он даже сказал что-то, потому что комм яростно встряхнул его за плечи.

– Сенар! Ты не понимаешь меня?! – кадмиец перешел на язык ривов. Смуглое лицо исказила гримаса, в темных глазах стояли слезы. – Этот человек здесь, слышишь?! Велел спросить, примешь ли ты его, и поклялся, что если нет,  он немедля покинет твой дом. Что мне сказать ему, сенар? Благородный Феликс здесь!

Данет лишь помотал головой. Неужели Доно будет терзать его и дальше? Амалу повернулся резко и исчез за занавесями, а остер вновь скорчился, прижимая колени к животу. И пришел в себя от легчайшего прикосновения к волосам на затылке. Донателл Корин стоял перед ним. Не чудится, не кажется? Злой дух вернулся и сейчас натешится вдоволь!

– Воды, – захрипел Данет, – дай мне воды. Перед тем как...

Зубы стучали о край кубка, а он все пил и пил, потом перехватил пузатое серебро обеими ладонями и пил вновь.

– Я уйду сейчас, но прежде ты меня выслушаешь, Данет. Люди ждут, я не задержусь долго.

Остер протянул руку, дотронулся до холодных пластин на доспехе. Доно... здесь, с ним. Чужой и далекий. Но рядом!..

– Не знаю, что дурацкое зелье оставило от твоего разума, но ты будешь слушать!

Злость подняла голову, заставив очнуться. С трудом разлепив распухшие губы, Данет пробормотал:

– Не твоя заслуга, Донателл, что наша новая встреча произошла в Сенате, а не в веселом доме. Но верно... существа, подобные мне, часто страдают пристрастием к нару. Только не сегодня.

– Помолчи! – Феликс вцепился в пояс с оружием. – Ты достаточно наговорил сегодня, маленький. Теперь будешь слушать меня.

Подождав отклика несколько мгновений, стратег отступил на шаг, и в голосе его Данету послышался знакомый лязг скрещенных мечей:

– Ни за что и никогда я не решился бы назвать тебя своим вновь, если бы не верил, что Друз рвется к власти и Кладию придет конец – от старости ли, от рук убийц... Что сталось бы с тобой тогда? Я спрашивал себя снова и снова: что ты выберешь? Простишь ли насильника иль предпочтешь тонуть вместе с хозяином? Оказалось, ты не смог ни того, ни другого. А я теперь вдвойне не могу простить себя, ибо мое незнание и поспешность обрекли тебя на... Кровью, я заставлю твой проклятый городишко захлебнуться кровью! Почему никто не помог тебе?! Ведь у тебя были родичи, у твоего отца были друзья? Данет!

– Потому что самоубийство отца и его долги сделали меня изгоем. Виновным. В Остериуме старый обычай блюдут еще строже, чем в Риер-Де. Семью должника продают, и...

– Сучьи обычаи! – Феликс присел перед ним на корточки, стараясь заглянуть в глаза. – Я не посмел бы даже приблизиться к тебе, потому что мне самому одного изнасилования хватило... я б не простил никогда! Только выбор стоял между твоей смертью и прощением. А потом ты пришел ко мне сам... помнишь? И я подумал... о, это было глупо! Теперь я знаю, насколько глупо и мерзко, но я... мне так хотелось, чтобы ты был спокоен и счастлив, чтобы никакая тварь не могла пользовать тебя, точно раба! Хотел видеть, как ты улыбаешься без издевки и горечи. Данет, я помню, как ты плюнул мне в лицо, помню, как ты играл с диском в Анраде – это был ты, мой Дани! Я хотел вернуть тебе – тебя. У меня не получилось. Больше я не буду просить прощения, ибо понял тщету своих усилий...

– Нет! 

Нельзя, чтобы Донателл так думал!

– У тебя получилось, все получилось, Доно, вот только я – настоящий я! – неблагодарная, тупая дрянь. И я не могу... ни простить, ни отпустить... – Данет тряхнул волосами и замолчал. Он несет какую-то чушь, а правда в том, что ненависть и неволя длились двенадцать лет. Теперь он точно выброшенная из воды рыба...

– Я привезу тебе договор, обещаю, – остер допил остатки воды и швырнул кубок на ковер. – Ты для меня больше, чем любовник, больше, чем судьба. Ты отнял у меня все и дал так много... Моя глупая голова попросту лопнет сейчас, Доно, но я скажу...

Но слов не находилось, и потому Данет ткнулся лицом в скрещенные руки Донателла, вынуждая его встать на колени. Стиснул железные захваты на запястьях, втянул ноздрями запах дороги и разлуки и прошептал:

– Скажи своему сыну, что мне понравился его подарок, и я... прошу у Флавия прощения.

– Я предал и тебя, и его мать, Данет, – горячая ладонь легла на скулу остера, погладила осторожно. – Что ж... мне пора. Ты все очень хорошо разделил, мудрое рыжее сокровище. Император Феликс станет драться за трон, а Донателл Корин – перебирать потерянное... Я хотел разделить власть с тобой, потому что без тебя я б не получил и сотой доли.

Быстрый поцелуй в макушку, точно удар, сбросил Данета с подушек. Выпрямившись на коленях, он рявкнул не хуже легионера:

– Если ты не достоин власти, ее не достоин никто! Для одного удовольствия видеть, как твои легионы пройдут по столице, я сделаю что угодно, – и встретил знакомые черные искорки в глазах. Доно притянул его к себе, зашептал прямо в губы:

– Есть два месяца, Дани! Обещай! Только обещай, потому что мне нужно идти!.. Если ты сможешь, если захочешь, мы войдем в этот город вместе. Ну же?!

– Я не буду давать обещаний, но я все помню, – поцелуй вышел неловким и соленым, таким сильным, будто первый в его жизни. И так оно и было. – Тринолита, город Мунихия, месяц урожая. С первого по двадцатый день меня там будет ждать гонец...

– Пусть Инсаар хранят твою память, Дани... и тебя самого! Я не буду говорить «прощай»... прощаются только слабые.[71]

****

На мостах опять что-то горело, должно быть, у верховного стратега Антония Глабра выдалась жаркая ночка. Дым стелился меж домов, поднимаясь к грязно-розовому небу. Отряд императора уже, верно, миновал Южные ворота, но Данету казалось, будто он слышит стук копыт и чувствует летящий в лицо ветер, и остер до рези в глазах всматривался в серую мглу.

– Мали, кроме фальшивого выезда, тебе придется озаботиться тайным убежищем.

Кадмиец за его спиной осторожно перевел дух, а Данет с облегчением уловил тихую волну тепла.

– Знаешь, присказка Порфирия мне всегда казалась глупой: прощаются лишь слабые, сильный не знает разлук! Любую силу может согнуть беда – я верил в трусливую мудрость, но сам никогда не следовал ее заветам. А теперь у меня есть два месяца, чтобы узнать, кто ошибался – я или Порфирий Великий.

– Ну, великие ошибаться не могут, – хмыкнул комм и добавил деловито: – А прятаться лучше в Нижнем, сенар.

Глава шестая

 Дом у Южных ворот

– Надоела эта колымага разрисованная! – Мариан протянул руку и коснулся в темноте обтянутого шелком колена. По правде говоря, лектику он обругал только затем, чтобы Луциан перестал молчать. Дела шли худо. За месяц ничего толкового они не сделали, только еще больше запутались. Вчера, когда Валер заявил, что ночью они едут к вольноотпущеннику, на душе еще гаже стало. А сам Луциан примолк, точно боялся чего. Мариан давно уж понял – не любит болтовни его Луциан, устает от нее, но понял и еще кое-что: наедине со своими раздумьями оставаться тоже не в радость. – Как ты не забыл еще, что люди на двух ногах ходят?

– Я достаточно набегался в свое время, чтобы теперь наслаждаться простыми удовольствиями, – сухо оборвал Валер и отодвинулся. – И сделай милость, помолчи... быть может, я ошибся в своем решении. Быть может, опоздал или поторопился.

– Да век бы я твоего Ристана не видел, – Мариан все не мог заставить себя смириться. Он не верил рыжему иноземцу, но Эвнику от его неверия лучше не станет. Если Эвник жив еще, проклятье! – Везунчик уехал, и что сейчас будет?..

– Мариан, – когда Луциан говорил таким голосом – ну точно с дитятей несмышленым! – хотелось растрепать уложенные кудри, измять ласками шелк, повалить аристократа и целовать его упрямые губы. А тот будто знал и дразнил нарочно, – я просил помолчать. И вот еще: в беседе с Данетом никаких «Везунчиков», понятно? Только полным титулом. И никаких рыночных словечек...

– Ты говорил, будто Ристан прежде о деле думает, а не о пустых словах. 

Аристократ кивнул, помолчал, точно уверен в ответе не был. Потом расправил складки рубахи и протянул медленно:

– Данет злопамятен – это многим вредило и кое-кому стоило жизни, – чудно, как в кромешной тьме удавалось понимать, что делает Луциан и как смотрит! Светильник в носилках аристократ потушил, но и без огня каждое движение... знаешь. Знаешь его всего. И как сидит, устало привалившись к стенке, украдкой слизывая капельки пота над верхней губой, и как дышит – неглубоко, быстро, и как вот сейчас коснется волос...

– Я тоже злопамятен, – буркнул Мариан. – И твой Ристан ничем меня не лучше. Даже хуже!

Валер раздраженно отвернулся и не ответил. Боится, переживает – оно и понятно. Если Юний мог такие дела творить, то как Данету верить? Да и много, видать, знал аристократ о делишках остера, потому и не верил. А вчера Луциан будто бы решился. Пришел в тот домик возле Рыбного рынка, где сидеть Мариана заставил, чьи стены надоели хуже луковой похлебки, и заявил: завтра ночью они едут к Ристану. Иначе не выходит, хоть сдохни. Мариан был согласен – куда деваться? А ведь когда люди аристократа отыскали Постумия, казалось, что теперь-то все наладится, Льют и Бо должны клюнуть на приманку! Мариан болтал со старым приятелем, выспрашивал, где тот был да как смерти избежал, а сам все прислушивался – живо ль в соседе то тепло помятное? Оказалось, Постумий в ночь, когда Шестерка рухнула, ходил к одному торговцу шерстью, тот всегда платил щедро, вот парень и задержался до зари. Под развалинами инсулы[72] Постумий мать свою мертвой отыскал, но ни сестер, ни семью Мариана не нашел. Приходилось камни и бревна руками растаскивать, а потом притопала стража и всех прогнала от завала... «Рини, смирись, – говорил Постумий, – для бедняка семья – все едино, что горб за плечами. Младшую сестричку вот жаль, а мамаше и старшим туда и дорога...»  Но Мариан не мог, хоть и знал, что семью его златомордый, скорее всего, замучил бы до смерти, пытаясь вызнать, где искать беглого. Так ему Луциан сказал.

Валер в их разговор с Постумием не лез, молчал, только разглядывал обоих пристально. Соседа отыскали осведомители аристократа, теперь следовало решить, что дальше делать. И они придумали, да только через месяц пришлось признать – одной приманки мало. И следить за Постумием рабам аристократа сложно – ни сноровки, ни умения нет, да еще и доверять страшно. Последнюю декаду Мариан, наплевав на приказ Луциана, сам по городу разгуливал, нарочно в самых людных местах торчал – и ничего. Но ведь рыщут же по столице «псы» Домециана! Просто нужно их найти – найти, зацепить и выследить. А теперь город точно притих в ожидании неведомого... Мариан эту нехорошую тишину всей кожей чуял, пока их с Валером по улицам несли. Император Везунчик вчера отбыл из Риер-Де, к добру оно иль к худу? Как знать!

– Ты говорил, будто Ристан уезжает вслед за Вез... императором. Чем он нам тогда поможет? 

Луциан тоже тишины боялся. И того душного, давящего, что бродило меж домов, таилось в переулках.

– Данет никуда не едет, – хмыкнул аристократ. – Он не говорил мне ничего, просто я давно его знаю. Не едет, по крайней мере сейчас. И тому может быть только одна причина:  Юний остался в городе. Так что Данет поможет сам себе, а мы принесем ему на блюде наживку для крупной рыбы... если я все понимаю верно.

Мариан не удержался, вновь смял в ладони шелк, потом задрал ткань, быстро погладил обнаженное колено. И тут же получил по рукам:

– Жарко! Сиди смирно, – ишь как злится... Слова – что птичьи перышки, веса не имеют. А стал бы Луциан время тратить, жизнью рисковать, разыскивая «скотный двор», если б твое дело не стало его делом, как и положено?

– Не понимаю, отчего Ристану не подождать, пока Везунчик шею Домециану не свернет? Не для того разве предателем стал, изменнику ложе грел? 

Валер передернул плечами, но ответить соизволил – ехидно так:

– Что же ты к изменнику в войско записаться хотел? – Мариан уже сто раз пожалел, что рассказал аристократу о желании в корпус «летусов» попасть – тот его задразнил просто. – Учись понимать, зачем ты совершаешь тот или иной шаг, мальчик...

– Я хочу за Риер-Де воевать, а не изменникам служить! – Ну как Валер простого не понимает? – Если Везунчик варваров сюда не пустит, то и хорошо...

– Мой юный демагог, – смешок стал обидным, – так рассуждали многие до тебя и будут рассуждать после. Воевать за Риер-Де можно по-разному. И не все варвары будут тебе врагами, а лишь те, на коих укажет император. Принося присягу верности, не зарекаются воевать лишь честно на честной войне... можешь мне поверить, я вдосталь насмотрелся, как выбор сей рвет самых мудрых на части. А ты, мальчик, мудростью не блещешь...

Мариан только успел воздуху набрать, чтоб ответить достойно, как аристократ приподнялся на подушках. Легко обвил его плечи рукой, прильнул всем телом, будто надышаться не мог – и тут же отодвинулся.

– Выбираемся. И запомни: ты молчишь, говорить буду я. Не хватало, чтобы твой дерзкий язык нажил тебе еще одного врага. Домециана вполне хватит.

****

Луциан рассказал, что вольноотпущенник лишился своего дворца из-за переворота и вот теперь сидит в доме, который разве что зажиточному купцу подойдет. Мариан хотел было позлорадствовать – нечего предавать! – но, войдя в атриум, передумал. Хороший это был дом. Просторный. Три лестницы разбегались веером от водоема из черного мрамора, на ступеньках стоял высоченный парень, коего Валер и окликнул. Эх, ну почему они вдвоем не смогли «скотный двор» отыскать? А казалось, все так здорово придумали! «Барашка» в Отце городов найти – что девственника на площади Трех Бдящих! А никто на Постумия не клюнул... вот теперь тащись на поклон к Ристану. Мариан помнил, что сам хотел к остеру попасть, понимал, что никак без этого, но Мать-Природа, он не верил рыжей потаскушке, пусть и словом с ним не перемолвился!

Встречающий коротко кивнул им – надо же, какие наглые у Ристана слуги, сенатору как следует не поклонятся! – и вперился в Мариана таким взглядом, что у племянника лавочника кожа пупырышками покрылась. Вот врезать бы нахальному варвару от души, с разворота левой рукой, чтоб очухаться не успел!

– Гаронн, этому человеку я полностью доверяю, – ишь, все как Луциан и рассказывал – коммы мухе не дадут на хозяина сесть. Смуглый здоровяк пожал плечами:

– Благородный Валер, пусть твой спутник поднимет руки, – что сказать, данетовы ручные волки гостей обыскивать основания имели. Если б за голову Мариана Раэла назначили награду в миллион риров, он бы вообще ни с кем не разговаривал и не встречался! Варвар невозмутимо похлопал его по бокам, огладил живот, потом к спине перешел, а Мариан не удержался:

– В сапогах еще посмотри! 

Кадмиец не ответил, присел на корточки и добросовестно сунул пятерни за отвороты сапог. Поднялся, еще раз оглядел цепко с головы до ног и отступил.

– Прошу простить, благородный, – на Мариана варвар больше не смотрел – только в глаза Валеру; и открытый этот взгляд вдруг... понравился. А чего? Службу мужик несет честно, не его вина, что хозяин такой попался. Полгорода прибить Данета Ристана мечтает, полгорода – над ложем нагнуть. – Третьего дня перебили приказчиков купца, что вино нам возит, подменили их, хорошо, Каи неладное заметил. А декаду назад сам знаешь, что было.

Мариан тоже знал – Луциан говорил ему: охотников за наградой Вестариана нашлось много. Вот же работенка кадмийцам досталась! Легче казну охранять.

– Все в порядке, Гаронн, – Луциан сделал такое движение, точно хотел Мариана за руку взять – ну да, точно как мальчишку несмышленого! – но передумал и направился в галерею. У высоких дверей, меж фресок с галеями, застыли еще двое смуглых здоровяков – и опять такими взглядами окатили, будто императорскую сокровищницу стерегут. Наконец один из коммов распахнул перед ними створки, и они вошли.

Зал, расписанный не то водорослями, не то щупальцами зверей неведомых, был велик. По полу кругом подушки раскиданы, пахнет цветочной горечью, в правом углу высокая ширма, а посередине еще один варвар – помоложе прочих. А сам остер-то где?

– С человеком сим тебе прежде всего говорить придется, Мариан, – негромко сказал Валер. – Амалу – командир кадмийских коммов.

Мариан так и вцепился глазами в парня – значит, вот с кем Ристан императора обманывает? Грубое лицо, жесткая складка губ, волосы смоляные стрелками лоб перечеркивают. А глаза красивые, верно. Большие и... ну надо же! Коммы – разведчики, убийцы! Среди них не могло быть «барашков»! Не могло... но вот один перед ним – свежесть полевых трав, тепло нагретой солнцем земли, такое острое, что хочется прижаться покрепче и... Воронка заурчала довольно, потянула щедрый дар, и Мариан быстро придавил живот ладонью. А ну цыц, окаянная! Но шальная не слушалась... и даже слезы навернулись – тоски, стыда и страха. В Постумии сей открытой миру радости было гораздо меньше, а вот молодой любовник остера и Эвник!.. Рыжик ты мой, рыжик!.. Подводит тебя друг... Стыд ударил воронку, точно морду наглую, кулаком. Вот так все и жрут «барашков», а те ведь беззащитны... Но чудо чудное – еще прежде, чем Мариан голодный смерч посадил на цепь, живительная радость исчезла, точно и не было. Кадмиец разглядывал его из-под широких черных бровей – без страха, без миролюбия, так «барашкам» свойственного. Потом позвал густым низким голосом:

– Сенар, пришел благородный Валер. Со спутником, – комм говорил негромко, точно сам себе, но из-за высокой ширмы донеслось нетерпеливое:

– Помоги мне, Мали! Луциан, я сейчас! 

Тьфу ты, пропасть! Только услышишь этот надменный голосок, уже убить хочется! Мариан аж затылок потер: показалось, от злости волосы дыбом встали. Кадмиец шагнул было к ширме, но занавесь распахнулась, и глава всех лгунов и шлюх Риер-Де явил им свой лик. Ха! И не только лик – за такую задницу, верно, и жизнь отдать не жаль. А Ристан это знает и всем показывает... Швеей остер заделался, не иначе. В одной руке у Ристана был кусок серебристой ткани, а другой он держал фибулу с какими-то цепочками. Ну а кроме сей тряпки, ничем прикрыть наготу не удосужился. Луциан предупреждающе тронул Мариана за запястье, и пришлось очнуться – а то не ровен час зарычишь, точно псина. Не помнилось, когда еще совершенно незнакомый человек в нем такую злобу вызывал, разве что златомордый... но там другое было, а здесь?! Красив ведь, сволочь, красив так, что даже слов не подберешь! Недаром народ прозвал Любовью... такого только получи на ложе – век будешь... проклинать судьбу злую! Мариан ни за какие деньги не согласился бы! Остер отбросил серебряную тряпку, повернулся всем телом и уставился на него. Ну, чего пялишься, с приятелем поздоровался бы, невежа! Но Мариан и сам не смог бы перестать глазеть, даже если кадмиец рожу ему разобьет за непочтение иль из ревности.

– Луциан, – сквозь зубы, с присвистом – ну гадюка! – кого ты мне привел?

Воронка вмиг все старания хозяина забыла, завертелась волчком, закружила голову – она видела врага. И Мариан видел тоже: не налитые, по-мальчишески крепкие, округлые да спелые ягодицы, не изгиб точеной спины, что задницу приподнимал призывно, и не огненные пряди на нежной коже плеч. Жестокую, необоримую волю. А еще ярость – жадную, бесстыжую ярость бешеной твари. Существа, что не ведает над собой хозяев и всех вокруг числит скотом.

– Луциан! Кто это? – бесишься, гадина? На вот тебе! Мариан отпустил воронку – и они сцепились. Точно звери в первобытной чащобе, точно два горных потока, точно духи зла над душой умирающего. Чужая сила давила на Мариана, и это было хорошо, так хорошо, как давно не видывал!.. Будто он наконец избавился от страха, от того, что златомордый с ним делал, – можешь тянуть чужую силу, еще как можешь! И не безответного «барашка», не Луциана, у коего своей силы мало, а такой же хищной сволочи, как сам! Ну, давай, давай, жри! Жри и живи!

Воронка завыла утробно и низко, цепляя нечто тяжелое и огромное, будто все плиты храма Трех Бдящих, а они стояли друг против друга. Ничего в этом рыжем нет от прославленного красавчика, слюнявой мечты всех сосунков, – черная и жаркая мощь драла мир на части, и они оба радовались!

– Сенар! – кадмиец прыгнул к Мариану. – Я выгоню его, вышвырну вон!

– Нет! – кто это приказал? Неужели рыжий?  А рука комма на локте разжалась...

«Барашек» что-то чует – ну и наплевать! Никому в поединок двух чудовищ не влезть, проверено. Но Юния он раздавить не смог, а тут стоит попробовать. Мариан увидел белое лицо с закушенной от лютой злобы губой и жест, полный угрозы, но лишь усилил напор, а чужая сила отзывалась так, точно остер тоже себя проверить рвался... Луциан вдруг отшатнулся, вскинул руки к лицу... Дурак! Разыгрался тут, бестолочь!

– Эй, ты! 

Остер чуть откинул голову назад – темные пряди рассыпались по голым плечам – и смотрел так, точно не слышал.

– Всем кругом плохо, когда...  оглох, что ль, Ристан?

Секунду казалось, фальшивый красавчик силу тянуть не перестанет, хоть бы все его люди перемерли. Но вот рыжий кивнул медленно, и с Мариана точно плиту мраморную сняли. Оба дышали тяжело, испарина на лбу выступила – остер тоже лицо вытер...

– Вот и познакомились, – Луциана трясло. Не будь здесь этой хищной гадины, Мариан бы на коленях прощения просил. Знал же, знал, что нельзя такое делать рядом с теми, кого любишь! У них нет защиты, варвара вон тоже шатает, хотя он умеет прятаться, закрываться... а Эвник не умел! – Данет...

Валер мотнул головой и сел на лежанку – свалился, скорее. В светлых глазах был страх, и сердце заломило.

– Пред тобой человек, коему суждено стать факелом, поднесенным к погребальному костру Домециана. Если мы все сделаем верно... и не убьем друг друга, – Луциан потер подбородок – рука дрожала. – Значит, вот как это бывает, Мариан... а ты говорил: не бойся... Данет, рад сообщить тебе, что ты – бешеная тварь, – аристократ коротко, сухо усмехнулся, а остер и кадмиец переглянулись.

– Возможно, – кивнул рыжий, – ты просил уделить тебе время, Луциан, но не предупредил, что приведешь с собой сумасшедшего. Что ты пытался сделать со мной... как тебя там?

Делает вид, будто не понимает! А ведь отменно умеет отбирать силу и жизнь, сволочь лживая! Мариан бы еще раз попробовал передавить остера – ничего, вот останутся они вдвоем...

– Его зовут Мариан Раэл, плебей...

– Верно, у него Виера на лице написана, – красавчик скривился брезгливо. Ууу, как заговорил-то вольноотпущенник! Потаскуха, кою весь город натягивал!..

– Лучше Виера, чем площадь Трех Бдящих,[73] – сладко вставил Мариан, а гаденыша аж подбросило. – Иль предпочитаешь что побогаче, пороскошней? Ну, тогда – в садах Августы[74] таких, как ты, много, да еще помоложе имеются.

– Мариан!

– Ну ты, заткнись! Кости переломаю!..

И Луциану, и варвару их разговор равно не понравился, но Мариану уже было чхать! Ишь как рыжий его глазами жрет, точно сапожное шило ему в зад втыкают.

– Это я тебе нужен, а не ты – мне, вот и придержи язык, – рявкнул Мариан, любуясь на ярость остера – только бешеная тварь так злиться умеет, до нутра пробирает! Будто свежий ветер после месяцев в затхлости. – Или будем разговаривать, или я уйду. Но о том, как узнал я тайну своей и твоей силы, ты не узнаешь. И о том, что твой лютый враг у тебя под носом творит – тоже. А еще...  – Мариан повернулся к варвару, что уже с пояса кинжал сдернул, – этот парень ему нравился, пусть даже и пырнет!  – А еще не узнаешь, отчего тебе так с твоим охранником на ложе хорошо. Так что, Ристан? Будешь слушать иль станем выяснять, у кого какая пакость на лице написана?

Луциан застонал негромко, вновь виски ладонями потер, а красавчик будто очухался. Повернулся своей ядреной задницей, сдернул с резного шеста рубаху – соизволил все же наготу прикрыть. Одетым он выглядел не так мерзко, точно тело рыжего само по себе оружием было... чудно, ростом Ристан только чуть пониже, а казался маленькой свирепой лаской, что никогда не нападает открыто. Но ведь напал же, значит, не совсем нутро прогнило...

– Амалу, прикажи подать благородному Валеру вина, – за слова эти Мариан многое вольноотпущеннику простил разом: дорог ему приятель, раз заметил, как Луциану плохо! Ристан уселся на лежанку, тронул аристократа за локоть, чуть нагнулся, будто кошка, извиняясь за сожранную рыбу, ластится. И засмеялся вдруг – чисто и звонко. – Духи песка! Где ты только выловил его, Циа?

– На Санцийской дороге выловил, – проворчал Луциан, – но начнем, пожалуй, с того, что юноша сей лучше нашего знает, как поступают в Отец городов товары из Лонги... впрочем, все мелочи, а разговор лучше вести при Амалу и позвать еще Каи и Гаронна – они самые опытные...

– Шарафа не вернуть, – непонятно буркнул Ристан и поднял на Мариана глаза – внимательные, знающие. Сразу видно, отнюдь не двадцать лет проходимцу этому, каким бы юным ни прикидывался. Скрестил стройные босые ноги в лодыжках, открывая до бедер, и улыбнулся ласковей зазывалы в веселом доме:

– Юноша, те, кого ты называешь бешеными тварями, зовутся проще – илгу. Слово не мной придумано и не в нашем столетии... но готов ли ты за тайны Инсаар заплатить ту цену, кою мой враг не возьмет никогда, потому что не человеку вторгаться в неведомое?

Илгу? Странное, злое словечко... подходит! Мариан, не спрашивая разрешения, бухнулся на соседнее ложе и ответил как можно небрежней:

– Враг твой уже стребовал плату с невинных за силу и право, данные лишь Быстроразящим. Я был там и все видел, – и с удовольствием проследив, как приоткрылись удивленно яркие губы, добавил: – Как ни назови нас – тварями или этими... илгу, а я весь прочий люд своей добычей не считаю и Жертвы брать не стану никогда... Хватит у тебя смелости слушать, как враг твой себя вровень с Инсаар поставил? 

****

Все вышло иначе – совсем не так, как он Луциану рассказывал... Стоило Мариану сказать, что Домециан устраивает обряды, и Ристан стал другим. Нелегко откровенничать с ненавистным человеком, но рыжий и его охранники, сразу видно, в допросах толк знали. Четверо коммов, коих вольноотпущенник к разговору допустил, сели кругом и примолкли, точно хищные птицы на отдыхе. Смирные такие, миролюбивые... да уж, так и поверил! Ритас и Гаронн – обоим около сорока, ростом под потолок, на лицах будто летопись ночной тайной войны вычерчена. Каи – помоложе, худощавый и верткий, мастер кинжального боя, вон какие руки гибкие... Амалу так и не сел – замер за спиной хозяина, следя за каждым движением Мариана. Но вскоре и любовник остера об обязанностях охранника забывать стал – Мариан видел, как мается парень, слушая рассказ. Еще бы! Начнешь маяться, узнав, что всесильная сволочь таких, как ты, превращает в дойную скотину! Кроме Амалу, других «барашков» среди коммов не оказалось – тварей бешеных, впрочем, тоже. Сам остер слушал с застывшим лицом – не понять, что думает да что решит... но когда Мариан дошел до святотатственного обряда, рыжий повернулся резко на лежанке, тронул Луциана за локоть:

– Это что же – объявился новый Торквиниан? Я не верю... Юний никогда не был глупцом!

Мариан даже обозлиться на недоверие не успел, как Валер дружка успокаивающе по плечу похлопал и сказал строго:

– Неужели ты думаешь, Данет, что я приведу к тебе человека со столь дикими сведениями, не проверив прежде каждое его слово? – показалось, или Луциан тоже на сомнения рассердился? Вон как губы скривил – недоволен! – До сих пор мне не удалось поймать Мариана на лжи, а ведь мои люди обшарили все – от Виеры до Лединиума. Пред тобой действительно плебей Раэл, племянник лавочника Демента Раэла, коего прошлым летом наемники Юния увели прямо из дома. А на вилле Домециана под Храмовой горой действительно творилось что-то странное, мы допрашивали крестьян... вот только «скотный двор» исчез – и не удивительно.

Луциан помолчал, глядя рыжему в лицо, и закончил ехидно:

– И в любом случае, я сомневаюсь, что у тебя есть лучшее средство содрать с Юния шкуру! Мне тоже нелегко было поверить... как и в то, что кто-то может отнимать чужую силу. Но ведь ты делаешь это! Ты...

– Илгу. Бешеная тварь, – подсказал Мариан. – Где ты вызнал такое словечко, Ристан?

– Быть может, я поведаю тебе, где его узнал, – гадюка сделался до того любезным и ласковым, что вот теперь его и впрямь бояться стоило! – если польза от тебя окупит мою откровенность.

Не нравилось Мариану, как остер его разглядывает! Ну будто... цену прикидывает. А с другой стороны, что для купца честнее выгоды может быть? Ристан опять от него отвернулся, плечиком эдак досадливо передернул, а Мариан вздохнул про себя. Эта тварюга облапошил двух императоров, златомордый ничего с соперником сделать не смог, вот попробуй перехитри такого! Мариан вранья и не хотел – пусть только остер ничего дурного им с Луцианом не делает и Эвнику поможет. А чтобы помог, нужно прищучить его покрепче... выгодой повязать. Ристан теперь на свои гладкие коленки любовался, бубнил, точно для себя самого:

– Но первого, кто присвоил себе божественное право брать Жертвы, покарали Инсаар! Торквиниан был убит, поход его кончился ничем...

– Зато обычай отнимать Жертвы силой просуществовал века, – тихо откликнулся Луциан. – От Бринии до Абилы, от Теплого моря до Холодного пленных и рабов терзают на обрядах... Илларий посчитал, что так не должно быть...

– Ты не был с ним согласен, когда вернулся из Гестии! – видно, это давний спор, вон как остер раскипятился, а Луциан на лежанке вытянулся в струнку.

– Не был, а теперь не знаю. Мы жили в страхе, но ведь и Торквиниан запугал весь обитаемый мир, а власть его была свергнута отнюдь не Инсаар. Вождя убил его собственный сын...

– Торквиниан впустил сюда таких чудовищ, что ты и представить себе не можешь! – рыжий дернулся так, что его любовник-кадмиец успокаивающе сжал плечи господина, а потом кубок с вином подсунул; но остер лишь головой мотнул – хлестнули огненные пряди. – Вот откуда она пришла – Пустота!

Надо же, а! Обозвал сумасшедшим, а на себя бы посмотрел! Ристан спрыгнул с лежанки, заметался по залу, натыкаясь на разбросанные подушки, одну аж пнул со злости, а все следили за ним. Потом остановился, вцепился себе в волосы и выдал глухо:

– В этом городе смерть. Мы все знаем о ней и молчим. Амалу, ты знаешь!.. Луциан, тебя эта мерзость превратила в тень до срока! А ты?.. – палец с отполированным ногтем уперся Мариану прямо в грудь. Ну что ж... он ненавидел эту рыжую шлюшку, вот только в драке с общим врагом союзников не выбирают. А остер был силен... и еще – он первым назвал по имени то, что мозг сверлило долгие месяцы, да что там – годы!

– Воронка не хотела пускать меня в город, – медленно ответил Мариан, и понимание навалилось, будто кошмар в ночи. Проклятье Инсаар! Златомордый разбудил древнее проклятье, так выходит?! Навлек на них гнев нелюдей, и теперь город... умрет? Провалится под землю, как толковали, уже случилось раз в Земле Тигра? Или просто люди задохнутся в давящей пакости, а дворцы и мосты будут стоять мертвыми? Не хочу! Не дам! – Век бы Риер-Де не видел!

Он не заметил, как сам вскочил на ноги и вцепился Ристану в локоть. На бледном лице жили только глаза – и горели злым желтым огнем.

– Город пьет нас – почему? Ты знаешь?! Все из-за Юния, да? А если прикончить суку, проклятье уйдет? Говори! – Ристан руки не отнял – стоял и смотрел, точно оценщик на рынке рабов. – Ну что ты уставился? Прикидываешь, смогу ль я выпить Юния? А ты сам?

– Нет, – гадюка улыбнулся так, точно обольстить решил, – прикидываю, сможем ли мы вместе выпить Пустоту. Все не так просто, юноша... о, если б Юний был виновен в проклятье, не стоило б и пламя раздувать![75] Быть может, Домециан лишь затянул петлю сильнее, но мерзость пришла сюда давно – и не уйдет так просто.

Голос остера зазвенел кованым железом:

– Не уйдет, потому что мы все виновны. Понимаешь? Виновны! И я, и ты, и они, – быстрый, летящий жест в сторону распахнутого окна, туда, где в вечернем зное задыхался великий город. – Когда запоет труба, каждый должен встряхнуть свою нить... или разорвать ее.

Безумец, как есть безумец! Вольноотпущенник плюхнулся на подушки, скрестил ноги и кивком указал на лежанку:

– Сядь и говори дальше.

Мариан с облегчением опустился рядом с Луцианом, забывшись, коснулся плеча – отчего-то ему было страшно, что рыжий лгун рядом с Валером... глупо, они же друзья! Ристан развалился в разукрашенной роскоши так, будто его покупать пришли – но это уже было неважно. Вот почему Луциан дружит с гадюкой, вот почему служат коммы – с таким человеком можно выиграть любую войну... если только он на твоей стороне.

– А чего говорить? – буркнул Мариан настороженно. – Я рив, мне жить здесь... только вот что: если ты намерен с Домецианом договариваться, то проклятую мерзость сам станешь пить – я тебе не помощник.

– С мертвецами не договариваются, – рыжий так оскалился, что ясно стало: он-то златомордого давно приговорил, а теперь и случай выпал счеты свести. Как бы в заварухе Эвника не прикончили! Ну ладно, такого он не допустит, даже если придется с Ристаном схлестнуться. Как бы так исхитриться, чтоб понять, лучше ль Луциану? Нельзя ж прямо при этих спрашивать. Не мальчики, разберутся что к чему, а вдруг аристократу не хочется, чтоб знали о них?..

– Не поехать в Лонгу означает измену императору, – Валер все ехидничал, видно, у них так принято, раз остер не обижается. Ристан опустил наглые глаза:

– Значит, я стану изменником, – злые духи поймут этого безумного! Властью своей рискует, так Юния ненавидит. Луциан вдруг придвинулся, легко оперся на плечо, Мариан даже вздрогнул – а у рыжего глаза стали точно плошки. Слопай, зараза! 

****

Уже орали вторую стражу, а в расписном зале все еще горели лампионы, и коммы сами меняли масло и приносили вино – Ристан сторожился лишних ушей. Когда-то в другой жизни, где не было ни императорских любовников, ни «скотных дворов», ни любви Луциана, а был плебей из Виеры, что таскал чужие мешки и вечерами дрался от скуки, его уже так допрашивали. Стражники после голодного бунта жаждали знать, кто прирезал их центуриона, и трясли всех подряд. Но куда там городским «держи-хватай» до кадмийцев! Это Мариан понял сразу. Коммы вывернули его и вытрясли, точно старый тюфяк, и все это без грубостей, без угроз. Мариан закончил рассказ – то бишь это он сдуру решил, будто все кончилось! – на том, как, выследив Луциана, залез к нему в дом, и тут охранники оживились. Первым приступил вертлявый Каи: «Зачем господин Мариан избил караванщика Салюста?»  – «Может, я убил его, – буркнул Мариан, – не знаю... А зачем?.. Один из «барашков» говорил, будто Салюст поможет, а он падалью оказался, ну вот я и...» –  «Не убил, – отозвался Каи, – этой крови на твоих руках нет, живехонек твой Салюст, только от дел отошел. Говорят, у него спина сломана, лежит не вставая – видно, твоя работа». Мариан обрадовался: так и надо предателю! – а Каи продолжал: «Ты не думал, господин, что Салюст мог парней Домециану приводить?» Такое Мариану в голову не приходило, но поразмыслив, он решил: чушь полная... Только Каи не унялся, а тут и остальные присоединились. Что он помнит о «скотном дворе»? «Так рассказал же все, глухие вы, что ль!» –  «Не все, господин! Вспоминай каждого из товарищей твоих, а главное – «псов»-тюремщиков и того процеда сумасшедшего, Льюта. В них ключ к Домециану, он же их сам подбирал! И давай по порядку: кличка какова, возраст на глазок, рост, цвет волос, повадки...»  Да какие там повадки, вот варвары упрямые! «Псы» ему запомнились лишь тем, что все похожи были и... никакие они, будто б вода, что в кувшине стояла долго, – ни вкуса, ни свежести. Льют – другое дело! Но насчет Льюта комм Гаронн сказал, что если процед жил в храме в столице, то след сыщется, а если нет – бесполезно. Храмов Инсаар только в коренных землях ривов больше двух тысяч... «А еще провинции», – вставил Ристан и вновь примолк. Вот странность-то: Мариану показалось, что с той минуты, как он рассказал о том, как «барашков» пичкали наром и тьяком, а потом имели, остера словно подменили. Он замолчал, предоставив расспросы кадмийцам, и издевки кончились. Поверил, что ль?

Наемники Юния... коммы повисли у него над душой, теребили и допытывались, а Мариан силился вспомнить. Он же их путал долго, «псов»! По росту лишь различал да по толщине брюха разве... «Они все бессильные, понимаешь, Ристан? Не «барашки» и не твари бешеные. А что еще?.. Вот Шатун, коего я прикончил воронкой, – тот острую еду любил, Льют все ворчал, будто весь перец на него изводит... Тассо, что мне бежать помог, явно из деревни – все хитрости полевые знал, они болтали с «барашком» Косом... Булло кошек приваживал, возился с ними... Ну а старшой над «псами» – Бо – так вовсе никаких примет не имел, разве что похотливая скотина, самый охочий отодрать...» –  «Эдак не пойдет, господин, – тихо хмыкнул Гаронн, – в Отце городов до задниц охочих здоровяков лет сорока просто пруд пруди! Думай еще». Мариан опять злиться начал: да что он им – дух Памяти, Мнемо, коему ученые мужи поклоняются? «А! Бо каким-то божкам неведомым молился, точно! На первом обряде, что устроил святотатец, когда свежего «барашка» привели, Бо уж истомился над другими, устал... и видно, помощи просил у непонятного божества, вот так сделал», – Мариан провел ладонью от плеча до кисти, потом поднес руку к губам и коснулся поверхности лежанки. Коммы тут же уши прижали, ну точно волка собаки пастушьи увидали. Загалдели не по-имперски, а Амалу спросил громко: «Ты ж говорил, будто все охранники ривы по крови, так? А Бо, выходит, эш-кадам?»[76]

«Это кадмийский жест призыва Владыки Семени, Лейри, – вновь встрял Ристан, – откуда он у рива?»  А вертлявый Каи аж подпрыгнул: «Сенар, я ошибиться могу, но знавал я комма по кличке Фортунат. Чистокровный рив уверовал в Лейри, мы все еще на него дивились, помню...» –  «Это когда ты консулу Геллию служил?» – переспросил Ристан и поднялся со своих подушек. Выглядел остер скверно, точно рассказ из него душу вынул. «Да, сенар, –  кивнул Каи, – Фортуната мужское бессилие одолело, лечился у знахарей долго, а раз забрел на наш обряд, и кто-то ему жертву предложил принести – ну и вышло все. Так драл потом дружка своего, что тот декаду еле ползал... и потом всем рассказывал, будто Лейри исцелил его. Товарищи-ривы над ним издевались: мол, в варварского бога поверил! – а Фортунат с тех пор ходил на наши жертвоприношения. Я узнаю его, сенар, если увижу».

Если этот Бо и впрямь Фортунат, дело наладится? Луциан тоже устал, заметно. «Данет, мы все перепробовали, приманку нашли... но без толку». – «Приманка – это хорошо... – Ристан точно и не слушал, о своем думал – ох, не нравилось это Мариану!.. – Но приманку подставляют лишь тогда, когда зверя из норы выманили и морду его видели. Луциан, завтра ты меня проводишь, как подобает. Важно, чтоб каждый проходимец, включая нашего дорогого принцепса, поверил: Данет Ристан отбыл из столицы, ха! Через два дня мы встретимся, Амалу будет знать, где... Каи, Гаронн, начинайте искать Фортуната. А ты, юноша – тяжелый взгляд вновь придавил точно камнем – поедешь со мной к другому комму. Язык лонгов понимаешь? Нет? Так я и знал... гордый рив Мариан Раэл».

Улица Мечников

Потянуть за край легкой ткани, открывая поясницу и длинные, стройные ноги... под коленом ямочка, будто у мальчишки. Мариан вытянулся рядом со спящим, тронул губами впадинку. Чуть помедлив, поцеловал выше, а потом обнял за талию. Луциан проснется и будет ругать его – долго и с наслаждением. Но пока спит – умаялся, Ристана провожая! – насмотреться на него, налюбоваться... К духам зла все статуи мира, как он мог влюбиться в камень, если по одной земле ходил с Луцианом Валером – таким живым и настоящим, что сердце колет? И все ж – спасибо сто лет назад сгоревшему Диокту! Не будь той статуи на Форуме, разве б знал, чего следует искать, как жить, к чему тянуться?.. Привел бы в дом дочь лавочника Лаису, на обряды ходил с Постумием и думал – так и нужно! Луциан объяснил ему, что «пустых» больше нет и не будет, и жениться можно сколько влезет, и должности занимать – только деньги водились бы... Объяснил в ту ночь, когда они первый раз поменялись на ложе. Как-то само вышло, у них вообще все само по себе получалось, точно... Квинт из Иварии писал, что так бывает, лишь когда люди самой Натурой друг для друга созданы. В доме у Луциана списков с «Риер Амориет» было несколько: все в дорогих чехлах, такими буквами красивыми. Каллиграфия, а как же! До того Мариан только от соседа-остера Стратора стихи Меры слыхал, тот наизусть читал. Слыхал, да смысл не доходил. А вот теперь лежит перед ним этот самый «смысл» – рука под головой, глаза лисьи закрыты, дышит, как всегда, неглубоко, быстро. Чувствуя над собой эти вдохи рваные, Мариан даже испугался. Он всегда боялся, что с Луцианом что-нибудь случится, что тот растает, исчезнет, так же, как появился в тумане холода и боли на Санцийской дороге. Сверху труднее, всегда труднее, потому что получаешь власть над любимым, над его душой и счастьем, над телом и гордостью. Мариан даже жалел, что согласился – ведь Луциану тяжело... а потом жалеть перестал! Его никогда так... не любили, не ласкали, так не тряслись над ним! И было хорошо, очень... только Луциан сам повторять не хотел, а жаль. Надо будет его уговорить.

Потом аристократ его воспитывать принялся и жучил похлеще дядьки Демента. Покойный-то дядька никогда не мог эдак зацепить – до нутра, до печенок, ибо что он о племяннике знал? А Луциан знал его от макушки до пяток. И все допытывался, что «найденыш» станет делать, где служить да не женится ли? И шипел отчаянно, когда Мариан сказал, что никогда дальше завтрашнего утра не загадывал. А чего загадывать? Пока зарок не развязан, пока Эвник в плену, не имеет он права такого – о себе думать. Ведь не будь рыжего, Мариан бы давно в яме сгорел! Эвник побег устроил, а потом что-то не срослось – или Тассо испугался, или поймали их обоих. Устав от шипения отбиваться, Мариан взял и рассказал Луциану про Эвника. Тот выслушал молча, плечами передернул: «Хорошо, что данное обещание для тебя не пустой звук. Мне неприятно говорить тебе о сем, но, скорее всего, Домециан уничтожит и «барашков», и «псов»...»  – «Тогда я ему глотку разорву, – выпалил Мариан. – Жизнь на это положу! Мне вашей политики не надо, мне плевать, кто у нас император и кто кому служит! Все едино плебею из Виеры не видать золота и титулов, но если с тобой и рыжиком случится что...» – «Тише, тише, мальчик... просто я не хочу тебе врать. У Домециана руки по плечи в крови, и свидетелей он щадить не станет. Твоего... как ты прозвал его, неуч юный?.. «Победу добра» спасет только чудо». – «Ну вот я и стану тем чудом, – отрезал Мариан. – Ристану нужно падение врага, казнь, а мне – всего лишь свобода для друга, так просто...» – «Так сложно, – оборвал Луциан, – но мы попробуем. Если найдем «скотный двор»...»

Если, если, если!.. Лето знойным шаром катилось к середине, время уходило, проклятое, а Мариану хотелось пинать часы и дни под зад. Быстрее, быстрее! Забывшись, он крепче сжал ладонь на талии спящего, вздрогнул. И позвал шепотом:

– Циа?..

Так аристократа звал Ристан – хорошо придумано! Но Луциану, видно, сокращения не нравились, сам он Мариана всегда только полным именем окликал.

– Ты меня чуть не убил, а теперь выспаться не даешь? – сонно пробормотал аристократ и вдруг прижал его голову к голому плечу, вцепился в волосы. – Мне снилось, будто Данет заставил меня стать принцепсом... хуже кошмара не придумаешь.

– Тебе идет венец, – Мариан прихватил губами кожу возле подмышки, с наслаждением вспоминая, какие у Луциана соски становятся после любви – набухшие, покрасневшие... ноют, наверное, сладко и остро. Будто мысли подслушав, тот сонно, нехотя перевернулся на живот, и Мариан тут же этим воспользовался. С силой надавливая, провел обеими ладонями по спине, отбросил осенние пряди с шеи и принялся целовать между лопаток.

– Спать хочу, – вот лис хитрый! В голосе сна уже и в помине нет, а все дразнится.

– Ну, уж прости, – хмыкнул Мариан, – мне без тебя плохо... пришлось будить. – склонившись ниже, он видел глаза любовника и знал, все знал. В светло-карей горечи будто солнечный лучик трепыхался – так светятся осенние листья после ливня. Вот сейчас улыбнется – медленно, скупо, точно сам себе запрещает радоваться иль стыдится... Но лучик метался под ресницами, и потому Мариан повторил громче: – Мне без тебя всегда плохо. 

И горячие пальцы накрыли его ладонь. Луциан ткнулся лицом в подушку, притих. Прошло то время, когда пугало молчание, страшила отчужденность – да и не было больше ни тишины, ни чуждости. Восторгом заходится сердце и пальцы колет, стоит только вообразить себе... да и чего воображать? Вот он – его Луциан! Весь – от язвительных словечек до вот этой тишины, в коей только едва слышные вдохи. И быстрый шепот:

– Я не желаю, чтобы тебе было плохо, Мариан. Потому что мне хорошо – я поделюсь, хочешь?

Мариан накрыл ладонями небольшие, тесно прижатые друг к другу ягодицы, дурея только от одной мысли, что если чуть развести в стороны, склониться да язык высунуть...

– Хотя, вообще-то, дурного мальчишку лучше не поощрять. А не то он решит, будто бешеной твари все позволено, – сухой смешок, едкий, почти обидный. Если не знать Луциана, так и обидишься! Только под насмешками таится страх – за него, Мариана, да за дружка продувного, лгуна этого остерийского.

– Не буду я больше с Ристаном цапаться, – соврал Мариан, покаянно ткнулся губами в подставленную поясницу – теплую со сна, пахнущую чистой тканью и дождем. Желание подгоняло воронку, теснило грудь, будто удушье – а на самом деле горящая огнем радость. Нужно ее только выпустить, отдать Луциану, у него своей мало... Зато у меня много! Тело точно скрутило жгутом, и Мариан прильнул к спине любовника, со стоном обхватил руками и ногами – бери! И, чувствуя, как раскрывается под ним Луциан, принимая дар, слушая зачастившие удары сердца под ладонью, жалел лишь об одном: что не может он, как «барашек», что лишь на краткий миг доступна ему отдача. Он бы для Луциана не жалел никогда и ничего! Ласк точно не пожалеет, все, что сможет, отдаст – вот раскроет сжатые полушария, прильнет жадным ртом и сорвет печать...

– Я захлебнусь... захлебнусь тобой, в тебе, – шептал ему после Луциан, а глаза были шальные, счастливые и растерянные. Сам привстал на ложе, целовал долго, трогая губами лицо и горло; Мариан лишь всматривался в исказившиеся черты. Насладившись, повернул любовника спиной к себе, тот привстал – уже растянутый, готовый – позволил заполнить себя и сам начал двигаться. Мариан придерживал его за талию, входя глубже, но после потерялся в рваном ритме, раскинул руки – его трясло, и волосы надо лбом стали мокрыми.

– Держи меня, держи, – потребовал любовник и вцепился в его запястья, прильнул спиной, запрокидывая голову. Мариан сжал руки кольцом, надавил на бедра, вслушался в стон полного соития, не желая отпускать, прижался лицом к встрепанным прядям на затылке. И удерживая так, целовал напряженные плечи, легкий светлый пушок на шее ... Отчего-то он только сейчас заметил этот серебристый мягкий пух на незагорелой коже, и нежность, глубоко сидящая в нем, только для одного человека созданная нежность, обрадовалась, точно подарку. Но пришлось отпустить, отодвинуться – хотя Луциан, впитывая ласку, обвис в его руках – и закончить древний танец несколькими движениями. А потом принять еще один дар свой сбывшейся мечты – белые капли на впалом твердом животе, кои Мариан, уложив Луциана на спину, стирал губами.

Поцеловал колено, вкладывая в жест просьбу простить – за все сразу простить. За дурь, за ссору с Ристаном, за будущие неприятности и выходки... уж Луциан не пропустит любой проступок! И за главную свою вину – что не встретились они раньше, пока не было вот этих черточек под карими глазами...

– Имя твоего друга переводится как «Доброе достижение» – это минийское наречие, язык первых поселенцев из Остерика, кои осели в Риер-Де после неудавшихся завоеваний, – Луциан вытер полотном лицо, заглянул строго в глаза: – Если хочешь Эвника живым увидеть, наберись терпения и не зли Данета.

– А пусть он меня не злит, – буркнул Мариан и тут же согнулся от весьма чувствительного подзатыльника. Засмеялся, вновь прижимаясь щекой ко влажному животу. – Не стану, не стану! Пусть только твой Ристан сложа руки не сидит. Времени нет!

Луциан не ответил. Только погладил по волосам и оттолкнул легко, вставая. В свой Сенат собрался, не иначе, а у Мариана собственных дел навалом – его ждали дотошные коммы. Коммы ждали, город ждал освобождения, и только лето не желало ждать – летело на крыльях страха и зноя.  Все быстрей и быстрей.

Площадь Согласия

Вителлий что-то заподозрил, но разве могло быть иначе? Луциан не собирался позволить усыпить свои тревоги ласковому сиянию синих глаз и тому преувеличенно любезному жесту, коим принцепс пригласил его садиться. Каст последнее время взирал на него, точно кот –  на рыбу, значит, ждал чего-то или, скорее, хотел что-то выведать. Данета предупреждали, что рыжую лисицу не спрячешь среди овец и пастушьих собак, а если пронюхал Каст, пронюхает и Домециан. Раньше Луциан просто отмахнулся бы от подозрений, позволив событиям идти своим чередом, но Мариан… научил его дерзости? Или просто впервые не было безразлично, чем закончится безумная затея?

– Как жаль, что ты не застал стратега Антония, – принцепс кивнул ему стриженой увенчанной золотым обручем головой, – весьма познавательная беседа. Если хорошие новости не поступят до конца месяца урожая, мы проиграем войну.

– Проиграем столицу, хотел ты сказать? Отец городов – еще не вся империя, – пожал плечами Луциан и, чтобы не смотреть Касту в глаза, отвернулся к окну. Желтые листья стелились по мрамору подоконника, желтизна испятнала и серо-голубое небо. Осень. Тот самый месяц урожая, когда гонец Феликса будет ждать Данета Ристана в городишке Мунихия. Будет ждать и не дождется, потому что Данет Ристан застрял в Риер-Де. Носится по городу в грязных обносках, ночует на постоялых дворах и ничего не желает слушать. Луциан с трудом верил в замысел остера, боялся его и даже в подробности не желал вникать, но… одержимость Данета, одержимость Мариана стали его собственными. Плебей Раэл хотел выручить друга, вольноотпущенник – удавить Юния, а аристократ Валер хотел, чтобы все скорее закончилось и оба безумца остались живы. Просто дело зашло слишком далеко. Отступать давно некуда, и эти двое не сдадутся.

– Мой кабинет завален свитками, – пропел Вителлий и выпрямился в кресле. Принцепс весьма плохо скрывал, насколько он обеспокоен положением; нарочитая гладкость речи выдавала его с потрохами. – Император желает знать, куда делся Данет. Командиры приграничных отрядов – я имею в виду тех, кто сохранил верность присяге, – желают знать, что им делать, когда легионы Друза нападут на Лонгу. Зять Мелины ждет ответа на вопрос,  кому продать свою любовницу. Даже мой распроклятый кузен требует с меня отчета!

Весьма удачно, сейчас он собьет Вителлия с опасного направления разговора! Два дня назад Луциан получил письмо от Иллария Каста – первое за шесть лет. Он прочел короткий свиток так, как читают письма к себе настоящему от себя прежнего. Столько лет потрачено впустую! Данет говорил, будто мерзость, живущая в городе, что приходит к людям ночами и караулит в каждом переулке, изуродовала его, превратила жизнь в угасание, но Луциан знал – это неправда. Пустоты не было в Кадмии, Этрике, Маронии и Иср-Басте – провинциях, где Луциан Валер убил свою молодость в угоду никому не нужному закону, а потом закопал ее в яму страха и равнодушия. Пустоты не было и в Лонге, где все жили так, как хотели, и лишь он один не мог ни прогнать Гермию со своего ложа, ни отвесить Илларию затрещину за подозрение в предательстве, ни даже выслушать, что несет мальчишка-варвар, проклинавший имперские Ка-Инсаар. Пустоты не было в тех землях, но Луциан Валер нес ее в себе. Он думал об этом, читая письмо протектора Предречной, а потом рассказал о своих мыслях Мариану. Это было опасно – встречаться часто, но свиток с печатью Каста – достаточный повод, чтобы повидать своего найденыша… Они сидели в траве, прямо у дороги – крупные осенние звезды глядели в спину, ветерок забирался под одежду, заставляя зябко ежиться, – и не могли наговориться.

Мариан Раэл, Рини –  блеск отточенного клинка в глазах под спутанными вьющимися прядями, уверенность и сила юности в каждом слове и движении, горячая, настоящая, отчаянная страсть –  как же ты мне нужен, и как же быстро ты исчезнешь. Весна не ждет осени, птицы умолкают с первыми холодами – вечные, неизменные истины. Но пока  ты рядом,  все время мое, наше! Мальчик обнимал его колени и слушал об Илларии, о Лонге, о странном капризе изменника, сломавшего вековой порядок принесения Жертв. «В империи такого никогда не будет, – угрюмо буркнул Мариан, едва рассказ закончился. –  Здесь живут звери, разве не знаешь? Твой остерийский дружок говорит, будто в зверье людей превращает Пустота, но мне кажется, она поселилась здесь, потому что нашла дом по себе, понимаешь? И ты правильно сделал, что бросил предателя Каста…» Луциан рассмеялся, не выдержав: «Мой милый, это Каст меня бросил, а я попросту сбежал от войны. И не зови его предателем, сие попросту смешно, младенческий лепет! Играешь в большие игры, учись играть серьезно. Просто теперь я начал понимать Иллария Каста, много же потребовалось времени… так глупо!» Найденыш вспыхнул мгновенно,  как всегда. И, как всегда, Луциан готов был намеренно сердить его, чтобы еще раз увидеть, как сдвинутся тонкие угольно-черные брови, и почувствовать яростный вихрь… «Верно, для таких, как ты, младенческий лепет и игры! Потому и пришла Пустота, неужели не видишь? Вы загубили империю четырех морей! Загубили, не отрицай! Предательством, сделками с врагом! Мой отец получил рану в бок в лесах Заречной и умер от нее –  как собака, почти на соломе! И таких сотни, тысячи! Они воевали, умирали, калечились, а вы пировали на их костях… гребли риры ковшами, разве не так?» Луциан растрепал и без того лохматую, давно не стриженую челку и улыбнулся степному пожару: «Давай договоримся так, Мариан…  Вернемся к нашему разговору лет через… десять. Если тебе удастся жить и сражаться, не замарав себя сделками с врагом и отступничеством от тех, кого принято звать своими,  я признаю себя неправым. А пока, с такими речами, отчего ты не записался добровольцем в легионы Друза? Знаменитый стратег жаждет сокрушить изменников, не понимая, что таких, как Илларий, по всей империи набралось порядочно, и, не дай Инсаар, они все окажутся настолько удачливыми». «Не могу тебя слушать!» – Мариан отвернулся и сопел сердито, а горечь царапала горло. Вот так он и потеряет свою весну – очень быстро мальчик отправится доказывать бредовые теории, быть может, еще и докажет… «Что же ты не выдашь Данета Юнию, а, Мариан? Домециан защищает законного императора и, если ты явишься к нему с разоблачением, глядишь, отвалит, хм, ковш риров». Ответом ему был легкий толчок в плечо, и звезды опрокинулись на землю. «Циа, ты меня просто дразнишь», – шептал мальчик между поцелуями – жадными, томительно нежными. Ты никогда еще не целовался в траве, Луциан Валер, и понадобилась целая жизнь, никчемная и скучная, чтобы понять, как это может быть хорошо.

– Илларий написал мне. – Замечательно: севший на любимого конька Вителлий споткнулся на полуслове. Даже жаль, очередное проклятье кузену вышло отменно витиеватым. – Имей в виду, я мог бы и не выдавать тебе сведения, полученные частным порядком, но коль скоро мы делаем одно дело…

– И драпать тоже будем вместе, –  принцепс озадаченно поправил венец – до сих пор не отвыкнет разыгрывать шута! – и поскреб в затылке, –  а драпать придется, если этой осенью Феликс не сумеет разбить Друза. Что пишет Илларий? Он угрожал тебе так же, как и Сенату?

Хм, весьма вежливый и осторожный намек Иллария его кузен называет угрозой? В сущности, личное письмо самому Луциану и оглашенный в Сенате свиток отличались друг от друга лишь сущим пустяком… но этот пустяк менял так много. Протектор Предречной недвусмысленно дал отцам-сенаторам понять, что любая попытка пересечь границу его владений будет отражена, и просил подтвердить – ни верный императору Феликсу Сенат, ни сам император не причастны к набегам на земли Лонги. «Что я должен отвечать ему, –  громогласно вопил Вителлий, –  когда враги наши нагло попирают закон?!»  Втихомолку же принцепс радовался тому, что свое послание его кузен отправил ему и главам фракций, перешедшим на сторону Везунчика, а отнюдь не дяде. Впрочем, Илларий ясно пояснил выбор стороны: он якобы не знал, к кому еще обращаться, коль скоро император Кладий серьезно болен, а префект Гай Виниций слишком низкого ранга, чтобы с ним можно было вести какие-либо переговоры. Теперь плоды стратегии Феликса и Данета вполне созрели – каким бы тяжелым не было положение Корина и его сторонников, им удалось удержать власть… легитимную власть, так говорят законоведы. Домециан же за все лето не придумал ничего лучшего, как запугать верных Кладию сенаторов, возвеличивая тех, кто исправно ссужал деньгами оборону мостов. Юний заявлял, будто Сенат возглавляет лично император Кладий, но тот почти не выходил из своих покоев в Летнем дворце, а его любовник всюду таскал за собой Виниция и Вестариана… Денег и солдат вполне хватало, чтобы обеспечить сторонникам Корина кошмарную осень и вынудить их всех «драпать», по милому выражению Каста. Денег-то хватало, но вот желание с ними расставаться могло и иссякнуть.

– Кроме известного тебе, Илларий сообщил, что им и его союзником подписано соглашение с остерийским архонтом Стратоном Митидиадом. Событие сие состоялось в городе Мирас, а письмо было отправлено из деревни, что в десяти днях пути от реки Лонга. Илларий направляется в Трефолу и…

– Помирились? Ах ты ж, козлиное семя! – Все, он дал Вителлию наживку, глядишь, тот перестанет следить за ним и займется братом. –  Ну и что они теперь будут делать? У союза двенадцать легионов!.. И где, спрашивается, этот рыжий проходимец?!

– Илларий пишет, будто к зиме союз доведет численность армии до пятнадцати легионов, это около ста тысяч человек.  

Все умеют считать, верно? Одна из армий Друза стояла на стыке двух мятежных провинций, Лонги и Кадмии, другая во главе с ним самим пыталась загнать Феликса в ловушку на равнинах Тринолиты, а третья засела на мостах в столице. Только вот если Данет прав, и Юний давно действует на свой страх и риск, положение может измениться в любой момент. Пока что Друз и Феликс донимали друг друга мелкими стычками и ждали. Чего ждал Везунчик было ясно: известий из Лонги; ведь при согласии карвиров можно будет зажать Друза в клещи.  А чего ждал сам Онлий? Данет полагал: приезда Аврелия Парки. Но консулы и преторы провинций ждать не желали и один за другим выбирали сторону, на коей станут драться в этой войне. В Сенате уже имелось шесть открытых заявлений о готовности немедля принести присягу императору Корину, еще два консула прислали тайные депеши. В последнюю встречу Луциан пытался вывести Данета на откровенный разговор об исходе войны ривов против ривов и добился лишь повторения любимого присловья Феликса: «Все в нашей воле».

– Мы должны дать всем нашим сторонникам неоспоримые доказательства силы, –  принцепс буравил его взглядом, в коем не было ни грана смеха, –  но в Тринолите Феликсу придется тяжело.  А как, скажи на милость, мы удержим столицу, если Юний прикажет Виницию перейти в наступление на мостах? У стратега Глабра большие сомнения на этот счет… Мать-Природа держит победу у себя на коленях, и она еще не решила, кому отдать предпочтение.

– Каких же доказательств милости Заступницы ты ждешь, Вителлий? 

Чудес не бывает – либо Данету удастся его затея, либо… еще день, два или декада, и он станет умолять вольноотпущенника бросить врага и мальчиков со «скотного двора» на произвол судьбы и нестись в Лонгу.

– Смерти Юния, –  медленно проговорил Вителлий и одним движением сорвал венец с головы, –  смерти Кладия. Не знаю чего! Мы задыхаемся здесь в ожидании неизвестности!.. Одних речей Квинта Иварийского и обороны мостов мало для победы. Иногда мне хочется сделать что-нибудь, неважно что, лишь бы вырваться отсюда… Я попросту боюсь, Луциан.

– Мы все боимся, –  Луциан встал, поправив складки тоги. Пустой разговор! Такие беседы стали для них привычными за последний месяц, когда принцепсу стало ясно, что Данет Ристан пропал между Риер-Де и границей Предречной. –  И я верю лишь в одно лекарство от страха: рукотворные чудеса.

«И в одержимость Данета и Мариана», –  добавил он про себя; а Каст бросил со смешком:

– Это намек? Ты что-то пытаешься мне сказать, Луциан? – принцепс покачал головой. –  Ты слишком спокоен, а значит осведомлен…

– Мне известно столько же, быть может, и меньше. 

В письме Иллария была такая откровенная радость и такая жажда свернуть врагам шеи, что он готов был делиться ею даже с бывшим любовником, коего числил предателем. Просто мелкий штришок, не отмеченный в заявлении сенаторам, но уверенность передалась и Луциану – и позволила отсрочить немного тяжелый разговор с Данетом. Неужели город придется бросить?..

– Меньше? – Каст встал, подошел к нему вплотную и прошептал: –  Тебе известно, куда делся Ристан, не правда ль? Если ты можешь с ним связаться, передай ему мои проклятья. Без поддержки город попадет в руки Юния!

Луциан отстранился, улыбнулся с привычным вежливым равнодушием:

– Ты ошибаешься, мне неизвестно ровно ничего. А спокойствие мое объясняется просто: мне нечего терять, Вителлий.

Когда дверь в кабинет принцепса Риер-Де захлопнулась, глупая фраза, кою он так часто повторял вслух и про себя, еще звучала в ушах и колола иглой страха. Нечего терять?! Все верно, нечего… кроме своей весны.

****

– Великий, ты открыл мне глаза! – какой-то юноша в дорогом плаще из тонкой материи едва ль не отрывал поэта от земли, а кругом ждали своей очереди жаждущие пожать руку Квинту Легию. – Я не знал, как разрешить противоречие: варварам не дано ни мыслить, ни чувствовать, но мы, ривы, сполна наделены этими дарами. Для чего волочь дикарей до нашего уровня? Теперь я понял! Сильный не нуждается в унижении и без того ничтожных, и посему дать варварам некоторые права – наша священная обязанность! Так мы показываем лишь величие собственного духа…

Квинт хмуро взирал на поклонника своего таланта из-под седеющих кудрей, таких густых, что их не удерживал серебряный ораторский венок. Мариан просил почитать ему новую поэму Квинта… хватит ли у них времени? Каждая встреча может стать последней! Нельзя думать так – накличешь беду, но Луциану Валеру не двадцать лет… Сопровождающий аристократа раб вдруг прижался грудью к его спине. Толкнули? В эдакой давке затолкают насмерть и не заметят. Отстранив раба, Луциан позвал громко:

– Квинт! Мне нужно поговорить с тобой о важном. 

Кольцо почитателей, собирающееся вокруг поэта после каждой речи, было столь плотным, что пытаться продраться сквозь него значит рисковать одеждой. Впрочем, кто-то заметил сенаторскую тогу, и толпа раздалась в стороны, а восторженный глупец продолжал наседать на Квинта:

– «Луна и Солнце» повторяет мои мысли, не правда ль, Великий? Тьма ночи рассеивается под напором лучей просвещения. Такова доля и долг ривов – нести свет иным народам…

Прежде, чем Квинт сумел прорваться в образовавшуюся брешь, какой-то высокий мужчина, должно быть, военный, прервал юношу и заявил густым басом:

– Неси свет наложнику в своей спальне, юноша, и послушай старших! Мне не по нутру служить вместе с варварами, но воюют некоторые из них отменно, и пусть лучше они воюют за нас, чем против. Квинт Легий, ты говоришь верные вещи: те из нас, кто, подобно Илларию Касту, признал дикарей за равных, многое выиграли. Мой брат служит в Лонге, я скрывал это семь лет…

– Лучше бы скрывал и дальше! – выкрикнул низенький плосколицый человек с двумя завитками на запястье. –  Я не подам тебе руки впредь, Торин! Гордые ривы, посмотрите, что делается и куда толкает нас император Корин, да будет удача к нему благосклонна! Вчера мой собственный вольноотпущенник заявил мне, будто намерен избираться в магистрат, виданное ль это дело?! Бывший раб будет отдавать ривам приказы!.. Неслыханно…

– Хочешь продолжить свои пылкие воззвания в тюрьме Трех Бдящих? – рыкнул военный в ответ. – От бывших рабов есть большая польза. Кто, как не Ристан, остановил грабежи во время переворота? И не твою ль хитрую рожу, Повеций, я видел в приемной Домециана каждое утро? Тогда ты не стеснялся лизать пятки вольноотпущеннику! Переживешь и теперь…

Не став далее вникать в усилившийся спор, Луциан взял Квинта под руку и повлек в прохладу портика, а два охранника-раба пошли следом. В такой толпе опасно – недаром Антоний и Кассий вечно твердят о запрете на большие сборища. Для речей Квинта Легия делалось исключение – для того Данет и позвал поэта в столицу: голос создателя «Риер Амориет» завораживал людей, и каждое слово становилось золотым.

– Ты только послушай, благородный, какую они несут чушь, –  вздохнул Квинт, едва толпа осталась позади, –  гордые ривы мигом превращают любое место в Форум:  все та же глупость и мелкие завистливые склоки.

– Из вороха глупостей иной раз куется железо свершений, –  усмехнулся Луциан, с тревогой вглядываясь в лицо поэта, –  просто ты устал…

– Мне хочется бежать отсюда без оглядки! 

Данет назвал Квинта тем чудным словом –  «аммо» – и говорил, будто тем, кто поит всех прочих своей силой, в Риер-Де тяжелей всего: город высасывает из них жизнь куда быстрее. Мариан же был уверен, что в столице аммо почти нет, они погибают в юности или бегут в иные края, иначе Домециан просто ходил бы по улицам и хватал чужую силу… так можно делать в Лонге или других землях, куда не добралась Пустота. Во время кощунственной войны с Инсаар – правда до сих пор не укладывалась у Луциана в голове! – аммо лечили иссушенных нелюдями. Садились рядом и отдавали тепло – так рассказал полукровка-комм Велизар, бывший свидетелем тех странных событий… Теперь поверить оказалось гораздо легче – ныне Луциан знал, на что способна Любовь. Илларий не пожелал отдать чудовищам брата человека, коего полюбил… пусть тот сто тысяч раз варвар и не имеет ни разума, ни сердца! Племяннику императора, тому, в чьих жилах текла кровь первых вождей ривов, было наплевать на подобные мелочи, как сейчас самому Луциану безразлично, где Данет иль Мариан впервые взглянули на мир… в доме трусливого остерийского купца или грязных трущобах… какая разница? Рядом с ними он перестал ждать смерти, будто избавления!

– Прости мою слабость, –  Квинт провел рукой по бледному лицу, –  что ты хотел сказать? Прости, Луциан, я неважно чувствую себя… так было всегда после речей, а сейчас еще хуже… не понимаю отчего.

Аристократ промолчал, просто крепче стиснул пальцы на локте поэта. Воздух дрожал в жарком мареве, что вскоре сменится дождями, и гудела толпа, точно огромный смерч. Смерч… он не мог видеть Пустоту, так пояснил ему Мариан, но она здесь, здесь повсюду, оттого так плохо, оттого людей душит бессильная ярость. Луциан хотел обсудить с Квинтом письмо Иллария, проверить, возможно ль будет отправить поэта в Лонгу с посольством… ведь Данет не откажется от своей затеи! Будет сидеть в городе, пока не добьется победы или не погибнет. Либо архонтом, либо пеплом! Квид верпе опортет? – надрывался знакомый мерзкий голосок в его голове – зачем драться с призраками, когда на кону собственная шкура?!

– Мы поговорим позже. –  Квинту худо, вон как руки дрожат. –  Мой раб проводит тебя… – договорить Луциан не успел. Высоко завыла труба: сигнал нападения! «Противник в городе»… ради того, чтобы никогда не услышать, как трубы возвестят о вторжении в кольцо древних стен варварских полчищ, Феликс затеял войну ривов друг с другом. Только вот объясни это тем, кто сейчас мечется по площади, кто умрет сегодня на мостах… Очередная попытка прощупать крепость обороны или сегодня Юний победит?

Отступив глубже в прохладу портика, аристократ и поэт следили за тем, как летусы и стражники префекта Кассия наводняют площадь, только что заполненную восторженными слушателями. Второй сигнал захлебнулся где-то над головами – горнист стоял на крыше на одной из башен нового Сената, и грозно пела медь в его руках.

Нижний город

Они походили на ровесников. Черные и рыжие пряди, одинаково грязные и слипшиеся, присыпанные пылью, переплелись, когда Данет, чуть толкнув Мариана плечом, тоже склонился над клочком пергамента. Два уличных мальчишки, никогда не покидавшие трущоб… забавно! Улыбнувшись своему стремлению найти что-то –  если уж не хорошее, то по крайней мере веселое – в ночном путешествии по городу, где на каждом перекрестке торчал разъезд стражи, Луциан присел рядом на бревно. Впрочем, в Нижнем стражи почти не было – в глухих вонючих переулках и пустырях заправляли «майоры».

– Меня выследили, –  остер поднял лицо – грязные разводы на лбу, синяк на скуле, –  очевидно уже несколько дней назад, а сегодня решили напасть.

– А я тебя предупреждал, –  угрюмо буркнул Мариан, –  кто-то навел их на тебя, когда мы сунулись на Веселую площадь. Должно быть, ты уже показывал там свои прелести, а, Ристан? Лучше б я пошел один… Мерв, держи выше факел, я ничего не вижу!

Свет отгонял ночную тьму, а Луцану казалось, будто темень заползла к нему внутрь. Губы немели от явственного ощущения удушья – это все страх. Коммы полукругом, неслышно плещет Тай внизу, и узкая тропинка ведет наверх – к пристаням, куда причаливают лишь торговцы незаконным товаром. А звезд почти не видно – в сердце Риер-Де Пустота пожирает даже небо.

– Ты однажды едва не проворонил нашу приманку, –  в голосе Данета была веселая злость, –  что касается моих прелестей, то, вероятно, ты это от зависти, Раэл? У тебя самого нет ровно ничего стоящего, кроме упрямства, – и, откинувшись на заведенные за спину руки, остер с наслаждением пропел: – упрямства ослицы, кою осел загнал в угол, а она отказывается задирать хвост.

Улица Мечников

Потянуть за край легкой ткани, открывая поясницу и длинные, стройные ноги... под коленом ямочка, будто у мальчишки. Мариан вытянулся рядом со спящим, тронул губами впадинку. Чуть помедлив, поцеловал выше, а потом обнял за талию. Луциан проснется и будет ругать его – долго и с наслаждением. Но пока спит – умаялся, Ристана провожая! – насмотреться на него, налюбоваться... К духам зла все статуи мира, как он мог влюбиться в камень, если по одной земле ходил с Луцианом Валером – таким живым и настоящим, что сердце колет? И все ж – спасибо сто лет назад сгоревшему Диокту! Не будь той статуи на Форуме, разве б знал, чего следует искать, как жить, к чему тянуться?.. Привел бы в дом дочь лавочника Лаису, на обряды ходил с Постумием и думал – так и нужно! Луциан объяснил ему, что «пустых» больше нет и не будет, и жениться можно сколько влезет, и должности занимать – только деньги водились бы... Объяснил в ту ночь, когда они первый раз поменялись на ложе. Как-то само вышло, у них вообще все само по себе получалось, точно... Квинт из Иварии писал, что так бывает, лишь когда люди самой Натурой друг для друга созданы. В доме у Луциана списков с «Риер Амориет» было несколько: все в дорогих чехлах, такими буквами красивыми. Каллиграфия, а как же! До того Мариан только от соседа-остера Стратора стихи Меры слыхал, тот наизусть читал. Слыхал, да смысл не доходил. А вот теперь лежит перед ним этот самый «смысл» – рука под головой, глаза лисьи закрыты, дышит, как всегда, неглубоко, быстро. Чувствуя над собой эти вдохи рваные, Мариан даже испугался. Он всегда боялся, что с Луцианом что-нибудь случится, что тот растает, исчезнет, так же, как появился в тумане холода и боли на Санцийской дороге. Сверху труднее, всегда труднее, потому что получаешь власть над любимым, над его душой и счастьем, над телом и гордостью. Мариан даже жалел, что согласился – ведь Луциану тяжело... а потом жалеть перестал! Его никогда так... не любили, не ласкали, так не тряслись над ним! И было хорошо, очень... только Луциан сам повторять не хотел, а жаль. Надо будет его уговорить.

Потом аристократ его воспитывать принялся и жучил похлеще дядьки Демента. Покойный-то дядька никогда не мог эдак зацепить – до нутра, до печенок, ибо что он о племяннике знал? А Луциан знал его от макушки до пяток. И все допытывался, что «найденыш» станет делать, где служить да не женится ли? И шипел отчаянно, когда Мариан сказал, что никогда дальше завтрашнего утра не загадывал. А чего загадывать? Пока зарок не развязан, пока Эвник в плену, не имеет он права такого – о себе думать. Ведь не будь рыжего, Мариан бы давно в яме сгорел! Эвник побег устроил, а потом что-то не срослось – или Тассо испугался, или поймали их обоих. Устав от шипения отбиваться, Мариан взял и рассказал Луциану про Эвника. Тот выслушал молча, плечами передернул: «Хорошо, что данное обещание для тебя не пустой звук. Мне неприятно говорить тебе о сем, но, скорее всего, Домециан уничтожит и «барашков», и «псов»...»  – «Тогда я ему глотку разорву, – выпалил Мариан. – Жизнь на это положу! Мне вашей политики не надо, мне плевать, кто у нас император и кто кому служит! Все едино плебею из Виеры не видать золота и титулов, но если с тобой и рыжиком случится что...» – «Тише, тише, мальчик... просто я не хочу тебе врать. У Домециана руки по плечи в крови, и свидетелей он щадить не станет. Твоего... как ты прозвал его, неуч юный?.. «Победу добра» спасет только чудо». – «Ну вот я и стану тем чудом, – отрезал Мариан. – Ристану нужно падение врага, казнь, а мне – всего лишь свобода для друга, так просто...» – «Так сложно, – оборвал Луциан, – но мы попробуем. Если найдем «скотный двор»...»

Если, если, если!.. Лето знойным шаром катилось к середине, время уходило, проклятое, а Мариану хотелось пинать часы и дни под зад. Быстрее, быстрее! Забывшись, он крепче сжал ладонь на талии спящего, вздрогнул. И позвал шепотом:

– Циа?..

Так аристократа звал Ристан – хорошо придумано! Но Луциану, видно, сокращения не нравились, сам он Мариана всегда только полным именем окликал.

– Ты меня чуть не убил, а теперь выспаться не даешь? – сонно пробормотал аристократ и вдруг прижал его голову к голому плечу, вцепился в волосы. – Мне снилось, будто Данет заставил меня стать принцепсом... хуже кошмара не придумаешь.

– Тебе идет венец, – Мариан прихватил губами кожу возле подмышки, с наслаждением вспоминая, какие у Луциана соски становятся после любви – набухшие, покрасневшие... ноют, наверное, сладко и остро. Будто мысли подслушав, тот сонно, нехотя перевернулся на живот, и Мариан тут же этим воспользовался. С силой надавливая, провел обеими ладонями по спине, отбросил осенние пряди с шеи и принялся целовать между лопаток.

– Спать хочу, – вот лис хитрый! В голосе сна уже и в помине нет, а все дразнится.

– Ну, уж прости, – хмыкнул Мариан, – мне без тебя плохо... пришлось будить. – склонившись ниже, он видел глаза любовника и знал, все знал. В светло-карей горечи будто солнечный лучик трепыхался – так светятся осенние листья после ливня. Вот сейчас улыбнется – медленно, скупо, точно сам себе запрещает радоваться иль стыдится... Но лучик метался под ресницами, и потому Мариан повторил громче: – Мне без тебя всегда плохо. 

И горячие пальцы накрыли его ладонь. Луциан ткнулся лицом в подушку, притих. Прошло то время, когда пугало молчание, страшила отчужденность – да и не было больше ни тишины, ни чуждости. Восторгом заходится сердце и пальцы колет, стоит только вообразить себе... да и чего воображать? Вот он – его Луциан! Весь – от язвительных словечек до вот этой тишины, в коей только едва слышные вдохи. И быстрый шепот:

– Я не желаю, чтобы тебе было плохо, Мариан. Потому что мне хорошо – я поделюсь, хочешь?

Мариан накрыл ладонями небольшие, тесно прижатые друг к другу ягодицы, дурея только от одной мысли, что если чуть развести в стороны, склониться да язык высунуть...

– Хотя, вообще-то, дурного мальчишку лучше не поощрять. А не то он решит, будто бешеной твари все позволено, – сухой смешок, едкий, почти обидный. Если не знать Луциана, так и обидишься! Только под насмешками таится страх – за него, Мариана, да за дружка продувного, лгуна этого остерийского.

– Не буду я больше с Ристаном цапаться, – соврал Мариан, покаянно ткнулся губами в подставленную поясницу – теплую со сна, пахнущую чистой тканью и дождем. Желание подгоняло воронку, теснило грудь, будто удушье – а на самом деле горящая огнем радость. Нужно ее только выпустить, отдать Луциану, у него своей мало... Зато у меня много! Тело точно скрутило жгутом, и Мариан прильнул к спине любовника, со стоном обхватил руками и ногами – бери! И, чувствуя, как раскрывается под ним Луциан, принимая дар, слушая зачастившие удары сердца под ладонью, жалел лишь об одном: что не может он, как «барашек», что лишь на краткий миг доступна ему отдача. Он бы для Луциана не жалел никогда и ничего! Ласк точно не пожалеет, все, что сможет, отдаст – вот раскроет сжатые полушария, прильнет жадным ртом и сорвет печать...

– Я захлебнусь... захлебнусь тобой, в тебе, – шептал ему после Луциан, а глаза были шальные, счастливые и растерянные. Сам привстал на ложе, целовал долго, трогая губами лицо и горло; Мариан лишь всматривался в исказившиеся черты. Насладившись, повернул любовника спиной к себе, тот привстал – уже растянутый, готовый – позволил заполнить себя и сам начал двигаться. Мариан придерживал его за талию, входя глубже, но после потерялся в рваном ритме, раскинул руки – его трясло, и волосы надо лбом стали мокрыми.

– Держи меня, держи, – потребовал любовник и вцепился в его запястья, прильнул спиной, запрокидывая голову. Мариан сжал руки кольцом, надавил на бедра, вслушался в стон полного соития, не желая отпускать, прижался лицом к встрепанным прядям на затылке. И удерживая так, целовал напряженные плечи, легкий светлый пушок на шее ... Отчего-то он только сейчас заметил этот серебристый мягкий пух на незагорелой коже, и нежность, глубоко сидящая в нем, только для одного человека созданная нежность, обрадовалась, точно подарку. Но пришлось отпустить, отодвинуться – хотя Луциан, впитывая ласку, обвис в его руках – и закончить древний танец несколькими движениями. А потом принять еще один дар свой сбывшейся мечты – белые капли на впалом твердом животе, кои Мариан, уложив Луциана на спину, стирал губами.

Поцеловал колено, вкладывая в жест просьбу простить – за все сразу простить. За дурь, за ссору с Ристаном, за будущие неприятности и выходки... уж Луциан не пропустит любой проступок! И за главную свою вину – что не встретились они раньше, пока не было вот этих черточек под карими глазами...

– Имя твоего друга переводится как «Доброе достижение» – это минийское наречие, язык первых поселенцев из Остерика, кои осели в Риер-Де после неудавшихся завоеваний, – Луциан вытер полотном лицо, заглянул строго в глаза: – Если хочешь Эвника живым увидеть, наберись терпения и не зли Данета.

– А пусть он меня не злит, – буркнул Мариан и тут же согнулся от весьма чувствительного подзатыльника. Засмеялся, вновь прижимаясь щекой ко влажному животу. – Не стану, не стану! Пусть только твой Ристан сложа руки не сидит. Времени нет!

Луциан не ответил. Только погладил по волосам и оттолкнул легко, вставая. В свой Сенат собрался, не иначе, а у Мариана собственных дел навалом – его ждали дотошные коммы. Коммы ждали, город ждал освобождения, и только лето не желало ждать – летело на крыльях страха и зноя.  Все быстрей и быстрей. 

Площадь Согласия

Вителлий что-то заподозрил, но разве могло быть иначе? Луциан не собирался позволить усыпить свои тревоги ласковому сиянию синих глаз и тому преувеличенно любезному жесту, коим принцепс пригласил его садиться. Каст последнее время взирал на него, точно кот –  на рыбу, значит, ждал чего-то или, скорее, хотел что-то выведать. Данета предупреждали, что рыжую лисицу не спрячешь среди овец и пастушьих собак, а если пронюхал Каст, пронюхает и Домециан. Раньше Луциан просто отмахнулся бы от подозрений, позволив событиям идти своим чередом, но Мариан… научил его дерзости? Или просто впервые не было безразлично, чем закончится безумная затея?

– Как жаль, что ты не застал стратега Антония, – принцепс кивнул ему стриженой увенчанной золотым обручем головой, – весьма познавательная беседа. Если хорошие новости не поступят до конца месяца урожая, мы проиграем войну.

– Проиграем столицу, хотел ты сказать? Отец городов – еще не вся империя, – пожал плечами Луциан и, чтобы не смотреть Касту в глаза, отвернулся к окну. Желтые листья стелились по мрамору подоконника, желтизна испятнала и серо-голубое небо. Осень. Тот самый месяц урожая, когда гонец Феликса будет ждать Данета Ристана в городишке Мунихия. Будет ждать и не дождется, потому что Данет Ристан застрял в Риер-Де. Носится по городу в грязных обносках, ночует на постоялых дворах и ничего не желает слушать. Луциан с трудом верил в замысел остера, боялся его и даже в подробности не желал вникать, но… одержимость Данета, одержимость Мариана стали его собственными. Плебей Раэл хотел выручить друга, вольноотпущенник – удавить Юния, а аристократ Валер хотел, чтобы все скорее закончилось и оба безумца остались живы. Просто дело зашло слишком далеко. Отступать давно некуда, и эти двое не сдадутся.

– Мой кабинет завален свитками, – пропел Вителлий и выпрямился в кресле. Принцепс весьма плохо скрывал, насколько он обеспокоен положением; нарочитая гладкость речи выдавала его с потрохами. – Император желает знать, куда делся Данет. Командиры приграничных отрядов – я имею в виду тех, кто сохранил верность присяге, – желают знать, что им делать, когда легионы Друза нападут на Лонгу. Зять Мелины ждет ответа на вопрос,  кому продать свою любовницу. Даже мой распроклятый кузен требует с меня отчета!

Весьма удачно, сейчас он собьет Вителлия с опасного направления разговора! Два дня назад Луциан получил письмо от Иллария Каста – первое за шесть лет. Он прочел короткий свиток так, как читают письма к себе настоящему от себя прежнего. Столько лет потрачено впустую! Данет говорил, будто мерзость, живущая в городе, что приходит к людям ночами и караулит в каждом переулке, изуродовала его, превратила жизнь в угасание, но Луциан знал – это неправда. Пустоты не было в Кадмии, Этрике, Маронии и Иср-Басте – провинциях, где Луциан Валер убил свою молодость в угоду никому не нужному закону, а потом закопал ее в яму страха и равнодушия. Пустоты не было и в Лонге, где все жили так, как хотели, и лишь он один не мог ни прогнать Гермию со своего ложа, ни отвесить Илларию затрещину за подозрение в предательстве, ни даже выслушать, что несет мальчишка-варвар, проклинавший имперские Ка-Инсаар. Пустоты не было в тех землях, но Луциан Валер нес ее в себе. Он думал об этом, читая письмо протектора Предречной, а потом рассказал о своих мыслях Мариану. Это было опасно – встречаться часто, но свиток с печатью Каста – достаточный повод, чтобы повидать своего найденыша… Они сидели в траве, прямо у дороги – крупные осенние звезды глядели в спину, ветерок забирался под одежду, заставляя зябко ежиться, – и не могли наговориться.

Мариан Раэл, Рини –  блеск отточенного клинка в глазах под спутанными вьющимися прядями, уверенность и сила юности в каждом слове и движении, горячая, настоящая, отчаянная страсть –  как же ты мне нужен, и как же быстро ты исчезнешь. Весна не ждет осени, птицы умолкают с первыми холодами – вечные, неизменные истины. Но пока  ты рядом,  все время мое, наше! Мальчик обнимал его колени и слушал об Илларии, о Лонге, о странном капризе изменника, сломавшего вековой порядок принесения Жертв. «В империи такого никогда не будет, – угрюмо буркнул Мариан, едва рассказ закончился. –  Здесь живут звери, разве не знаешь? Твой остерийский дружок говорит, будто в зверье людей превращает Пустота, но мне кажется, она поселилась здесь, потому что нашла дом по себе, понимаешь? И ты правильно сделал, что бросил предателя Каста…» Луциан рассмеялся, не выдержав: «Мой милый, это Каст меня бросил, а я попросту сбежал от войны. И не зови его предателем, сие попросту смешно, младенческий лепет! Играешь в большие игры, учись играть серьезно. Просто теперь я начал понимать Иллария Каста, много же потребовалось времени… так глупо!» Найденыш вспыхнул мгновенно,  как всегда. И, как всегда, Луциан готов был намеренно сердить его, чтобы еще раз увидеть, как сдвинутся тонкие угольно-черные брови, и почувствовать яростный вихрь… «Верно, для таких, как ты, младенческий лепет и игры! Потому и пришла Пустота, неужели не видишь? Вы загубили империю четырех морей! Загубили, не отрицай! Предательством, сделками с врагом! Мой отец получил рану в бок в лесах Заречной и умер от нее –  как собака, почти на соломе! И таких сотни, тысячи! Они воевали, умирали, калечились, а вы пировали на их костях… гребли риры ковшами, разве не так?» Луциан растрепал и без того лохматую, давно не стриженую челку и улыбнулся степному пожару: «Давай договоримся так, Мариан…  Вернемся к нашему разговору лет через… десять. Если тебе удастся жить и сражаться, не замарав себя сделками с врагом и отступничеством от тех, кого принято звать своими,  я признаю себя неправым. А пока, с такими речами, отчего ты не записался добровольцем в легионы Друза? Знаменитый стратег жаждет сокрушить изменников, не понимая, что таких, как Илларий, по всей империи набралось порядочно, и, не дай Инсаар, они все окажутся настолько удачливыми». «Не могу тебя слушать!» – Мариан отвернулся и сопел сердито, а горечь царапала горло. Вот так он и потеряет свою весну – очень быстро мальчик отправится доказывать бредовые теории, быть может, еще и докажет… «Что же ты не выдашь Данета Юнию, а, Мариан? Домециан защищает законного императора и, если ты явишься к нему с разоблачением, глядишь, отвалит, хм, ковш риров». Ответом ему был легкий толчок в плечо, и звезды опрокинулись на землю. «Циа, ты меня просто дразнишь», – шептал мальчик между поцелуями – жадными, томительно нежными. Ты никогда еще не целовался в траве, Луциан Валер, и понадобилась целая жизнь, никчемная и скучная, чтобы понять, как это может быть хорошо.

– Илларий написал мне. – Замечательно: севший на любимого конька Вителлий споткнулся на полуслове. Даже жаль, очередное проклятье кузену вышло отменно витиеватым. – Имей в виду, я мог бы и не выдавать тебе сведения, полученные частным порядком, но коль скоро мы делаем одно дело…

– И драпать тоже будем вместе, –  принцепс озадаченно поправил венец – до сих пор не отвыкнет разыгрывать шута! – и поскреб в затылке, –  а драпать придется, если этой осенью Феликс не сумеет разбить Друза. Что пишет Илларий? Он угрожал тебе так же, как и Сенату?

Хм, весьма вежливый и осторожный намек Иллария его кузен называет угрозой? В сущности, личное письмо самому Луциану и оглашенный в Сенате свиток отличались друг от друга лишь сущим пустяком… но этот пустяк менял так много. Протектор Предречной недвусмысленно дал отцам-сенаторам понять, что любая попытка пересечь границу его владений будет отражена, и просил подтвердить – ни верный императору Феликсу Сенат, ни сам император не причастны к набегам на земли Лонги. «Что я должен отвечать ему, –  громогласно вопил Вителлий, –  когда враги наши нагло попирают закон?!»  Втихомолку же принцепс радовался тому, что свое послание его кузен отправил ему и главам фракций, перешедшим на сторону Везунчика, а отнюдь не дяде. Впрочем, Илларий ясно пояснил выбор стороны: он якобы не знал, к кому еще обращаться, коль скоро император Кладий серьезно болен, а префект Гай Виниций слишком низкого ранга, чтобы с ним можно было вести какие-либо переговоры. Теперь плоды стратегии Феликса и Данета вполне созрели – каким бы тяжелым не было положение Корина и его сторонников, им удалось удержать власть… легитимную власть, так говорят законоведы. Домециан же за все лето не придумал ничего лучшего, как запугать верных Кладию сенаторов, возвеличивая тех, кто исправно ссужал деньгами оборону мостов. Юний заявлял, будто Сенат возглавляет лично император Кладий, но тот почти не выходил из своих покоев в Летнем дворце, а его любовник всюду таскал за собой Виниция и Вестариана… Денег и солдат вполне хватало, чтобы обеспечить сторонникам Корина кошмарную осень и вынудить их всех «драпать», по милому выражению Каста. Денег-то хватало, но вот желание с ними расставаться могло и иссякнуть.

– Кроме известного тебе, Илларий сообщил, что им и его союзником подписано соглашение с остерийским архонтом Стратоном Митидиадом. Событие сие состоялось в городе Мирас, а письмо было отправлено из деревни, что в десяти днях пути от реки Лонга. Илларий направляется в Трефолу и…

– Помирились? Ах ты ж, козлиное семя! – Все, он дал Вителлию наживку, глядишь, тот перестанет следить за ним и займется братом. –  Ну и что они теперь будут делать? У союза двенадцать легионов!.. И где, спрашивается, этот рыжий проходимец?!

– Илларий пишет, будто к зиме союз доведет численность армии до пятнадцати легионов, это около ста тысяч человек.  

Все умеют считать, верно? Одна из армий Друза стояла на стыке двух мятежных провинций, Лонги и Кадмии, другая во главе с ним самим пыталась загнать Феликса в ловушку на равнинах Тринолиты, а третья засела на мостах в столице. Только вот если Данет прав, и Юний давно действует на свой страх и риск, положение может измениться в любой момент. Пока что Друз и Феликс донимали друг друга мелкими стычками и ждали. Чего ждал Везунчик было ясно: известий из Лонги; ведь при согласии карвиров можно будет зажать Друза в клещи.  А чего ждал сам Онлий? Данет полагал: приезда Аврелия Парки. Но консулы и преторы провинций ждать не желали и один за другим выбирали сторону, на коей станут драться в этой войне. В Сенате уже имелось шесть открытых заявлений о готовности немедля принести присягу императору Корину, еще два консула прислали тайные депеши. В последнюю встречу Луциан пытался вывести Данета на откровенный разговор об исходе войны ривов против ривов и добился лишь повторения любимого присловья Феликса: «Все в нашей воле».

– Мы должны дать всем нашим сторонникам неоспоримые доказательства силы, –  принцепс буравил его взглядом, в коем не было ни грана смеха, –  но в Тринолите Феликсу придется тяжело.  А как, скажи на милость, мы удержим столицу, если Юний прикажет Виницию перейти в наступление на мостах? У стратега Глабра большие сомнения на этот счет… Мать-Природа держит победу у себя на коленях, и она еще не решила, кому отдать предпочтение.

– Каких же доказательств милости Заступницы ты ждешь, Вителлий? 

Чудес не бывает – либо Данету удастся его затея, либо… еще день, два или декада, и он станет умолять вольноотпущенника бросить врага и мальчиков со «скотного двора» на произвол судьбы и нестись в Лонгу.

– Смерти Юния, –  медленно проговорил Вителлий и одним движением сорвал венец с головы, –  смерти Кладия. Не знаю чего! Мы задыхаемся здесь в ожидании неизвестности!.. Одних речей Квинта Иварийского и обороны мостов мало для победы. Иногда мне хочется сделать что-нибудь, неважно что, лишь бы вырваться отсюда… Я попросту боюсь, Луциан.

– Мы все боимся, –  Луциан встал, поправив складки тоги. Пустой разговор! Такие беседы стали для них привычными за последний месяц, когда принцепсу стало ясно, что Данет Ристан пропал между Риер-Де и границей Предречной. –  И я верю лишь в одно лекарство от страха: рукотворные чудеса.

«И в одержимость Данета и Мариана», –  добавил он про себя; а Каст бросил со смешком:

– Это намек? Ты что-то пытаешься мне сказать, Луциан? – принцепс покачал головой. –  Ты слишком спокоен, а значит осведомлен…

– Мне известно столько же, быть может, и меньше. 

В письме Иллария была такая откровенная радость и такая жажда свернуть врагам шеи, что он готов был делиться ею даже с бывшим любовником, коего числил предателем. Просто мелкий штришок, не отмеченный в заявлении сенаторам, но уверенность передалась и Луциану – и позволила отсрочить немного тяжелый разговор с Данетом. Неужели город придется бросить?..

– Меньше? – Каст встал, подошел к нему вплотную и прошептал: –  Тебе известно, куда делся Ристан, не правда ль? Если ты можешь с ним связаться, передай ему мои проклятья. Без поддержки город попадет в руки Юния!

Луциан отстранился, улыбнулся с привычным вежливым равнодушием:

– Ты ошибаешься, мне неизвестно ровно ничего. А спокойствие мое объясняется просто: мне нечего терять, Вителлий.

Когда дверь в кабинет принцепса Риер-Де захлопнулась, глупая фраза, кою он так часто повторял вслух и про себя, еще звучала в ушах и колола иглой страха. Нечего терять?! Все верно, нечего… кроме своей весны. 

****

– Великий, ты открыл мне глаза! – какой-то юноша в дорогом плаще из тонкой материи едва ль не отрывал поэта от земли, а кругом ждали своей очереди жаждущие пожать руку Квинту Легию. – Я не знал, как разрешить противоречие: варварам не дано ни мыслить, ни чувствовать, но мы, ривы, сполна наделены этими дарами. Для чего волочь дикарей до нашего уровня? Теперь я понял! Сильный не нуждается в унижении и без того ничтожных, и посему дать варварам некоторые права – наша священная обязанность! Так мы показываем лишь величие собственного духа…

Квинт хмуро взирал на поклонника своего таланта из-под седеющих кудрей, таких густых, что их не удерживал серебряный ораторский венок. Мариан просил почитать ему новую поэму Квинта… хватит ли у них времени? Каждая встреча может стать последней! Нельзя думать так – накличешь беду, но Луциану Валеру не двадцать лет… Сопровождающий аристократа раб вдруг прижался грудью к его спине. Толкнули? В эдакой давке затолкают насмерть и не заметят. Отстранив раба, Луциан позвал громко:

– Квинт! Мне нужно поговорить с тобой о важном. 

Кольцо почитателей, собирающееся вокруг поэта после каждой речи, было столь плотным, что пытаться продраться сквозь него значит рисковать одеждой. Впрочем, кто-то заметил сенаторскую тогу, и толпа раздалась в стороны, а восторженный глупец продолжал наседать на Квинта:

– «Луна и Солнце» повторяет мои мысли, не правда ль, Великий? Тьма ночи рассеивается под напором лучей просвещения. Такова доля и долг ривов – нести свет иным народам…

Прежде, чем Квинт сумел прорваться в образовавшуюся брешь, какой-то высокий мужчина, должно быть, военный, прервал юношу и заявил густым басом:

– Неси свет наложнику в своей спальне, юноша, и послушай старших! Мне не по нутру служить вместе с варварами, но воюют некоторые из них отменно, и пусть лучше они воюют за нас, чем против. Квинт Легий, ты говоришь верные вещи: те из нас, кто, подобно Илларию Касту, признал дикарей за равных, многое выиграли. Мой брат служит в Лонге, я скрывал это семь лет…

– Лучше бы скрывал и дальше! – выкрикнул низенький плосколицый человек с двумя завитками на запястье. –  Я не подам тебе руки впредь, Торин! Гордые ривы, посмотрите, что делается и куда толкает нас император Корин, да будет удача к нему благосклонна! Вчера мой собственный вольноотпущенник заявил мне, будто намерен избираться в магистрат, виданное ль это дело?! Бывший раб будет отдавать ривам приказы!.. Неслыханно…

– Хочешь продолжить свои пылкие воззвания в тюрьме Трех Бдящих? – рыкнул военный в ответ. – От бывших рабов есть большая польза. Кто, как не Ристан, остановил грабежи во время переворота? И не твою ль хитрую рожу, Повеций, я видел в приемной Домециана каждое утро? Тогда ты не стеснялся лизать пятки вольноотпущеннику! Переживешь и теперь…

Не став далее вникать в усилившийся спор, Луциан взял Квинта под руку и повлек в прохладу портика, а два охранника-раба пошли следом. В такой толпе опасно – недаром Антоний и Кассий вечно твердят о запрете на большие сборища. Для речей Квинта Легия делалось исключение – для того Данет и позвал поэта в столицу: голос создателя «Риер Амориет» завораживал людей, и каждое слово становилось золотым.

– Ты только послушай, благородный, какую они несут чушь, –  вздохнул Квинт, едва толпа осталась позади, –  гордые ривы мигом превращают любое место в Форум:  все та же глупость и мелкие завистливые склоки.

– Из вороха глупостей иной раз куется железо свершений, –  усмехнулся Луциан, с тревогой вглядываясь в лицо поэта, –  просто ты устал…

– Мне хочется бежать отсюда без оглядки! 

Данет назвал Квинта тем чудным словом –  «аммо» – и говорил, будто тем, кто поит всех прочих своей силой, в Риер-Де тяжелей всего: город высасывает из них жизнь куда быстрее. Мариан же был уверен, что в столице аммо почти нет, они погибают в юности или бегут в иные края, иначе Домециан просто ходил бы по улицам и хватал чужую силу… так можно делать в Лонге или других землях, куда не добралась Пустота. Во время кощунственной войны с Инсаар – правда до сих пор не укладывалась у Луциана в голове! – аммо лечили иссушенных нелюдями. Садились рядом и отдавали тепло – так рассказал полукровка-комм Велизар, бывший свидетелем тех странных событий… Теперь поверить оказалось гораздо легче – ныне Луциан знал, на что способна Любовь. Илларий не пожелал отдать чудовищам брата человека, коего полюбил… пусть тот сто тысяч раз варвар и не имеет ни разума, ни сердца! Племяннику императора, тому, в чьих жилах текла кровь первых вождей ривов, было наплевать на подобные мелочи, как сейчас самому Луциану безразлично, где Данет иль Мариан впервые взглянули на мир… в доме трусливого остерийского купца или грязных трущобах… какая разница? Рядом с ними он перестал ждать смерти, будто избавления!

– Прости мою слабость, –  Квинт провел рукой по бледному лицу, –  что ты хотел сказать? Прости, Луциан, я неважно чувствую себя… так было всегда после речей, а сейчас еще хуже… не понимаю отчего.

Аристократ промолчал, просто крепче стиснул пальцы на локте поэта. Воздух дрожал в жарком мареве, что вскоре сменится дождями, и гудела толпа, точно огромный смерч. Смерч… он не мог видеть Пустоту, так пояснил ему Мариан, но она здесь, здесь повсюду, оттого так плохо, оттого людей душит бессильная ярость. Луциан хотел обсудить с Квинтом письмо Иллария, проверить, возможно ль будет отправить поэта в Лонгу с посольством… ведь Данет не откажется от своей затеи! Будет сидеть в городе, пока не добьется победы или не погибнет. Либо архонтом, либо пеплом! Квид верпе опортет? – надрывался знакомый мерзкий голосок в его голове – зачем драться с призраками, когда на кону собственная шкура?!

– Мы поговорим позже. –  Квинту худо, вон как руки дрожат. –  Мой раб проводит тебя… – договорить Луциан не успел. Высоко завыла труба: сигнал нападения! «Противник в городе»… ради того, чтобы никогда не услышать, как трубы возвестят о вторжении в кольцо древних стен варварских полчищ, Феликс затеял войну ривов друг с другом. Только вот объясни это тем, кто сейчас мечется по площади, кто умрет сегодня на мостах… Очередная попытка прощупать крепость обороны или сегодня Юний победит?

Отступив глубже в прохладу портика, аристократ и поэт следили за тем, как летусы и стражники префекта Кассия наводняют площадь, только что заполненную восторженными слушателями. Второй сигнал захлебнулся где-то над головами – горнист стоял на крыше на одной из башен нового Сената, и грозно пела медь в его руках. 

Нижний город

Они походили на ровесников. Черные и рыжие пряди, одинаково грязные и слипшиеся, присыпанные пылью, переплелись, когда Данет, чуть толкнув Мариана плечом, тоже склонился над клочком пергамента. Два уличных мальчишки, никогда не покидавшие трущоб… забавно! Улыбнувшись своему стремлению найти что-то –  если уж не хорошее, то по крайней мере веселое – в ночном путешествии по городу, где на каждом перекрестке торчал разъезд стражи, Луциан присел рядом на бревно. Впрочем, в Нижнем стражи почти не было – в глухих вонючих переулках и пустырях заправляли «майоры».

– Меня выследили, –  остер поднял лицо – грязные разводы на лбу, синяк на скуле, –  очевидно уже несколько дней назад, а сегодня решили напасть.

– А я тебя предупреждал, –  угрюмо буркнул Мариан, –  кто-то навел их на тебя, когда мы сунулись на Веселую площадь. Должно быть, ты уже показывал там свои прелести, а, Ристан? Лучше б я пошел один… Мерв, держи выше факел, я ничего не вижу!

Свет отгонял ночную тьму, а Луцану казалось, будто темень заползла к нему внутрь. Губы немели от явственного ощущения удушья – это все страх. Коммы полукругом, неслышно плещет Тай внизу, и узкая тропинка ведет наверх – к пристаням, куда причаливают лишь торговцы незаконным товаром. А звезд почти не видно – в сердце Риер-Де Пустота пожирает даже небо.

– Ты однажды едва не проворонил нашу приманку, –  в голосе Данета была веселая злость, –  что касается моих прелестей, то, вероятно, ты это от зависти, Раэл? У тебя самого нет ровно ничего стоящего, кроме упрямства, – и, откинувшись на заведенные за спину руки, остер с наслаждением пропел: – упрямства ослицы, кою осел загнал в угол, а она отказывается задирать хвост.

– Прекратите, –  устало вмешался Луциан, прежде чем Мариан ответил предсказуемой дерзостью, –  вы надоели мне безмерно!.. Быть может, это меня выследили и…

Наверху громко затрещал гравий, и комм Мерв перебил его:

– Лучше зайти под навес, сенар. Свет факелов далеко виден.

– Так потушите их, –  лениво откликнулся Данет, –  кто виноват, что этот неуч читает по складам?

Мариан лишь фыркнул и спрятал свиток в пояс. Потом осторожно дотронулся до руки Луциана:

– Нет, мы сами ошиблись где-то, –  быть может, мальчик прав. Луциан встречался с этими…  обалдуями, как их назвать иначе?..  раз пять или шесть за все время поисков «скотного двора» и даже не всегда ведал, где их тайные убежища, но кто знает?.. Факел с шипением ткнулся в воду – тьма сдавила кольцо. Ничего, сейчас глаза привыкнут.  Но невольной дрожи удержать не удалось, а Мариан заметил. И сказал резко:

– Мерв, зажги плошку и прикрой плащом. Ты же еще свитки принес, Луциан? 

Аристократ кивнул и снял суму с плеча. Поставил на бревно рядом с Данетом и, подождав, пока вспыхнет слабый огонек, тут же спрятанный под растянутым плащом комма, произнес:

– Здесь два письма Феликса, военные сводки и письмо Иллария в Сенат.

Все это просто безумие! Данет должен ехать в Лонгу, ехать немедленно! Но пока в городе сидит святотатец, что своим преступлением питает Пустоту, призывая месть богов, Данет не уедет, и Феликс напрасно будет ждать ответа. Какой-то злой чародей навел на всех них морок, приковав к обреченному на гибель нагромождению камней… Луциан потер висок ладонью, не решаясь отнять вторую – горячие пальцы Мариана спасали от обступивших пугал.

– Кто и где вас нашел, и как удалось уйти?

– Эта рыжая бестия сам не спит и другим не дает, вот и удалось вовремя заметить, –  хмыкнул мальчик. –  Мы ночевали неподалеку от Веселой площади – боялись оставить Постумия без присмотра, и перед третьей стражей дверь нашей конуры попросту выбили… Удирали через окно, а потом пришлось побегать.

– Бегаешь ты хорошо, верно, – мурлыкнул Данет и, вытащив босые ноги из воды, принялся натягивать сапоги.

– Благодари Инсаар, что я знал, куда бежать! – хохотнул Мариан. – Ты б сдох без меня в тех закоулках…

– Вы что же, вдвоем сидели в той конуре? – улыбнулся Луциан, представив себе, на что была похожа такая ночевка. –  Как только ничего не откусили друг другу, славьтесь,  Неутомимые!

Он давно перестал бояться, что его друг и его любовник схватятся насмерть, хотя их перебранки заходили порой весьма далеко, но с тех пор, как Амалу и Каи выследили Бо-Фортуната, Данет будто помешался. Бывший комм консула Кадмии, а ныне верный «пес» Домециана, каждое утро прогуливался по Веселой площади и кривым, тесным улочкам Нижнего города. Рано или поздно он должен клюнуть на приманку… Мариан считал, что «сестрица Льют» следует за «псом», вот только так хорошо прячется, что выследить безумца невозможно, а Бо не таился.

– Что на мостах, Циа? – Данет поднялся на ноги – короткая плебейская туника, высокие сапоги, темная накидка на голове, из-под которой свисают спутанные волосы… Это тот самый человек, коего от Теплого моря до Холодного считают образцом красоты и изящества? Любовник двух императоров, ловкий пройдоха, удачливый купец, живое воплощение Любви, бывший раб… Данет Ристан. Человек среди себе подобных –  и единственный на свете, не похожий ни на кого больше… Сердцевину упругой силы, отчаянной жажды жизни и победы, Луциан видел всегда, под всеми масками и личинами, видел и тянулся к ней, как умирающий от жажды тянется к источнику. А теперь маски сорваны, правда стояла перед ним обнаженная, без прикрас. Потому он и доверил Данету Мариана, свою запоздалую сумасшедшую весну, – этой силе и правде можно доверить что угодно.

– Сегодняшнюю вылазку удалось отбить, но Антоний и Кассий полны тревоги, –  сейчас он расскажет то, о чем они говорили с Вителлием: если положение не переменится, долго город не удержать. Расскажет, потому что от нынешнего Данета ничего невозможно скрыть, как невозможно и повлиять на его решения.

– Ты не станешь читать письма императора? – Мариан тоже поднялся и теперь глядел на своего врага из-под не менее всклоченных прядей;  вот только Луциан поклялся бы, что, несмотря на вечные перепалки, эти двое не бросят друг друга.

– Не стану. Нет, –  Данет смотрел на сумку со свитками так, точно не слишком понимал, отчего он должен читать письма своего возлюбленного и господина. Что произошло между ним и Феликсом? Луциан не задавал вопросов: Данет не ответит, как сам аристократ не мог бы сказать, что связало его с Марианом Раэлом и что грозит разорвать эту связь.–  Не сейчас.

– Ну, тогда сиди и карауль свою подлость! – Мариан деликатностью не страдал, определенно! – На месте Везунчика я б при встрече просто повесил бы тебя, и все… и дай нам пять минут наедине.

Знакомо закружилась голова – две бешеные твари вновь вцепились один в другого, но прежде чем Луциан успел сказать хоть что-нибудь, на пристани вновь зашелестел гравий. Мерв потушил плошку, и аристократ скорее почувствовал, чем увидел, как ладони тянутся к оружию. А потом в тишине раздался свист.

– Это Мали, –  хрипло шепнул Данет, – все хорошо!

Все просто замечательно, конечно! Они загонят меня на погребальный костер куда раньше положенного, обреченно думал Луциан, глядя, как Ристан здоровается с командиром своих коммов. Амалу поклонился ему, коротко кивнул Мариану и сказал негромко:

– Постумия только что схватили;  Гаронн и Каи следят за этими скотами, –  в голосе кадмийца была такая ненависть, что казалось, будто ночь пропиталась ею, –  идем сейчас, сенар? 

Предместья Риер-Де

Братец Эвник простит свою сестричку Льют? Сейчас сестрица накормит глупенького маленького мальчика, потом умоет его, расчешет непослушные кудряшки. Сочная белая курятина с ореховым соусом скоро будет готова. Эвнику нравится, когда сестрица готовит курочек, всегда хвалит… Эвник не такой, как другие, он жалел сестричку, потому что Эвник послушный сын, а мама велела им заботиться друг о друге. А теперь они совсем одни на белом свете, кто позаботится о них? Они должны сами! Потому сейчас сестрица дожарит курочку, зальет ее соусом, а после достанет из пояса крошечный узелок. Там отличное зелье. Льют купила его в прошлом году у абильских мудрецов и проверила почти сразу – удачный случай подвернулся! Один из охранников хотел предать их, но Льют не зевала, и когда тот однажды пил наркис на кухне, подлила зелье в кувшин. Охранник унес кувшин в свою комнатенку, а Льют бегала к двери и подслушивала. Предатель не стонал, не кричал – просто заснул и не проснулся. Превосходное зелье! Эвнику не будет больно.

Она избавится от этого мерзкого места, уже скоро! И они с Эвником уедут к маме. Тут так холодно, все время было холодно, сколько дров в очаг не подбрасывай! Снаружи благоухало лето, а они мерзли, и даже садик Льют погиб – высох весь, цветы стали темными, шершавыми… Она так плакала, целый день плакала, а Эвник жалел ее. Велел сесть рядом, гладил по волосам, и было тепло, она перестала рыдать от этого тепла, а он заплетал ей косичку. Расчесывал прядки собственными пальцами – она же, дурочка, всегда забывает гребень! – и целовал в макушку. Потом они говорили о маме, об отце. Эвник сказал ей, что Льют больше никогда не отдадут в храм, не забудут у злых людей. Они будут жить вместе, и он поможет ей разбить новый цветник, лучше прежнего,  будут вместе ухаживать за ним, поливать…  От холода у нее руки стали, точно крючья! Не может развязать узелок.  А огонь в жаровне горит, и курочка уже готова… вот так, соуса не должно быть много… прежде чем снять противень с огня, она приготовит зелье. Можно ли смешать порошок абильцев с тьяком? Не вызовет ли это боль, судороги?.. Льют не позволит своему братцу мучиться!.. Эвник должен выпить то, что она даст ему, и заснуть, а потом они уедут к маме. Она не может просто ударить Эвника ножом – сестра не должна так поступать с братом! Не должна лить родную кровь, потому – зелье. Все быстро кончится, они будут свободны, не станут мерзнуть и бояться. Так… половину маленькой ложечки – чтобы уж наверняка; тому охраннику хватило и трети. И в воду. Как странно растворяется порошок, будто б не яд, а диковинная приправа, Льют таких никогда не видела… Можно ль добавить тьяк? Эвник охотно пьет воду с тьяком, давно уже, и много. Она старалась приносить каждый день, чтобы братец не боялся, и не злился, и не пытался убежать. А потом Эвник стал просить ее сам, чтобы она принесла тьяк, и она приносила, и они сидели обнявшись всю ночь,  и ей было так хорошо, так спокойно. Эвник любит ее! А она – его, ведь как иначе?.. Все быстро кончится, и они уедут из поганого города Риер-Де... Да-да-да!.. Противень такой тяжелый, но курочка готова, ее надо остудить и покормить Эвника… Ай! Больно, мамочка, больно! Заступница, как же ей больно! Волдырь на ладошке, и кухня вся залита соусом, и курочка на полу, будто вырванные внутренности. Больно… Почему все так, ну почему?! Она же так старалась, все делала хорошо, обо всех заботилась и угождала! За что они с ней так?! Больно!

– Льют! Что у тебя тут за грохот? – здоровенная, жирная тварь – Амрос. Не сбежал еще, значит, не закончил. –  Чего ты возишься?! Быстрее давай, мы уезжаем.

– Уезжайте, –  надо перевязать обожженную руку, иначе он не удержит поводья. И прибрать тут в кухне, мама будет недовольна дочерью-грязнулей. –  Не ждите меня. Я сам.

Жирная крыса убралась – еще бы! Торопится ноги унести – все они предатели; а Льют выполнит в точности все, что приказал хозяин. Нет, забыл еще чего-то…

–  Льют, тут это… –  Амрос, стоя в дверях кухни, вытирал кинжал – на чистом полотне, кое она своими руками стирала и отбеливала, появлялись красные, гадкие полосы, –  а как быть с Бо и теми, кто с ним?

–  Они скоро вернутся. Если приведут мальчишку, убейте его тут же и уходите, –  Льют сделал ошибку: отправил Бо с двумя охранниками на рассвете за тем парнишкой, коего приметил вчера утром на Веселой площади. Парнишка торговал сластями вразнос и ночевал в одной дыре – худенький такой, коленки острые, не больше пятнадцати с виду. Льют, когда смотрел на него, еще подумал: да прошел ли этот худышка первый обряд? Правда, Юний говорил ему, будто Инсаар не придут карать за нарушение закона. «Подумай сам, я отбираю у Неутомимых добычу уже много лет, а им чхать! Неужто им будет нужен какой-то там девственник?» Но Льют не мог переступить еще и через это… девственника трогать запрещено! Так его учили. Но худой русоволосый парнишка с Веселой девственником уже не был,  стоило лишь приглядеться. Льют и пригляделся – как всегда, из крытых носилок – все, кто видит эти носилки, решат, будто там сидит пожилая матрона. Приехала на площадь покупать тесьму и ткани… на Веселой есть хороший товар, да в сто крат дешевле, чем на рынке Августы или где еще в Среднем… умные женщины ездят на Веселую, вот и Льют – умная женщина. Он велел охранникам пронести его мимо парнишки, приказал остановить лектику на миг и вслушался как следует. Точно – не обманулся! От парня шло тепло, совсем мало, но оно было!.. Носилки стояли, парень нахваливал свои сласти прохожим…  Остренькое личико, глазки такие, что не спутаешь – у него есть сокровище! – так им и лучатся… и задница крепкая, хоть и худая, взгляд нахальный, призывный – какой там девственник… Он нашел парнишку вчера днем. Откуда ему было знать, что ночью Юний вызовет его и прикажет… прикажет... Неправда, Льют всегда знал:  когда-нибудь такой час придет. Слишком уж было хорошо служить Юнию, чтобы счастье длилось долго.

Она не может так бросить кухню, надо прибраться, вымыть полы, посуду… никому не нужна жена, у которой в кухне грязь! Муж от нее уйдет, отыщет себе другую, помоложе и ласковей. А ведь она так старается! Льют завяжет руку, чтобы не болела, приберется тут, возьмет кувшин и пойдет к Эвнику. Братец пожалеет ее обожженную ладошку, поцелует… ох, какое тяжелое ведро с водой, а за дверьми, в холодной казарме, уже перестали кричать. Значит, все закончилось. Эвника охранники не найдут. Льют не дура, она сразу поняла, что тут будет, когда пришлось объявить приказ хозяина. Она сказала всем, что Эвник принадлежит ей и она никому больше не даст его убить. Дескать, поганец так измучил ее, что должен подольше пострадать… они послушались, им было не до Эвника. А теперь жирные крысы до него не доберутся! Сестрица спрятала мальчишку в кладовой и даже рот заткнула, чтоб не закричал случайно. Зачем она это сделала? Зачем?! Лучше б толстый Амрос перерезал ее братцу горло!.. Как… как она сможет сама?!

Вода, кругом грязная вода, и руки болят, и искалеченные бедра ноют… но кухня станет блестеть чистотой –  вот она еще раз прополощет тряпку... Хозяин тоже ошибся, он сам так сказал.  «Всего ждал от подлой рыжей суки, но не такого! Ристан остался в городе, прячется. Не верю, будто Феликс позволил ему; Корину нужен союз с Лонгой, а не моя смерть. А Ристану так важна моя смерть, что он своего любовничка ослушался и выследил меня, нас выследил, понимаешь? Понимаешь, что нужно делать?» Льют спросил лишь: «Всех? тогда дай мне людей…»  Но Юний велел убить только мальчишек, а охранников распустить, указав им место сбора.  «Я не уступлю рыжей твари;  он сможет вкусить победу лишь в Доме теней, с вырванным горлом ему не больно-то будет радостно…»  – Юний говорил тяжело и медленно, и тускло блестели нити золота в сплошной седине волос…  Все и так шло хуже некуда: хозяин разругался со стратегом по имени Онлий Друз – тот решил посадить на трон капризного мальчишку Аврелия. Богачи все глупцы –  Льют всегда это знал! – жестокие глупцы. Он бы не доверил этому Аврелию и птичника! Если человек сам не знает, что ему нужно, и не может простить детских обид, он не достоин императорского венца. Аврелий мог бы уже полгода править Риер-Де, согласись он на предложение Юния, когда тот протянул ему руку. А теперь пусть они все перегрызутся –  так говорил хозяин. «Не пройдет и нескольких месяцев, как Аврелий сожрет Друза, или наоборот, а кромешная дура Мелина заверещит, как ощипанная индейка, стоит ей понять, что за сыночек у нее подрос. А потом наступит черед Феликса и Ристана, ибо остер не знает, что такое верность, и не умеет быть благодарным. Получив власть, он предаст Корина – сие будет моя месть, пусть я уже не увижу…» – «А что будешь делать ты сам, хозяин?»  –  Льют даже посмел вцепиться в сильную ладонь, заглядывал в глаза и не видел ничего, кроме усталости. «Что буду делать? –  Юний засмеялся. –  Сдохну, защищая моего дурачка Кло, больше ничего не остается. Я не стану спасать свою шкуру: мне некуда бежать и в случае поражения не для чего будет жить». Льют старался понять, очень старался! Жизнь,  она ведь… просто в солнечном дне, в цветах, в открытой ласковой улыбке… как можно не хотеть жить, если ты еще не стар и здоров?  «Я – точно иссушенный пьяницей бурдюк, – улыбнулся хозяин. – Сила уходит, ее не собрать, не заполнить, а бездна, проклятая яма победила… Но я не собираюсь сдаваться, и когда Ристан вкусит императорских милостей сполна, тут-то и наступит час расплаты, пусть тело мое к тому времени сгрызут черви».

– А ты иди, – хозяин толкнул его в плечо, – иди и сделай, что приказано, – Юний повернулся уходить; а Льют всхлипнул, не удержавшись; и тогда златоволосый человек остановился: – Каждый делает, что может, я… мы не забивались в нору и не тряслись от страха. Иди, спрячься получше и жди весточки от меня, а если... услышишь иное, трать мои деньги, будто свои. Не попадись им и живи!

Льют хотел упасть на колени и целовать руки Юнию, но тот не позволил и ушел. В старых легендах говорилось, будто злые духи, приспешники Инсаар, могли видеть будущее – Льют, глядя в спину единственному человеку на всей земле, коего заботил калека-процед, точно сам обернулся духом зла. И видел, все видел. Сказанное Юнием сбудется!..  А что если… через пару лет наняться работать к Ристану на кухню? Мыть его блюда, котлы, резать овощи к столу, разделывать мясо? Ведь все забудется, рыжая сучка в беспечности победителя не заметит ничего и сдохнет в корчах! Льют поклялся себе, что так и сделает – даже храмовая шлюха не забывает добра! –  и вернулся в сырые казармы выполнять последний приказ.

Льют аккуратно расстелил влажную тряпку на пороге. Как он раньше не подумал? В один кувшин он налил абильского зелья, а в другом разведет тьяк. И даст Эвнику запить. А Бо с новым парнишкой пусть убираются куда подальше, он не станет их ждать. Нужно спешить, а Бо все поймет сам, прибьет мальчишку и сбежит… как Ристан мог выследить убежище и как вообще догадался?.. Гадина не мог знать, кто-то ему сказал, но кто?.. Кроме чернявого – некому! Только ему одному удалось выбраться отсюда. Вот сейчас Льют скажет Эвнику: благодари своего дружка, ты так на него рассчитывал! И умрешь  из-за него… но Эвник не умрет, он просто уснет, а потом они уедут к маме.

Подошвы сандалий липли к камню. Свиньи эдакие! Не могут все делать чисто – сколько крови, ох, сколько же!.. Один из мальчишек лежал прямо поперек прохода: видно, пытался сбежать, и его ударили сзади. Льют поставил кувшины, присел на корточки и долго смотрел в светлые, широко раскрытые глаза, а потом его затрясло. Он так не хотел, не хотел! Будь его воля, Льют бы всех выпустил –  сестрица их любила, кормила, вытирала носы… всех их любила! Коса, Иззи Большого, Луни, Калика, Хороса… Он знал их настоящие имена, ведь сам выбирал, находил на улицах и в подворотнях. Он помнил идущее от них тепло, живое, такое юное… они так хотели жить! А теперь лежат, раскинув руки, вывернув худые, мальчишеские шеи… Он плакал и трясся и пересчитывал их – снова и снова. Юний велел – всех, и потому Льют считал. Восемнадцать. Эвник – девятнадцатый, а новый парнишка должен был стать двадцатым. Все правильно. А Ристан за это заплатит – рано или поздно. 

****

Эвник лежал там же, где Льют его оставил ночью. Наверное, и не шевельнулся с тех пор – рыжий с весны стал таким. Когда его не трогали, просто лежал, не двигаясь, и все приказы выполнял покорно, молча, лишь бы тьяк ему давали. А Юний перестал брать его месяца два назад, потому что сокровище пропало. Льют же предупреждал! Нельзя было так часто, так много забирать, сокровище уйдет и не вернется. Льют знал, что не вернется, но Юнию сказал иначе. Обещал, что если дать Эвнику отдохнуть, он поправится. Потому хозяин оставил Эвнику жизнь.

–  Смотри, что сестрица принесла тебе! – Рыжий не двинулся, и Льюту стало жутко – вдруг мальчик задохнулся из-за кляпа во рту?! Он рванул теплое плечо и с руганью, с плачем, стал развязывать узлы. –  Эвник, ну посмотри на меня, а? Ну пожалуйста!.. Это твоя сестрица Льют, посмотри!..

Как жаль, что она не покормит своего братца в последний раз, как жаль! Рыжий застонал, шевельнул связанными руками, и Льют для верности похлопал его по щекам, потом одернул задравшуюся мятую тунику. Невольно коснулся горячей гладкой кожи на бедрах и погладил сильнее… Эвнику никогда больше не будет хорошо ни с мужчиной, ни с женщиной – уж Льют-то знал, как бывает, когда сокровище уходит. Но мама вылечит Эвника! Да! Они сейчас уедут, вот пусть только выпьет…

– На вот, пей, –  вначале вода с тьяком, и не перепутать бы. Мальчик ловил прохладную струю пересохшими губами – ему было безразлично, что он пьет, как давно было безразлично все на свете.

–  Льют?.. Кто там так кричал? – значит, Эвник не спал и слышал? Льют подсунул руку под затылок, приподнял и поил, глядя как подрагивают темные ресницы. А потом Эвник слабыми пальцами коснулся его руки, и Льют не выдержал. Уткнулся в лохматую рыжую макушку и замер так. Податливое тело шевельнулось, и показалось даже, будто теплая волна вернулась… но нет! Просто Эвник жалел его: жалел, любил, обнимал – как только мог связанными руками.

–  Никто не кричал, тебе приснилось, –  кажется, в кухне еще есть яблоки, он принесет! – Хочешь яблочко? Сестрица достанет.

–  Нет. Посиди со мной просто… до конца, хорошо? Ты же убить меня пришел, я знаю. Льют? Льют! Почему так темно? – Эвник шептал ему на ухо, задевая губами кожу.

–  Я не могу до конца, не могу! Мне нужно бежать! – Все сука Ристан, и он сейчас скажет, но зачем, Заступница, зачем?! Льют прижался крепче, обнял поперек впалого живота – Эвник страшно исхудал, как бы Льют не старался кормить его получше, – и выдохнул: –

 Это моя вина! Я ошибся, притащил сюда того чернявого. У бешеных тварей тоже есть сокровище, просто они отдают его, лишь когда сами желают. Чернявый радовался чему-то, и я спутал! А теперь они нас нашли… Это твой разлюбезный Мариан их сюда приведет, понял? И потому…ты рад, Эвник?

– Мариан обо мне забыл. Все забыли, –  расширенные от тьяка, блестящие лихорадкой глаза смотрели на него, и в них больше не было сияния. –  Льют, не тяни, а? Я тебе горло подставлю, так удобнее… режь. Я тебя не виню, никого не… давай быстрее.

Эвник откинул голову назад, а чуть подрагивающие ладони по-прежнему гладили и гладили пальцы Льюта. Он и сам не понял, как кувшинчик с зельем абильцев оказался у него в руке и отчего беленая стенка окрасилась пятнами, а на пол, на него самого и на рыжего полетели обломки глины. Сестрица любит своего брата, вот! И они еще свидятся…

– Сюда скоро придут. Я завяжу тебе рот,  вдруг первым придет Бо и услышит тебя, – он влил Эвнику еще немного воды с тьяком и взялся за отброшенный в сторону кляп. – Лежи и молчи! Лежи тихо, братец, так велит тебе сестра.

Мальчик смотрел на него так, будто не понимал. Ну и пусть, больше ничего не сделаешь – только бежать. Жить, как приказал Юний. Бессильная крыса не может биться с бездной, но один бой он выиграл. Льют поцеловал влажный лоб – высоко, прямо под пахнущими медом и летом прядками:

– Прощай.

Эвник прикрыл глаза, отвернулся. 

****

Он видел этих людей, видел так ясно, словно те стояли у него на ладони, хотя их разделяло уже четверть риера. Высокие, смуглые… кадмийцы. Конечно, Ристан привел своих коммов! Льют сжал серые бока лошади, жалея, что не было времени подтянуть стремена повыше. Лошадь у него хорошая, понесет быстро – он может посмотреть еще немного. Бо опоздал… Сейчас кадмийцы найдут Эвника, найдут живым. Один из варваров подошел к воротам казармы, взялся за кольцо… проклятые, они потопчут все цветы, которые еще не погибли! И заберут у нее кухоньку, а она так старалась сделать ее уютней!

Льют ниже опустил плотную накидку и пригнулся в седле. Отсюда до Южной дороги всего-то три риера. Он успеет.

****

– Сенар, здесь все мертвы. Мы проверили: восемнадцать человек, – Амалу с отвращением разглядывал высокий каменный свод большого зала, буро-зеленые потеки на стенах. Юний выкопал себе нору в дерьме и плесени…

– Отлично. Следите, чтобы ни один волос не упал с тех двоих, – Данет кивком показал на двор, где на желтеющей, вытоптанной траве лежали два тюка мало походившие на людей – кадмийцы перестарались с веревками. – В таком положении довольно легко предпочесть кинжал участи святотатцев.

– Дрались они храбро, могут себя порешить, – согласился комм. – Жаль, главаря схватить не удалось. Да и безумца-процеда упустили. Что теперь, сенар?

Данет не ответил. «Жаль, упустили…» Он слишком о многом жалел и слишком много упустил, вот что! А теперь победа была так близка, что дрожь, сродни охватывающей человека на ложе страсти, сотрясала с головы до ног – жаркие волны опаляли лицо, а ладони покалывало. Остер с силой сжал крошащийся камень подоконника и еще пристальней всмотрелся в далекие крыши предместий за высоким забором, старые амбары во дворе, большую бочку с водой… Он запретил себе думать об изломанных юных телах за своей спиной, о том, что творили с этими мальчишками, как запретил думать о Доно. Старое правило собственного изобретения: не оглядывайся назад и не загадывай наперед, иначе сойдешь с ума! Есть только здесь и сейчас – не больше, но и не меньше.

Взрыв знакомых ругательств где-то в бесконечных переходах казармы заставил поморщиться. Ну что ж, еще чуть-чуть –  и пути Данета Ристана и Мариана Раэла разойдутся навсегда. Он и минуты лишней не станет терпеть наглеца, впитавшего все недостатки своего народа и места рождения! Подобных скотов Данет ненавидел еще в Тринолите – бессильной ненавистью раба. Как бы он не гнул спину, как бы не портил глаза над хозяйскими счетами, а приказчики из вольных плебеев всегда имели преимущества, да к тому же оставались безнаказанными! Раэл был точной копией их всех – зажравшийся безграмотный хам, только и всего.

– Амалу, вы осмотрели все амбары? А купальню и нужник? Осмотрите! – да как смеет эта бестолочь отдавать приказы его людям? Воистину – безграничная наглость! К тому же, что тут еще искать?

Раэл влетел в зал,  точно ядро баллисты, руки в крови, рожа чем-то измазана, на тунике –

 словно злые духи пир устроили. От сознания того, что сам он выглядит не лучше, ярость забарабанила в виски с удвоенной силой, и Данет в который раз поразился сам себе. Без Раэла не стоять ему здесь, предвкушая падение врага. Но даже под пыткой остер бы не смог объяснить, отчего ненавидит этого высокого, сильного парня, принесшего ему победу… Неужели Луциан прав: лишь сходство внутренней сути вызывает желание схватиться насмерть? Он проверит потом – на Илларии Касте и его союзнике… ну, если останется жив и доберется до Лонги.

– Вот же сука! – кажется, мальчишка кого-то пнул: хруст ломающихся костей слышен и у окна. Интересно, кого, если в зале одни трупы? – Так и сдох, как жил, – хозяйским псом!

– Оставь тело в покое, – изо всех сил стараясь говорить ровнее, попросил Данет, нимало, впрочем, не надеясь на успех просьбы, – все в этом доме – доказательства святотатства, нужно, чтобы трупы смогли опознать…

– Тебе б только до своего Сената добраться и послушать, как тебя прославлять станут! – взгляд бешеных серых глаз действовал на Данета, как удар хлыстом, тут же хотелось ударить в ответ. А несносный мальчишка вновь – но уже не так сильно! – пнул распростертое на камнях тело Бо-Фортуната, и выплюнул со злобой: – Этот «пес» точно знал, где искать,  или Льют… а теперь что?! Где мне найти?.. Ну чего уставился, Ристан? Ты своего добился, а я нет! Вали давай в свой Сенат…

– И что ты потерял, любезный? – неужели этот дурак воображает, что ему плевать?! Плевать на замученных здесь детей? Коих пичкали отравой, чтобы после те покорно отдавали свои тела во власть ублюдков, отбирали у них те крохи светлого и чистого, чем еще держится этот проклятый город! Неужели Раэл не понимает, что стоит лишь дать себе волю, и творившееся здесь встанет перед ним так, будто б его самого закармливали наром, заламывали руки и ставили на колени?! Дурак раз за разом называет его шлюхой, так мог бы знать, что никто шлюхой не рождается… Спокойно, спокойно!.. Луциану дорого «чудо», свалившееся ему под ноги на обледенелой дороге, потому нельзя подойти  и воткнуть в глотку кинжал, чтобы скотина заткнулся. Луциану, коего ничто не заставляло ввязаться в сие безумное дело и наравне с ними рисковать жизнью! Кроме того, Раэл понадобится ему живым, и очень скоро… а олух продолжал метаться по залу, переворачивая трупы.

– Послушай ты, плебейское отродье! – этого сына ослицы только ответным рычанием и проймешь, человеческих слов он не понимает. – Нам нужно спешить, иначе муки и смерть этих мальчиков будут напрасны и останутся неотомщенными, ровно как и наши усилия. Ты слышишь меня? Потому сейчас мы едем ко мне в особняк и…

– Я никуда отсюда не поеду, – наглая тварь саданул кулаком по рассохшемуся деревянному косяку. – Амалу, помоги мне еще раз обыскать амбары, и записи нужно посмотреть… может, эти суки продали его, а?..

Данет глубоко вздохнул. Временами им удавалось начать понимать друг друга – комм Велизар принял их за друзей, и в ту ночь они и впрямь были точно братья, скованные общей тайной и общей бедой, с коей предстояло сразиться. И Мариан не бросил его на том постоялом дворе, куда вломились наемники Юния, – без помощи Раэла заблудиться в кривых переулках Нижнего проще некуда. Больше двух месяцев они жили, будто преследуемая охотниками дичь, и даже спали обнявшись, спасаясь от ночного холода… смешно! На шелковых простынях в собственной спальне он думал трижды, прежде чем ответить на объятия человека, коего чувствовал, как кровь в жилах, а однажды в глухой темени и вони какого-то сеновала потянулся к теплой спине ненавистного плебея. А тот хмыкнул ему в волосы: «Замерз, рыжий?» – и укрыл своим плащом, чтобы после прижать к себе… Когда теряешь все, жизнь становится такой простой! Но теперь придется вновь влезть в хомут и тащить свою ношу.

– Быть может, ты поведаешь мне о своем затруднении, Мариан,  – как можно ласковее пропел Данет, – чтобы я знал, какой блажью на сей раз полна твоя голова. И позволь тебе заметить, что мы счастливо отделались: наша приманка вполне жив и получит свою награду.

Мальчишка буркнул что-то, потом ринулся к окну, отпихнул Данета в сторону и просто-напросто сиганул через подоконник – прямо во двор. Коммы сработали отменно – ну, учитывая обстоятельства, – и хотя Бо-Фортуната пришлось прикончить, два пойманных живьем «пса» – более чем достаточно для обвинения в святотатстве. Аммо Постумия кадмийцы благополучно отбили возле самого «скотного двора»… Какого рожна надо Раэлу?.. Конечно, будь их действия идеальными, Юний не смог бы отследить поиски, и все аммо остались бы живы, но ничто и никогда не получается так, как ты задумал, всегда есть подвох… Что делает этот олух? Раэл оттолкнул охранявшего пойманных Гаронна, рывком перевернул пленного на спину, сорвал повязку с расквашенного кулаками кадмийцев лица, потом оседлал «пса» и выхватил кинжал. Славьтесь, духи песка!

–  Остановись! – прыгнуть с высоты в семьдесят астов было не так-то легко, но Данет справился. «Пес» вытаращенными по-рачьи глазами пялился на Раэла, а Гаронн уже вцепился в локоть парня, не давая опустить нож.

–  Не бойтесь, эту мразь я не убью. Отпусти, Гаронн, –  только крайнее отчаянье порождает подобную ярость, когда под мертвым спокойствием раскаленная лава только и ждет мига освобождения. Сделав комму знак не мешать, Данет предупредил на всякий случай:

– Прирежешь его – сам станешь следующим!

А Луциана все ж таки можно понять: наглая бестолочь хорош собой и, должно быть, силен на ложе – такое заметно сразу… к тому же, чудо чудное, но с Циа мальчишка обращался, точно с принцепсом. Любит? Всем в это мире повезло встретить… нечто не похожее на ложь и пустоту одиночества вдвоем,  всем, кроме их обожаемой фламма аморе!.. А ну прекрати! Глядя, как Мариан режет путы на руках и ногах «пса», Данет думал устало: сколько ему еще удастся не помнить о Доно? Он даже письма Феликса не стал читать, потому что боялся вновь начать скулить, точно поротая шавка… и поползти к ногам  – а он не поползет! Больше никогда.

– Ну что, сука, узнаешь меня? – Наемник по кличке, кажется, Булло, смотрел на Раэла, как на спустившегося с небес Жестокого; а тот, придавив грудь «пса», вновь поднял кинжал: –  Или ты мне расскажешь, куда вы дели Эвника, или я воткну тебе в зад вот это лезвие, уяснил? Эвник, помнишь такого, иль тебе поведать, как вы любили драть его?

Где мальчишка научился так угрожать? Едва ль Луциан знал все о своем любовнике, скорее всего, Мариан до того, как его схватили люди Юния, промышлял не только кражей незаконных товаров – уж слишком ловок с оружием и слишком легко слетают с губ угрозы. «Пес» мычал пересохшим разбитым ртом. Он ни на миг не сомневался, что парень выполнит свою угрозу, впрочем, Данет не сомневался также. Эвник, должно быть, один из аммо…

– Гаронн, подними-ка ему ноги, –  остер бы с удовольствием позволил отыметь охранника кинжалом, если б сей «любовный порыв» не прикончил того: «пес» умрет от потери крови. Но отчего б не подыграть Мариану? Глядишь, тот и угомонится, услышав, что неизвестного Эвника – красивое, доброе имя, остерийский все же куда богаче языка ривов! – прикончили сто лет назад.

– Вчера Эвник был жив, клянусь! – почуяв холод железа у своих яиц, заверещал охранник, а Мариан не стал ждать – чуть нажав, толкнул лезвие дальше, брызнула кровь, и вопль резанул по ушам.

– Аааа! Тварь ты такая! Мы б могли тебя убить!.. Убери нож, убери! Я ничего не знаю!

– Думай лучше! Не то в Дом теней пойдешь без своего козлиного отростка и со вскрытой задницей! – кадмиец, поддерживая игру, еще выше вздернул колени «пса»; тот захлебнулся криком, и Данет отвернулся. Как раз вовремя, чтобы увидеть жест подошедшего к окну Амалу.

– Помолчи, Булло! – рявкнул Гаронн.–  Ты смотри, какой нежный! Драть тебя еще и не начинали… Сенар, кажется, они нашли что-то. Проверить?

****

За прытью Раэла Данету было не поспеть, и потому, влетев в дом вслед за надоевшим ему хуже кровавой лихорадки хамом, остер едва не свалился на пороге. Выругав про себя кадмийцев, зачем-то уложивших очередного мертвеца прямо под ноги, Данет отошел в глубину зала, старательно переступая через трупы. Не смотреть! Он не будет приглядываться, кого там сейчас трясет за плечи Мариан, не желая смириться с неизбежным. Коммы принесли мертвого на грязно-желтой тряпке, уложили на пол, а Раэл хлопнулся перед трупом на колени и трясет его, трясет… даже после смерти несчастный не найдет покоя.

– Эвник! Эвник! Это же я, видишь?! Нашел тебя, как обещал… Эвник!..

Значит, тот самый… Не смотреть! Не слушать! Иначе жгут сорвется с привязи, и наделаешь глупостей, а гадюка еще жива, еще шипит и кусает, и раздавить будет совсем не просто. Первым делом – убедить Каста, Кассия и Глабра в необходимости переговоров, заставить отправить посольство; потом убедить Кладия. Ночь Наказания вот-вот повторится, повелитель! Повторится, ибо возлюбленный твой, господин мой Юний, совершил немыслимое, и все мы умрем, если не докажем Неутомимым желание наше покарать святотатца…

– Эвник, –  уже шепотом; и следом тихий стон. Туест дост!.. Чтобы все они сдохли в муках!.. Чтоб им никогда света не видеть!.. Сила, кою он даже не подозревал в себе, рванула его с места, и, свалившись на колени около Мариана, Данет подхватил обмякшее тело с другой стороны – теплое, живое… Темные круги вокруг глаз, обметанные коркой губы, медные, давно не стриженые пряди… рыжего мальчика привезли сюда и превратили в раба, в подстилку, в забаву!

– Это тот, кого ты искал? – жгут словно стянул ему внутренности в комок, и тот давил, мешая говорить и дышать. Илгу умеют делиться силой, а вот он увечен и в этом… Мариан поднял кривящееся злобой лицо, вытер глаза ладонью и кивнул.

– Я опоздал, да? – жалобно, по-мальчишески. – Мы опоздали.

– Нет. –  Никто из коммов не понимает в медицине, а этот трущобный выкормыш, рыдающий рядом,  и подавно. –  Если внутри ничего не повредили и не били по голове, вполне может выжить.

– Но они его искалечили. Чуешь, Ристан? – Раэл приподнял болтающегося у него на руках мальчишку, прижался лицом к едва прикрытой ветхой рубахой груди. –  Ничего! Пустышка…

– Прекрати его трясти! Не дай Инсаар, кости сломаны… И вот что, пойди проверь, чем они поили аммо. Ну, нар, тьяк или что-то еще – надо будет  давать первое время, пока в себя не придет…

– Зачем травить продолжать? – а этот спесивый дурень умеет быть ласковым: широкая, сильная ладонь гладила и гладила рыжего Эвника по волосам, по лицу. «Доброе достижение»… Что принесет всем нам этот день – свободу или гибель?

– Затем, что отвыкание от опьяняющего зелья крайне болезненно. Ступай же!

Тот послушался – чуть ли не впервые сделал что-то, не огрызнувшись, и, вскочив на ноги, помчался куда-то в глубину галерей, а Данет кивком приказал подложить под голову найденного мальчика свернутый плащ. Что даст беглый осмотр, старания вспомнить то, чему его учили в храме Возлюбленного Лоера? Нужно искать медикуса, и быстро! Сломанных костей у Эвника не наблюдалось, просто крайнее истощение, экзостио…[77] будто б его тут не кормили… конечно же, он просто не мог есть, тебе ль не знать, что делает зелье с людьми! Осторожно приподняв чем-то залитую тунику, Данет осмотрел мальчика внизу…  не забыть приказать после нагреть воду и как следует вымыть руки – «псы» могли заразить всех аммо дурной болезнью… анус был раскрыт и кровоточил – насиловали совсем недавно, что ж… Эвник коротко вскрикнул вдруг и попытался оттолкнуть его руку – на запястьях остер увидел шрамы, кои останутся на всю жизнь. Кандалы. Ты навсегда запомнишь Юния Домециана, рыжий мальчик Эвник, но я постараюсь, чтобы Юний Домециан пред последним вздохом вспомнил о тебе.

– Тише, тише. – Темный, пустой взгляд стал осмысленным,  видно, осматривая, он сделал Эвнику больно, и боль привела того в чувство. –  Тебя отвезут к лекарю, а потом домой. У тебя ведь есть дом, родные? Эвник?

Мальчик прикрыл лицо ладонью, потом вновь вгляделся пристально сухими, прищуренными глазами. Зашептал сорвано: «Фламма аморе»;  и Данету захотелось завыть.

– Да, это я, огненная любовь. А знаешь ли, Эвник, что я благоволю ко всем рыжим? – улыбаться было невыносимо трудно, но остер улыбался. –  Ты непременно поправишься.

Быстрые шаги за спиной, и Мариан плюхнулся рядом. Сунул ему под нос какую-то глиняную черепушку.

– Вот! Кажется, это тьяк. Нашел на полу в той кладовке, кто-то разбил кувшин, –  рывком Раэл склонился над аммо. – Очнулся?!

– Рини! – рыжему было тяжело говорить, но он старался. – Ты привел Любовь?.. Прости… Я тебя плохо вижу… а Зенон? Зенон придет? Это он меня нашел, да?

Данет поднялся, оглядел сырые стены последний раз. Здесь выставят охрану… твой Зенон не придет, мальчик. И помилуй тебя Мать-Природа  –  не простить и не перестать любить разом!

Мариан стоял на коленях и молчал, а в смоляных прядях на затылке Данет вдруг заметил серебристую полоску. Храбрые, глупые мальчики… а некоторые так никогда и не умнеют и не взрослеют, стоит посмотреть в зеркало –  и увидишь такого.

– Амалу, нужно сделать носилки. И пошли к Луциану гонца. Мне требуется, чтобы наш дорогой принцепс, префект Кассий и главы фракций уже ждали меня в Сенате. Пусть прикажет явиться… именем императора Феликса. 

Вителлиев мост

Император Аврелий Лорка велел заложить этот мост в память о своем возлюбленном, стратеге Гае Вителлии,  и истратил на возведение больше трех миллионов. Еще столько же стоила бронзовая, серебряная и золотая отделка арок и небольших домиков, разделявших мост. Удачно – теперь им всем есть где дождаться посланцев Кладия… Юношу, давшего свое имя мосту, император поставил командовать армией, когда тому стукнуло едва ль двадцать, а после красавца Гая убили на глазах повелителя. Аврелий был безутешен. Что ж, императорским возлюбленным обычно уготован короткий век. Данет погладил крутой завиток червонного золота, в сердцевине коего прятался хризолит, и отступил глубже в тень высокого портика. Ждать осталось недолго.

– Зеркало, –  коротко приказал он рабу, и щуплый перуниец сдвинул легкую занавесь, закрывающую полированное серебро, в сторону. Говорят, Аврелий Лорка в старости проводил на Вителлиевом мосту больше времени, чем в своем дворце,  и здесь до сих пор все устроено так, как любил император. Остер придирчиво всмотрелся в отражение в матовой светлой поверхности. Все должно быть продумано до мелочей, верно, но кто этот юноша в молочного цвета шелковой тунике с легкой вышивкой на рукавах и на груди, с гладко расчесанными густыми прядями, кои удерживались простым, тонким обручем? Данет Ристан не знал этого человека – и все-таки знал. Они свели знакомство в день отъезда Феликса или в одну из тех сумасшедших ночей, когда лишь низкое небо столицы служило крышей. Слишком чист взгляд для императорского любовника, слишком свежа кожа… все это обман, а правда скрыта от взора.

– Смотри, какой-нибудь суеверный болван примет тебя за призрак Гая Вителлия, –  Луциан встал за его спиной. Аристократ верен себе: чем хуже на душе, тем менее обременительной должна быть беседа! – Усопший стратег, судя по летописям, был зеленоглаз, как и ты, недаром здесь кругом хризолит.

– А я читал, будто император Аврелий считал воды Тая схожими с цветом глаз своего возлюбленного, – засмеялся Данет, –  ну, тогда вода реки еще имела какой-то цвет… Каст пока не возжелал скормить меня рыбам?

– Ну, думаю, не пройдет и ста лет, как принцепс простит тебе фальшивый отъезд и внезапное появление. Опасаться следует не тех, кто открыто желает тебе смерти, но тех, кто молчит, – рассеяно проговорил Валер, –  на твоем месте я бы думал о Юнии и Вестариане.

– О Юнии я думаю всегда, –  просто ответил остер, – а что касается Вестариана, то, как удалось прознать Кассию, именно некстати вспыхнувшая жадность аристократа и других, снабжавших деньгами оборону мостов, и подтолкнула наших врагов к переговорам. Время идет, Друз не спешит нанести удар, а риры тают, будто лед под солнцем… Циа, если я не вернусь из Летнего дворца, напиши Донателлу и… просто напиши: я обманул его оттого, что не мог иначе.

У входа в домик грохнуло что-то тяжелое, и ответить Валер не успел, но Данет и без того знал – тот сделает все, что будет в его силах. Блаженное чувство уверенности в тех, кто рядом, наполняло душу покоем, столь неуместным здесь, в этот час. Он всю жизнь прожил в страхе перед ударом, и видят Ненасытные, отразил их достаточно, но нельзя сделать то, что он задумал, без веры.

– Амалу! Как крепится распроклятая сбруя? – на Мариана Раэла чарующая красота моста и солнечного утра не произвели ровно никакого впечатления. Что ж, тем лучше! Парень не станет трепетать и перед Кладием. – Ножны слишком низко, вот что!

– Ножны тебе и не понадобятся, –  комм внес за парнем кожаный доспех с железными пластинами. Судя по сердитому виду Мали, облачение Раэла в привычную одежду кадмийских охранников подвергло терпение комма серьезным испытаниям. –  Прекрати скакать, точно блоха, я затяну ремни!

Мариан раскинул руки в стороны, чтобы Амалу мог закрепить доспех, а Данет невольно залюбовался. К мужчинам в штанах остер привык еще на родине, хватало варваров и в Тринолите. Однако такая одежда требует абсолютной стройности линий тела, жир, дряблость не скроешь под туго обтягивающей кожей.

– Ты просто рожден для штанов, Раэл, –  мурлыкнул Данет и, не сдержавшись, слегка коснулся локтя Луциана – посмотри! – впрочем, жест был лишним. Валер разглядывал молодого любовника из-под опущенных ресниц, и лишь подрагивающие губы да сжатая на расшитом поясе ладонь выдали волнение. –  Могу я попросить тебя повернуться к нам спиной?

– Ты себе коммов подбираешь, сравнивая задницы? – серые глаза впервые со вчерашнего дня заискрились озорством. Мальчишка тяжело перенес то, что они видели на «скотном дворе», как бы лишнего не натворил… Глядя только на Луциана, Раэл медленно повернулся и упер руки в бока. Оглянулся через плечо:

– Только уж прости, Ристан, изгибаться, будто танцовщик, я не умею! – и, засмеявшись совсем уж откровенно, парень выгнул спину – темная жесткая кожа натянулась на бедрах… Триумф! Хлопнув в ладоши, Данет подумал, что штаны на оборванце сидят даже лучше, чем на Мали: мускулы Раэла не были чрезмерно увеличены постоянными упражнениями. Закончив представление, Мариан выдернул у комма последний ремень, сам закрепил доспех на талии, буркнув без всякого перехода:

– Ты это, Ристан… спасибо за Эвника. Ни к чему его втягивать во всякое, моих показаний хватит. Я такой же «барашек»… жертва на святотатственном обряде.

Данет кивнул серьезно. Ему трудно было и самому себе объяснить решение не впутывать спасенного ими мальчишку в обвинительный процесс – четыре свидетеля лучше трех, но Эвник был сильно истощен, к тому же… ему всего лишь двадцать лет – вся жизнь впереди, а втяни его в процесс, и дальнейшее существование наполнится стыдом и позором. Мальчику и без того будет трудно забыть полтора года, проведенные в плену. Потому Эвника они отправили к Сколпису в Анраду под сильной охраной еще прежде, чем Данет привел на «скотный двор» верхушку верной Феликсу столицы. Никто не будет знать об издевательствах и насилии. Никто – кроме самого Эвника.

– И ты это, слышь… –  парень продолжал мяться, а Данет вдруг понял: за сутки Раэл ни разу не обозвал его подстилкой! – Не очень-то я верю в твою задумку, но я… не отступлю, понял? И если закопать златомордого не выйдет, выпьем его прямо там, где найдем. Больше случая может и не выпасть. Да на его месте я бы вообще на переговоры не пришел! Юний же знает про то, что мы его нору накрыли, и может знать про тебя. Ну, что ты бешеная тварь, и потому будет сторожиться…

– Но про тебя он не знает! – подмигнул Данет, хотя замечание было ценным. На обдумывание того, что Данет про себя называл «стратегией войны с миражами» ушло много времени, быть может, он всегда лишь об этом и думал… Только нечто, подобное взрыву в жерле вулкана, о коем рассказывали многочисленные летописи его родины, может уничтожить бездну. Серокожий признался, что не в силах совладать с Пустотой, значит ли это, что никто в одиночку не сделает сего? Не сделают и два илгу, объединившись с Неутомимым? Вывод напрашивался сам собой, но удастся ли расколоть огромную плиту равнодушия, уничтожить вечное правило «квид верпе опортет?» в сердцах и умах? Вот только если не удастся, город не спасет уже ничто.

– Давай еще раз попробуем, –  Мариан одернул тунику винного цвета, поправил доспех и встал рядом. Фыркнул весело, поймав пристальный взгляд Луциана. –  Быть может, штаны на мне и хорошо сидят, но натирают-то как!

– От неприятных ощущений в… есть отличное средство, –  Циа улыбался, но в светлых глазах был болезненный голод: Валер боялся больше не увидеть любовника, –  напомни мне… при случае! А теперь я пойду, пробуйте без меня. Идем, Амалу!

Оставшись вдвоем, они стали друг к другу спиной – не видя лиц, проще справится, ибо живое существо рядом теряет для тебя свою человеческую суть, и остается только сила – безграничная, как море. Нет, неверно! Сила Инсаар – вот что было безграничным; и ее не хватило… Едва почувствовав, как сжимает пространство чужая воронка, Данет выгнулся дугой, отпуская жгут на волю. Сотни игл кололи тело, грозя проткнуть насквозь, – так делал серокожий, и остается лишь надеяться, что в нужный час они сумеют повторить, усилив напор до предела. Мариан вдруг повернул его лицом к себе, железной хваткой сжав запястья, потом расправил ладонь и переплел их пальцы.

– Как же я тебя ненавижу, сволочь ты рыжая, –  шепот у самого горла звучал, будто львиный рык, а животе разбухал алый шар боли, и вот два сердца застучали в унисон. –  Слышь, Ристан… если б мы… ну, любовниками были, наверное, весь мост бы выпили, а?

Верно! Он и раньше об этом думал, с тех самых пор, как услышал рассказ Велизара: связь на ложе дарила Илларию Касту и Северу Астигату огромную мощь, потому они смогли победить Инсаар. Тайны мироздания зарыты так неглубоко, что лишь диву даешься, понимая, насколько люди слепы! Веками Быстроразящие отбирают у мужчин силу посредством соития, но лишь двое безумцев из Лонги смогли повторить… а вот теперь он сам и это плебейское отродье, что сейчас его просто размажет! Данет прикрыл глаза, отделяя себя от всего, что мешало ненависти: по-настоящему желать смерти Раэлу он не мог, а сила не терпит притворства. Либо ярость, либо страсть, либо то и другое разом, верно?..

– Если придется, я отдам свое тело тебе… кому угодно…

– Даже нелюдю? Ты говорил, придется его позвать. Не боишься?

– Нет! Нет… – вот! – он сломал защиту, заставив Мариана дернуться, застонать, и чувствовал его боль, точно свою. Мальчик, чего же мне бояться? Изнасилования и иссушения? Со мной уже проделывали подобное, впервые – мой любимый, просто я тогда не знал… так чем страшнее нелюдь? Страшна лишь Бездна! 

****

Они ждали, замерев у широченных мраморных перил, и крик дозорного, разорвавший жаркое марево, прозвучал как раз вовремя: «Едут!» И Данет обернулся – прощаться.

Принцепс Вителлий, что рвался лично пытать «псов» Юния и его самого, а заодно и Данета, теперь тебе придется решать, что делать с городом, ведь меня тут не будет. Стратег Антоний, первым высказавшийся за переговоры, знай: такой войны ты больше не увидишь. Префект Кассий, пусть кто посмеет не поверить словам честнейшего человека в империи, а Кассий видел «скотный двор». Квинт Легий, на твой голос и слово все мои надежды – Риер-Де должен тебя услышать!

Первым на мост въехал Гай Виниций – он так желал переговоров, могущих отсрочить прорыв обороны, что согласился быть заложником, пока Данет не вернется из дворца Львов. Опоры Вителлиева моста держались, по выражению охранявших его легионеров, «на ослином дерьме», и Виниций это знал, и все же правил конем так, будто его ничто не пугало. Ничего, сейчас вам всем придется испугаться, а если нет –  я умру.

– Мы готовы! – любовник Армиды, хм, Мартиас натянул поводья вороного. Юний постарался б не допустить переговоров, значит ли это, что власть его настолько слаба? – Господин Данет, мы готовы выслушать тебя!

Остер обернулся к своим коммам. Слева во второй паре – лицо закрыто кожаной маской, а сероглазые и среди кадмийцев встречаются, правда, редко… Мариан, будто подслушав, опустил ресницы, а Данет взял Кассия под руку и шагнул вперед. 

Дворец Львов

Здесь все осталось по-прежнему, изменился только он сам. Застыли на винного цвета плитах преторианцы, а терракотовые и бронзовые хищники колотили лапами осенний воздух за их спинами. Дорога в Дом теней, дорога в никуда… согнутый страхом и унижением мальчишка-раб, императорская подстилка, спрятавший в подушки лектики желтый огонек роталиса, – все они так далеки сейчас от него нынешнего. Будто бы Данет Ристан и не ездил по этим камням десять лет, не тащился навстречу единственному жребию, данному судьбой. Поднимаясь по ступеням в покои Кладия, Данет оглянулся. У силы, вначале разорвавшей его душу надвое, а потом вновь собравшей обломки, было имя, и он назовет это имя, закричит во все горло, но только после победы. Или в Доме теней. Огромные двери с золотыми Львами распахнулись перед ним – все, назад пути нет –  вот только он не собирался бежать, он собирался выиграть.

– Никто не кланяется в пояс и не преклоняет колен, –  прошипел Данет, не разжимая губ, –  никто, кроме меня.

Кассий быстро кивнул: он понял. Все, пришедшие ныне в императорский дворец, – подданные императора Феликса, но Данет Ристан – все еще вольноотпущенник императора Кладия. Тридцать шагов через огромный зал, по недоразумению названный Малым, золотисто-розовые плиты пола прыгнули к лицу. Когда Донателл победит, он не должен жить в этом дворце, а Сад Луны лучше вовсе сравнять с землей. К духам зла древнее великолепие гордых ривов, сами стены здесь пропитаны Пустотой!

– Негодный мальчишка! – утопающий в подушках тщедушный человечек тянул к нему руку, со знакомо скрюченными пальцами. Он боялся и ненавидел хэми, верно? Так было? – Долго же ты ко мне собирался! Что я говорил тебе, Юний?! Лишь мерзавец Корин удерживал нашу радость… Ты пришел просить прощения, Данет?

Немыслимо!.. И так предсказуемо. Сумасшествие Кладия Мартиаса зашло слишком далеко. Не поднимаясь с колен, Данет пролепетал, нарочито сдерживая голос:

– Господин мой и повелитель! Я и вообразить себе не мог, что ты согласишься выслушать ничтожного, место коего у ног твоих…

– Встань, Данет, и подойди ко мне. 

Остер едва ль не ползком добрался до императорского ложа, вцепился в протянутую костлявую длань. Как легко удаются такие игры, когда любое лживое слово не жжет, будто капля яда!

–  Ты знаешь, какое несчастье нас постигло?  – император понизил голос; а Данет наконец выпрямился. И встретил взгляд врага. Домециан стоял сразу за лежанкой Кладия, стоял и смотрел. Мать-Природа слепа в своем созидании, и потому чудовище так красиво… Знаешь ли ты, Юний, что ты мертв, мертв давно, ибо лучше годы положил к ногам безмозглой куколки, а она сейчас предает тебя? О, Юний знал все! Любовь императора дорого стоит, так ведь? Ты уже отдал самую высокую плату, заставив заплатить и мальчишек на «скотном дворе»! И потому ты сейчас так спокоен, чудовище! Это спокойствие отчаянья.

– Мы потеряли ребенка, –  пахнущие знакомыми притираниями морщинистые губы едва не касались его щеки, точно в дурном сне, но сон вот-вот закончится, –  а Юний сказал… сказал… будто ребенка никогда и не было! Как только посмел, негодник… был так непочтителен, груб… оговаривал тебя, моя радость! Но ведь ты всегда любил меня, скажи!

Бессмысленно задаваться вопросом, чувствует ли император, какой немыслимо плотной стала тишина в зале. Молчит глава рода Вестарианов, молчат сенаторы, жрецы и префекты. И в этой мертвой тишине на цыпочках уходит прошлое.

– Господин мой! – у него звенело в ушах, и кровь бросилась в лицо. –  Я люблю тебя, люблю город сей, что дал мне приют, и потому просил о переговорах.

– Твоя поездка в Лонгу сорвалась, и ты решил сдаться? – да, они рассчитали верно: Вестариану надоела игра в месть, а больше всего надоело тратить риры на оборону, потому он и взял сейчас слово.

– Сдаться, благородный? 

Сын совершенно не похож на отца, как только у столь величавого человека появился такой негодный отпрыск, как Камил?

– Я решил объявить кое о чем. Божественный, ты позволишь?..

Кладий не желал отпускать его руку, потому пришлось отнять ее медленно, со всей почтительностью. Отступив на несколько шагов, Данет сделал знак Мариану.

– Юноша сей хорошо знаком господину моему Юнию!

Кожаная маска жгла ладонь, будто день пролежала на солнце, а Раэла трясло, и дрожь оказалась заразной. И вот уже ненужная маска летит на пол, на плиты с хищно раззявленными пастями.

– Ты нарядил рива по-варварски, –  Вестариан передернул плечами, –  чего еще ждать от остера?

– Ждать обвинения в самом страшном преступлении, что известно народу нашему. Всем народам, населяющим землю! – Кассий, как всегда, вовремя! Префект выступил вперед  и, не обращая внимания на втянувшего голову в плечи Кладия, обернулся к сенаторам: –  Тот, кого вы осыпали милостями и подчинялись, будто богу, и впрямь возомнил себя божеством! Знайте, ривы, что Юний Домециан виновен, а юноша сей – свидетель и жертва его преступлений.

– Что? Данет, зачем ты привел этих людей? – Кладий пока не понимал; и остер, вновь взяв костлявую руку в свои, пропел вкрадчиво:

– Господин мой, да будет ведомо тебе, что делалось в твоей столице! – Куколка моргал непонимающие, но отчего молчит Юний?! – День за днем, год за годом возлюбленный твой устраивал нечестивые обряды, и другие святотатцы помогали ему в этом. Пусть слышит курия жрецов! Ка-Юний – так звучало посвящение на сборищах сих, и есть тому свидетели, и пойманы соучастники…

Данет каждый миг ждал смерти – Домециан не мог позволить ему продолжать, но тот молчал, лишь колыхались складки на черном с серебром одеянии.

– В Среднем и Нижнем, господин мой, преступление уже не тайна! Эдилы и префекты побывали там, где юные тела отдавались во власть чудовища, присвоившего себе невозможное право! Теперь узнают и в Верхнем! Все узнают!

– Прекрати нести чушь, подстилка! – Кладий ловил ртом воздух, но Вестариан не зевал. Тяжелая рука вздернула Данета вверх, но его ничто уже не могло остановить. Вестариан – пустышка! Жгут не дремал, и хватка разжалась.

– Инсаар убьют нас всех, слышите?! Повелитель мой, слышишь ты? Придут и убьют! За преступление одного нелюди наказывают всех! Так случилось пятьдесят лет назад – и повторится сейчас! Господин мой, вели привести сюда тех, кто помог Домециану вершить черное дело!

Раскаленное марево окутало его с ног до головы, и истошные вопли выходили легко и убедительней некуда. Ну, не молчи же ты, сука! Дай мне тебя раздавить!

– Я видел убитых по его приказу детей собственными глазами, – тяжелое лицо Кассия покраснело от гнева, –  и собственными ушами слышал признания сообщников. Я обращаюсь ко всем, кто не утратил еще чести: выслушайте свидетелей! И пусть святотатец ответит пред законом! Смерть нечестивому!

– Я не верю, нет!.. Дорогой мой, что же?!..

– Ка-Юний? Человек не может брать жертвы!

– Курия должна начать расследование! И зажечь очистительные огни, открыть все храмы! Господин Данет, мы должны открыть храм Трех Бдящих и молить о просветлении и прощении! Прикажи допустить нас туда!

– Все это наговор! Кого вы слушаете, ривы? Опомнитесь, иноземец всегда ненавидел Домециана!

– Он велел прикончить больше пятидесяти юношей, мы знаем, где тела! Все покажем! Смерть!

Крики оглушали Данета – как вой труб уничтожает тишину ночи, так потрясение и ярость уничтожали вековую ложь. В оглушительном гомоне он едва расслышал то, что хотел, и, услышав, метнулся вперед.

– Станешь врать, будто не помнишь меня, хозяин «баранов» и «псов»?

– Не стану.

Простой вопрос, простой ответ, но люди замолчали, точно огромная невидимая рука заткнула им глотки.

– Ты не отрицаешь своей вины? – Кассий обошел лежанку Кладия и встал прямо перед Юнием. Мариан осторожно скользнул за префектом – оборвыш уж точно не даст уйти тому, кого считает средоточием зла земного и небесного!

От Юния пахло усталостью и… правдой. Все так, как должно быть! Только крыса, будучи загнанной в капкан, визжит и изворачивается, а перед ними стоял волк, и он будет драться до конца.

– Не отрицаю намерений спасти императора.  А признание вины? Не дождетесь! – с той же язвительной, бесстрашной усмешкой Юний шел по жизни, ломая чужие судьбы, его собственную судьбу! – Я не вижу вины в том, чтобы вызвать на бой такого врага, коего не назовешь по имени! Город поражен гибельной болезнью, и вы, уважаемые, по шею утопаете в яме… но вы не видите ее, а я видел! А Инсаар забыли о нас, и не мудрено. Вы все просто сборище бессильных трусов! Не ждите их мести, вы нужны нелюдям не больше дерьма в нужнике!  – Домециан отстранил префекта, скользнул взглядом по Мариану и обошел императорскую лежанку: – Ловкий поганец, надо было тебя прикончить… Я не стану отвечать предателям. Кладий! Прежде чем примешь решение, подумай… я хранил тебе верность с того дня, как мы встретились впервые, и по сей миг.

Юний смотрел на своего любовника сверху вниз – ласково, с усмешкой. Он знал, что Кладий скажет сейчас, знал –  и просто ждал.

– Ты… ты… – Кладий пытался встать, но изнуренное болезнью тело не повиновалось ему, а по подбородку потекла слюна, - ты устраивал обряды? Зачем, во имя Матери-Природы?! Мой отец погиб в Ночь Наказания! Отец и два брата, разве ты не знал? Юний!.. Я остался сиротой… сколько там было крови потом!.. Они вернутся?! Сейчас придут за мной?!

– Не придут, быть может, – Кассий склонился над императором, скривил губы в отвращении, – если мы казним святотатца сами!

Светлые глазки Кладия остекленели от страха, а Данет придвинулся ближе. Уж он-то был обучен понимать желания повелителя без слов!

– Что прикажешь, господин мой? 

Казалось, император не издаст уже ни звука, и застыла тишина, а за большими светлыми окнами дворца, будто далекие раскаты грома, нарастал странный гул. Еще немного, и весь город будет знать, кто виновник его несчастий!

– Префекта претория!.. Требую префекта… Взять под стражу! – неужели на краю гибели ты все же начал править, император Мартиас? Что ж, куколка свое дело сделал!

Скрюченный палец еще упирался в грудь Юния, еще звенели доспехи подбежавшей стражи, а Данет уже уловил подвох. Домециан смотрел только на императора, потом медленно поднял руку к лицу:

– Знай, Кло, я делал это ради тебя.

Вспышка боли, и черно-серебряный вихрь перед глазами. Вой воронки оглушил Данета, размазал по полу… Мариан! Где этот несусветный дурень?! Почему они не смогли предусмотреть?.. Распахнутая в глубине зала дверь с треском хлопнула о стену, посыпалась какая-то труха… а голова идет кругом и мелькание тошнотворных пятен не остановить… Серокожий сказал: «Рядом с тобой илгу ти сет маар Саар, берегись! Он выпьет тебя!»  Амалу подхватил его на руки, и Данет захрипел в отчаяньи слабости:

– Где? Где эта тварь?!

Комм старался поднять его, но не хватало сил, должно быть, сейчас плохо всем, а кое-кто и в Дом теней отправился! Надо же было свалять такого дурака! Туест дост!..

– Он сбежал, сенар…

– А Мариан?

– За ним… – губы Амалу окрасились кровью, и кадмиец ткнулся Данету лицом в грудь. Мать-Природа Величайшая, как они остановят сбежавшее чудовище?

– Император! Император умирает!

Какое ему теперь дело до безмозглого хэми? И все же Данет встал, выпрямился с трудом – кадмийцы обступили его, благо, они оставались чуть подальше от убийственного удара Юния. Но и за их спинами остеру было все прекрасно видно: и как тщедушное тело последнего из династии Мартиасов скрутила судорога, и как пена пошла изо рта…

Кто-то в военной тунике распахнул окно, желая дать возможность умирающему вздохнуть, и тут же отшатнулся от створок – брошенный снизу булыжник едва не разбил человеку лоб.

Площадь Великих Побед

– Сегодня и отныне пусть каждый выберет: жить ему скотом иль сбросить ярмо! Отдавать на заклание своих сыновей или вырвать кнут у нечестивого пастуха! Отныне нам всем известно, чем держалось правление названного императором Кладием Мартиасом, да не позволите вы вновь обмануть себя! Жители столицы нашей, да будет ясен ваш разум, чисты помыслы и выбор тверд! Да сгинет новый Торквиниан, навлекший на нас проклятье и кару, и те, кто поддерживал его!

В разоренный особняк Ристана Квинта втащили волоком, а очнулся он на груде свернутых расшитых покрывал. В бреду перед ним мелькали лица –  гневные, растерянные, молящие – и, будто набат, гремели слова. Он и сам был потрясен, увидев вчерашним утром заброшенную казарму, в коей нечестивец творил свои обряды, послушав, что говорили схваченные сообщники и тот высокий парень по имени Мариан Раэл. Юнию и Кладию было мало загубленных в Лонге солдат, мало умиравших от голода на улицах Риер-Де –  умиравших, пока Домециан наживался на сделках с зерном! Кровопийцам было мало крови! Гнев и ужас владели Квинтом, и все же наброски речей, приготовленные для него Ристаном, казались поэту лживыми. Ничего, он изобрел собственные приемы и, кажется, достучался… а потом ему стало плохо, прямо на Полуденном мосту, где Квинт говорил перед легионерами. Данет Ристан отличался от Юния Домециана лишь возрастом и происхождением, неужто остер никогда не запускал руку в имперскую казну? И неужто император Корин более дружен с совестью, чем император Мартиас? Пытаясь излечить тошноту и головокружение кубком свежей воды, Квинт задавал себе вопрос: к какому делу он приложил все свои силы? Между петлей и мечом выбор невелик, он просто встал на сторону того, кто менее мерзок…

– Великий, ответь, Быстроразящие простят нас?! Теперь?!

Что он мог ответить на выкрики, сотрясавшие людское море, он, в жизни не видевший ни единого нелюдя? Прекрасный и лживый лик запертого в Башне Одиночества человека встал перед ним: Данету Ристану не были нужны никакие божества, он просто решил раздавить соперника. Но те, кто собрался слушать Квинта Легия, желали иных речей.

– Как жить нам теперь, Великий?!

Он слышал их голоса и ответил тем, чем мог, – надеждой.

– Не должен править прикрывший святотатца золотом и пурпуром власти! Не должен править оставивший вас во тьме безверия! Там, где Жертвы берут насилием, умирает Любовь! Познайте Меру, вы, жители великого города! Познайте ее каждый – в своем сердце –  и будете знать ответ!

Он говорил, а сердце разрывалось от жалости к ним – обманутым, озверевшим настолько, что им было все равно, кого крушить, когда им показали виновника всех несчастий. Нищета, голод, проигранные войны, ранние смерти и вырождение, а еще найденные в сырой казарме юные тела… Квинт своими глазами видел, как с площади Трех Бдящих толпа двинулась к мостам, как на Полуденном легионеры опускали мечи, как на Вителлиевом завязался бой, а потом мосты опустели, и далеко в Верхнем городе взвились в низкое небо клубы дыма. Ристан спустил город с цепи, сегодня все напьются крови, но если повезет, то алая волна смоет нечто куда более страшное, чем власть святотатцев. 

Я не умею жить без Меры, угрюмо думал Квинт, глядя на явившегося во вновь обретенный особняк вольноотпущенника. Светлое одеяние остера было испещрено пятнами, ворот разорван, и тот раздраженно дергал жемчужную вышивку у горла, пока какая-то женщина не подскочила к нему, чтобы закрепить вырез своей булавкой. По площади Великих Побед бродили толпы, оборванцы вперемешку с сенаторами сидели на мраморном ограждении обелиска, а высокая колонна по-прежнему вспарывала облака. Великая победа! Кто победил сегодня, а кто проиграл, иль действо еще не окончено? Первое, что приказал остер: выгнать всех посторонних из своего дома, потом – собрать совет. Сам же Ристан, не выпив кубка вина, полез в подвалы... они ждали его: префект Кассий, стратег Глабр, магистраты и сам Квинт. Не было только принцепса Каста, как выяснилось, тот принимал присягу у сдавшихся легионов – Второго, Четвертого и Шестого. Антоний Глабр, коего Квинт числил среди своих самых ярых поклонников, раздраженно прохаживался по разоренной большой зале. «Я отвечаю за город пред моим командиром, – наконец в сердцах бросил стратег, – а здесь просто пир злых духов! Натравить Виеру на Верхний город, очень умно, конечно! А попробуй потом загнать поток в русло! Половина сдавшихся сегодня предадут завтра – проверено». Оказалось, префект Виниций отдал свой меч, согласившись, что защищающие святотатца сами становятся таковыми, но через десять минут убил охранявших его и прыгнул в Тай с Вителлиевого моста. На мосту сторонники обоих императоров резали друг друга, а Виниций прорвался в Первый легион, который и ушел из столицы с поднятыми вымпелами. «Точно так же поступят и прочие, – уверял Глабр, – потому умнее посадить командиров и пользующихся доверием товарищей легионеров в тюрьмы». Высокий преторианец с перебитым носом, коего звали, кажется, Тимий, убеждал стратега, будто среди его сослуживцев после расправы, кою учинил над ними святотатец, преданных Кладию не осталось совсем, Антоний не соглашался… низкие голоса гулко звучали в пустых стенах, усиливая головокружение. «Преторианцы доказали свою верность Везунчику, –  напирал Тимий, –  без всякого приказа взяв под свою руку Летний дворец, отправив под замок низложенного Кладия». – «Верность преторианцев, –  захохотал Глабр, – прости, благородный, звучит точно бред безумца! Кладий, насколько мне известно, так и не пришел в себя, а Домециан на свободе, и мы не знаем, где он и что задумал!»

– Довольно споров!

Квинт проглядел возвращение Ристана, но остальные замолчали, и один из сенаторов спросил громко: «Чего ждать нам, господин Данет? Для чего столь много усилий, если Неутомимые утопят нас в крови? Они придут, ответь нам?» – «Спросите о том у жрецов, откуда мне знать? – Ристану подвинули чуть не единственное в зале уцелевшее кресло, но тот пригласил садиться Кассия и, склонившись в поклоне пред префектом, осведомился, одобрит ли тот предложенные меры. – Пусть толпа ищет Юния, пусть рвет на части тех, кто откажется восстановить справедливость, пусть разнесут несколько особняков и грабят дворец Львов – людское стадо только выглядит слепым и глухим. У него есть глаза и уши –  «пастухи», кои направляют толпу туда, куда нам нужно…» –  «Да, верно, – прервал Кассий, – в толпе шныряет достаточно обученных «пастухов», не станут дремать и «майоры»… Если все пойдет, как задумано, то завтра-послезавтра город будет целиком в наших руках, а коли не желающие сдаваться не побегут к Друзу, то пусть осаждают столицу по всем правилам – мы продержимся, ибо стены Тысячевратной несокрушимы. На рассвете принцепс соберет Сенат и объявит волю императора Донателла: все, уличенные в святотатстве, включая и Кладия Мартиаса, будут ждать императорского суда под строгой охраной». 

Квинт сполз с вороха тряпок, на коем сидел, и заковылял к выходу. Как совместить несовместимое? Он пытался больше двух месяцев, но у него не выходило! А жадная до человеческого покоя судьба не дремала и обухом врезала по затылку… Тайное письмо из Тринолиты привезли вчера на закате. 

«Я думал, есть на свете сердце, кое бьется для меня. Ты был мне и отцом и возлюбленным, Квинт, пусть руки твои ни разу не коснулись моего тела, а губы не изведали вкуса моих губ. До встречи с тобой я никогда не знал, что значит быть кому-то нужным, но ты отнял у меня последнее. Они много предложили тебе, так, Квинт? Почет, деньги… я не мог дать ни того, ни другого, у меня есть лишь долгая война и вера в победу. Ты отнял у меня веру –  ты, предатель. Ты предатель, Квинт из Иварии! Раз за разом меня предавали все, но от того, кто преподал мне уроки любви и веры, я не ждал удара. Я так и не узнал, кого должен называть отцом, но думал, будто знаю, кого назвать любимым. Что ж, прощай! Я не прокляну тебя, просто мне горько.

Аврелий Парка Мартиас,

милостью Инсаар и Матери-Природы нашей

Император Риер-Де».

Легионеры у входа беспрепятственно выпустили Квинта из особняка, и он остановился под портиком с галеями, запрокинул голову. Двадцатилетним он бы знал, что предпочесть: благодарность спасшему ему жизнь и продолжавшему щедро вознаграждать Ристану иль дело обреченного на смерть честолюбивого мальчика. Реформы Феликса, точно брошенный в болото камень, всколыхнувшие застоявшуюся воду погибающей империи, или ночи, проведенные наедине с тем, к кому рвался всей душой. Ночей будет очень мало! Аврелий ничего не сможет дать разваливающейся на части империи, кроме лишних жертв… но что даст Феликс? Столь же долгую войну, сокрушение несмирившихся, а после – железный порядок, обеспеченный верными войсками? Аврелий мог бы построить нечто более светлое, чем император, понимающий лишь язык оружия… мог бы, но не построит. Следует просто уехать в Лонгу и провести остаток дней в какой-нибудь глуши, в Лонге сам воздух целебен, не то, что здесь! Он устал, устал бесконечно и больше не знает, как ему поступать. Как сбежать от придавившей город тяжести? Квинт Легий всю жизнь старался научиться Мере и научить других, но теперь его знания грозили развеяться по ветру.

Ночь пахнет дымом и солдатским потом, кругом идет бойня, и даже здесь, в относительной безопасности, трудно сделать короткий вдох. Квинт раскинул руки, до слез вглядываясь в темную громаду неба, силясь найти в себе привычную теплую волну – но ее не было. А легкие шаги за спиной вызывали лишь досаду.

– Ты солгал мне. Донос был фальшивым, –  пусть знает! В бочке торжества рыжего негодяя будет ложка горечи. – Аврелий прислал мне письмо… что же, посадишь пособника врага в какую-нибудь яму? Власти у тебя на это хватит.

Даже разозлиться как следует не выходит! Ристан – честолюбивый мерзавец, таков и его император, но они лучшее, что Всеобщая Мера знает сейчас. Великие дела не делаются без дерьма и жертв, так говорил Илларий, испивший чашу власти до дна и наслаждавшийся напитком.

– Я сомневался, что без фальшивого обвинения ты сделаешь то, что было мне нужно, а от твоих речей зависело слишком многое, –  вольноотпущенник говорил так спокойно, точно ждал обвинения; в темноте желто-зеленые, странные глаза казались провалами в какие-то иные миры, –  но посадить в тюрьму создателя «Риер Амориет» не сможет никто. Ведь это все равно, что посадить за решетку саму Любовь. 

Злой смешок на конце фразы был красноречив – такова душа этого человека. Квинт чуть обернулся: остер явно собрался куда-то, раз успел переодеться в темную тунику из плотной ткани, а позади Ристана застыли его верные кадмийцы.

– Мне давно было понятно, отчего у тебя так много врагов, господин Данет, но теперь я убедился в догадке воочию.

Остер сделал коммам знак отойти, вдруг взял Квинта за руку и засмеялся:

– У меня остался лишь один враг, но он так силен, что все прочие не имеют значения. Я показал бы его тебе, Квинт, но боюсь, ты не переживешь сей встречи, и все-таки посмотри!.. – Ристан поволок его за собой.  Поэт не сопротивлялся –  к чему? Он прошли всю площадь, ступая на расколотые плиты, и остановились возле обелиска. Остер склонился над ограждением, приложил ладонь к нагретому за день мрамору, погладил ласково, точно любовника.

– Вода, огонь… большое пространство… огонь, вода… ты чувствуешь, Квинт? Она сдается! Но не уйдет без боя.

Сумасшедший! Поэт смотрел на спятившего от вседозволенности победителя, а Ристан впился в его ладонь ногтями:

– Ты должен отдать себя городу, Квинт! Не мне – им, –  тонкая сильная рука указала на запад, туда, где над мостами стелился дым, – просто убери преграды, защищающие тебя, и ты увидишь, почувствуешь… позволь городу пить тебя! А после я сам дам тебе охрану, если мы все выживем… хочешь ехать к Аврелию?.. Поезжай! Но сейчас ты нужен здесь.

Квинт закрыл глаза. Мир слетел с оси… он сам писал об этом, писал так давно, что уже не помнил, зачем и для чего.

Горела пламенем заря, и погибали города, рождался в муках целый мир. Сверкающий и новый, огромный и пустой… и полный силы!  

Далекий грохот сотряс землю, кто-то заорал под портиком, к освященным окнам особняка подбегали люди.

– Что это?! Где?!

– Командиры, сюда!

– В Саду Луны, слышите?!

Квинта будто сунули в море огня. Одна из раскаленных струй обвила тело и сдавила, а рядом кто-то выкрикнул – торжествующе, звонко:

– Она уходит! Квинт! Отдай городу себя, и я отдам!

Тоненько звенел далекий колокол, а пламя ослабило напор и стало родным и привычным, точно свет летнего дня. Неведомое, бесконечное текло сквозь него, и Квинт не противился, будто во время речей, будто всякий раз, как хотелось забрать чужую боль себе. Город брал его силу, исцеляя свои раны, пробивая путь к солнцу сквозь давящую тьму. Когда звон стал нестерпимым, перед глазами вспыхнул свет. Квинт Легий потерял сознание, а очнувшись, увидел груду камней и склонившегося над ним Кассия. Данет Ристан исчез. 

Окрестности храма Инсаар на Горе

Люди упрямы и глупы, но илгу с огненными волосами оказался хуже остальных. Ничего не зная о мощи, кою пробудил, даже о собственной сути, человек изменил вечный порядок. Что будет теперь? Аоле Рожденный Один, Аоле Завязавший Нити не мог предвидеть и, глядя на лежащий у его ног город, содрогался от самого острого чувства – надежды. Огонь пылал во тьме, багряные языки лизали могучее дерево, а по камням стремительно неслась вода. В этом разум илгу не отказал! Огонь и вода – стихии столь древние, что их сила подчиняет себе законы мироздания, прошивает нити насквозь, разрывая и вновь связывая. Аоле услышал зов еще до восхода Луны и теперь таился поодаль, пробуя понять, что сделал человек и зачем развел костер. Рожденный Один всегда помнил о Пустых Камнях, данное Старейшему слово терзало нещадно, и так же просто, как вошла в его нити жалость к Великому городу, он принял думы об огненноволосом. А сейчас илгу позвал его.

Непонятную речь заглушал шум воды, и Аоле сосредоточился на нитях людей, на сокровенном… Ти сет маар легко было привязать к себе: ведь они уже соединяли нити, и это было прекрасно! Сейчас человек сам казался подобным огню – яростному, жестокому, всепоглощающему. Шестеро раф и аммо ми вол ри, с коим говорил огненноволосый;  поодаль – еще один пьющий. Илгу ти старательно подавлял страх, но потная ладонь сжимала железную рукоять какого-то оружия.

– Сенар, подумай! – аммо ми вол ри хорошо защищался и быстро восстанавливался; но Аоле видел истощенность его нитей. Обычная беда людей! Они не умеют поддерживать собственную силу, делиться ею разумно. Илгу и аммо закрывались друг от друга, как делают это люди во гневе или ужасе...   Почему? Оба не желают смерти стоящему рядом, не лгут –  тогда зачем?.. Аммо швырнул в огромный костер еще одну ветку, потом взял илгу за плечи, и Инсаар принял первую, слабую волну тепла. Огненноволосый тоже почувствовал и вцепился в ми вол ри обеими руками. Но тот был зол, аммо редко злятся до такой степени, чтобы отрезать себя от мира, но щиты окрепли вновь.

– Нельзя призывать то, что после не сможешь загнать обратно! – аммо встряхнул илгу, он был сильнее, но пьющий может убить его в мгновение ока. И никогда не убьет, ибо нити этих двоих сплетены очень давно. –  Я тебе не позволю! Ты не видел места нападений? Я видел однажды и слышал рассказы, поступать так – безумие! Для чего мы забрались на эту гору? Уйдем отсюда!

– Я дождусь того, кого позвал. Вы можете уйти, как только огонь разгорится достаточно, –  огненноволосый оглянулся на костер, речь его текла гладко и плавно, но сжатая в глубине тела сила готовилась к рывку. Аммо дрожал с головы до ног, и Аоле смог понять – не все, ибо щиты держали крепко, но достаточно. Если б он захотел отнять жизнь ми вол ри, то в мороке перед аммо предстал бы тот, кого он сейчас держит, будто дитя. Хорошо! Если придется войти в Пустые Камни, сила аммо им пригодится, он отдаст ее добровольно.

– Ты желаешь смерти? – аммо опустил руки, отступил. –  Я не позволю! Зачем ты сделал меня командиром своей охраны, сенар? Шараф мог заставить тебя образумиться, а я не могу! Ты не слушаешь!

– Шараф бы не отступил и дал мне сделать то, что должно быть сделано! – илгу закрылся так плотно, что все нити оказались отрезаны, и Аоле начал плутать во тьме. Огненноволосый не хотел зла ему самому, но ненависть, едкая, будто воды подземных источников, так и хлестала из него. Нигде более люди не умеют закрываться так, как жители Пустых Камней, иначе они все давно погибли бы! Но нити их уродливы в своей сути…

– Шараф ненавидел империю! Он не дал бы тебе погибнуть, защищая проклятый город! Все из-за… этого человека, так? – аммо дернулся от пьющего, точно тот обжег его. –  Феликс заставил тебя искать смерти! Нужно было убить его тогда.

– Замолчи, безумный, –  ти сет маар сдержался, но Аоле ясно видел: еще совсем немного – и здесь прольется кровь. Потому-то люди и не заботятся о мире, они слишком заняты войной друг с другом. –  Без Феликса я не знал, что мне делать… так и барахтался бы в собственном дерьме!

– Ты и сейчас не знаешь, –  аммо яростно сжал кулаки, –  посмотри! Мы бросили город, притащились на эту гору, чтобы здесь погибнуть! Тебя ждут, сенар, тебе верят! Вернемся…

– Мали, нет, –  илгу вдруг положил руку на голову отдающего, и Аоле приготовился увидеть смерть, но ти сет маар просто погладил короткие прямые пряди. Никогда ему не понять людей! – Я думал, мы справимся вдвоем с Раэлом, но где его искать?.. Быть может, это судьба, и все идет, как положено… я не знаю! Но сейчас мы увидим, а ты мне нужен, Мали, и я тебя не отпущу.

Довольно! Он может узреть созревание еще шести поколений тьелов и все равно не уразумеет, чем живут и как мыслят эти невозможно глупые существа. Ти сет маар разбудил неведомое, то, чего не встречалось на долгом веку Аоле, а тратит на спор драгоценное время. Рожденный Один сбросил тени с себя и ступил в круг света – люди застыли в ужасе. Аммо прыгнул вперед, закрывая огненноволосого собой, и вскинул руки перед лицом. Илгу ти на краю поляны припал к земле, выхватив короткий меч… никогда нельзя упускать пьющих из виду, сколь бы мало мощи не таили их тела! Не будь здесь аммо, сила коего и манила и отпугивала разом, как подспорье врагу в возможной схватке, Аоле б тревожился за ее исход. Если илгу нападут, он выпьет ми вол ри первым. Но вот огненноволосый заставил аммо отступить, вышел вперед и поклонился.

– Мой народ в знак мира открывает себя… другу, – не слишком ясное понятие, он никогда не мог уразуметь, что заставляет людей бесконечно враждовать, когда разделенное счастье приносить Дары легко кует узы дружбы, как сие давно известно Инсаар. –  Ремиредан, Еси ро![78] Открой мне себя!

Илгу понял его, Аоле видел. Понял, но страх пересиливал… страх или ненависть? Инсаар заставил свой голос греметь:

– Покажи свои нити!

– Стой на месте, Амалу! 

Аоле не мог сообразить, что значит движение аммо, что делают остальные, но угрозу ощутил ясно. А Еси ро пытался уберечь его?.. Или, скорее, спасти своих прислужников. Илгу от века окружают себя теми, кого можно согнуть и питаться вдоволь. Узнай одного из пьющих –  и будешь знать их всех! Некогда в Пустых Камнях Аоле видел могучего илгу, носившего обруч в волосах, тот человек заставлял толпы поклоняться ему и завоевал множество земель. Власть над подобными себе заменяет пьющим власть над нитями, должно быть, так, и они стремятся к ней весь свой короткий век.

– Прости ничтожного, что обратился к тебе за помощью, –  ти сет маар протянул к нему раскрытые ладони, но нутро свое держал на запоре, и все же Аоле не чуял обмана, –  смиренно прошу у тебя…

– Ты нанес Пустоте страшный удар и называешь себя ничтожным? Дай мне увидеть, Еси ро, и, быть может, мы закончим начатое.

Аоле видел, как дрожит ти сет маар, прилипшие ко лбу темные, напоенные пламенем пряди видел также, но вот щиты пали. Инсаар сбросил собственные, и сила человека хлынула в него. Острая тоска по полному единству нитей, коего он был лишен от Рождения, на миг сковала разум. Всего лишь раз ему довелось испытать торжество слияния и насыщения – в Бухте Зари, на берегу Теплого моря, но Аоле знал: сие не повторится. Он не пойдет к Миидо, оставив за спиной Пустые Камни. А сейчас, разматывая клубок за клубком искореженные, но полные жизни, нити Еси ро, Инсаар пытался представить: сколь прожил бы огненноволосый, возжелай они соединиться навсегда? Илгу не захочет, а этих упрямцев не заставишь, да и Аоле слишком хорошо знал, к какой ужасной гибели ведет дорога рука об руку с человеком. Но как же прекрасно и упоительно слияние! Аоле размотал клубок, наслаждаясь потоком, и увидел рев чужой воронки: сомнений нет – Еси ро схватился с ти сет маар Саар! Их было трое там, в большом доме, в окружении хищных зверей на стенах: огненноволосый, еще один илгу ти сет маар и тот, кто забирает, как Луна. Жертвы! Человек принимал Жертвы!.. Отчего никто из народа Инсаар не знал о сем?! Еси ро узнал, а ти сет маар Саар нанес удар и исчез. Гнев и жажда освобождения захлестнули Пустые Камни, вот отчего мерзость, пожиравшая город, уходит… Это сделал ты, огненноволосый, ты и те, кто были с тобой. Мир вам воздаст! Щедро воздаст, даже если вы проживете недолго. Аоле увидел, как уползающая отрава погребла под собой огромный дом из светящегося камня, как в темноте ночи вспыхивали и гасли… Искры! Искры горели в Пустоте. Уничтожающая бездну сила… Быстрее!

Илгу! Мы войдем в город.

Он принял решение мгновенно, хотя ничего не было страшнее, чем переступить порог владений Пустоты, от коего он бежал уже не единожды. Но сама природа бездны менялась, отступала под напором  –  они должны помочь. Сейчас – или станет поздно. Еси ро разбудил Риер-Де, живущие в нем пытаются вырваться из вековой темницы, но силу нужно направить. Огненноволосый, не противясь, вложил ладонь в руку Аоле, но аммо попятился назад и крепко вцепился в плечо Еси ро.

Заставь аммо идти! 

Глупый человек! Аоле злило, что придется тратить драгоценную силу на то, чтобы заставить аммо войти в ноо, и все же Инсаар пытался пробить стену, подчинить себе ми вол ри. Огненноволосый обнял аммо, приник всем телом, зашептал что-то; Аоле не понимал ни слова, а потом услышал в своем сознании:

Я не позволю тебе выпить его!               

Ты сам выпьешь аммо, ти сет маар! Пустота еще сильна, а рвать погибающие нити будет тяжело. На краю смерти ты выпьешь, чтобы вернуть себе жизнь и силу! Аоле прижал к себе обоих и открыл ноо.

Риер-Де

Луна и звезды источали свет, и слабое мерцание вело его сквозь тьму. Аоле разжал хватку на краю скопища камней…  Как же они ему надоели, эти бесполезные камни, насквозь пропитанные мерзостью! Илгу и аммо цеплялись друг за друга, а под ногами сплетались и расплетались сияющие потоки, закрывались одни провалы, а бездна, сопротивляясь, тут же порождала другие. Пора!

Сейчас мы зачерпнем нити, человек!

Еси ро кивнул. Он был готов к битве. Хватит ли у них сил? Аоле оттолкнул аммо в сторону: закройся, если сможешь, ми вол ри! Тело и разум илгу были открыты, и Аоле замкнул кольцо. Нити человека слушались, точно собственные, должно быть, ти сет маар запомнил урок, научился владеть той мощью, что дана ему от рождения и до сего мига пропадала втуне. Искры горели, указывая путь, и Инсаар потянул ближайшую нить, сплетая ее с другими. Отрава Пустых Камней вошла в него, человек в его руках выгнулся дугой, принимая свою ношу. Пей, илгу, пей! Содрогаясь от усилий связать воедино огромные пространства, Аоле слышал незатихающий вопль в своем сознании… скоро я тоже начну взывать к мирозданию, человек! Но нас никто не услышит. Мы наедине с Бездной. Неправда! Есть мы, она и Искры. И пока они горят, мы не отступим. Яд лился сквозь них, а нити сплетались, сплетались, пока не вырос светящийся шар, и он покатился по израненной земле. Огненные пряди Еси ро стелились по его телу, а по лицу человека текли прохладные капли. Слезы? Еще один непонятный дар, коим владеют живущие короткий век.

Шар, сотканный из мириадов искорок, больших и малых, нужно удержать! Шар пройдет по Пустым Камням и высосет бездну. Но илгу выдохся, а один Аоле не сможет… слишком много ее еще здесь, озверевшей пред гибелью мерзости. Инсаар тряхнул обмякшее тело и заставил человека опуститься на холодные камни. Ми вол ри тут же пополз к нему, обхватил обеими руками. Аммо жив, запас сохранен! Почему этот глупец не пьет?! Разум илгу был подобен кипящей лаве, Аоле боялся заглянуть и утратить последнюю волю. Если он сам захлебнется в безумии, Пустоту некому будет прогнать.

Возьми его силу! Возьми ее, а после отдашь мне! Сделай это,  или я сделаю сам.    

Шар слепящего света ждал, когда его покатят дальше, и ждал обреченный город, а у ног Инсаар двое сплели объятия. Аоле видел, что илгу старается не брать слишком много, но он хотел жить, природа пьющего заставляла драться за каждый глоток… обезумевшее существо, подчиняющееся лишь одной воле – воле войны, вечной войны с бездной. Человек желал продолжить сражение и потому хватал горстями, а аммо ничего не оставлял себе.

– Ка-Инсаар! – призыв сотряс разум Аоле, илгу упрям, следовало ждать от него такого! Принять и отдать разом –  открыть аммо свои нити, чтобы не иссушить того до дна. Дурак! Бездна не знает жалости, нам обоим может не хватить, бери все!.. Аоле еще пытался образумить илгу, а собственные нити уже приняли Дар. Илгу согнул колени, подтянул их к животу и заорал от боли под тяжелым телом аммо. Дар принят! Нити двух людей соединились и поили его, а сила текла сквозь Аоле, чтобы после разойтись дальше. Пустые Камни приняли первый Дар за пятьдесят лет. Шар, созданный из искр,  дрогнул и покатился дальше. Илгу подавался навстречу толчкам плоти в его нутре, ладони гладили плечи аммо, а тот подхватил Еси ро под бедра и вжался еще сильнее.

Ка-Инсаар. Ка мал йерт.

Жертву – миру.

Дворец Львов

До чего же широченные лестницы в этом дворце, и до чего же штаны мешают бегать! Остановиться и стащить с себя опостылевший варварский наряд не было никакой возможности, и Мариан в отместку пхнул какого-то толстяка в разукрашенной вышивкой тоге и помчался дальше. Толпа валила ему навстречу по розовым в алых прожилках ступеням, люди орали на все лады, а Мариан слишком поздно сообразил, кого они видят в нем. Удар в плечо швырнул к стене, и здоровяк в темно-синей тунике с золотой отделкой завопил ему прямо в лицо:

– Кадмийский убийца! Мы разорвем твоего хозяина в клочки!

Не медля ни мига, Мариан выхватил кинжал шириной в ладонь, что приладил ему на бедро Амалу, но ударить не успел. Чьи-то руки обхватили здоровяка за пояс и потащили вниз.

– Выкормыш Вестариана! Пособник святотатца! Бей!

Сцепившийся клубок тел покатился к подножию лестницы, а к Мариану кинулся человек в алой тунике, кожаном нагруднике и высоком шлеме с алыми же перьями. Преторианец мог быть на стороне Ристана, а мог и хранить верность его врагам – выяснять некогда! Бить пришлось прямо в челюсть, и рука немилосердно заныла  – так, будто он выбил суставы о зубы вояки. Проклятые олухи! Так он никогда не догонит златомордого! Хорошо, что перила такие широкие, да по ним же бегать можно! Мариан и побежал – и, лишь едва не загремев вниз головой с высоты в триста астов, понял, насколько до сих пор слаб. Почему они с Данетом оказались такими дурнями?! Первое, что сделал бы любой на месте Юния, это попытался бежать, но Ристан ждал отпора, а не бегства. Кладий предал любовника, обрек на расправу… весь дворец пропитан предательством и подлостью от лестниц до кровли! Раскинув руки в стороны, Мариан пытался остановить тошноту, а внизу, точно детские тряпичные мячики прыгали головы, и точно так же скакали «мушки» перед глазами. Юний их здорово погрыз, наверняка, в зале куча трупов… Мариан зачерпнул чужую силу и потянул к себе – миг торжества и насыщения, а потом запоздалый стыд. Он убьет Домециана – и больше никогда, ни за что!.. Ему нужны силы, нужны для победы, ибо, пока златомордая мразь жива, никому не видать покоя, и души убитых на «скотном дворе» не смогут бродить по лугам царства мертвых, а Эвник не сможет смотреть людям в глаза. Но возомнивший себя львом в стаде овец рано или поздно нарывается на охотника – запомни это, навсегда запомни!

Мрамор скользил из-под ног, и Мариан с облегчением спрыгнул на пол на нижней площадке и тут же прижался к стене. Амалу рассказывал ему, что из дворца можно выбраться разными путями, но из Малого зала приемов – всего лишь двумя. Юний неизбежно должен был пройти либо по розовой лестнице, либо по ее тайному двойнику, спрятанному в стенах, но теперь златомордому не миновать этого двора и скрытой за коваными воротами аллеи. Двор забит людьми, проклятье! Домециан рассчитывал на то, что преследователи завязнут в толпе, и немудрено! Как понять, что творится здесь?! Добрая сотня мужиков растаскивала ограждения, разбивала плиты, камни летели в окна, а в середине двора дрались не на жизнь, а на смерть. Увидев, как солнце танцует на клинках, Мариан на миг прикрыл глаза. Должна же святотатственная сила бешеной твари и наука Данета, якобы преподанная ему нелюдем, приносить пользу? Сейчас он проверит, или его забьют насмерть.

Нити путались, Мариан едва их видел…Они с рыжим учились там, где могли, все эти бесконечные два месяца поисков. Лучше всего для обучения подходила Веселая площадь: там всегда толпится народ; и они до одури выискивали в толпе тех, чья внутренняя суть отличается от стадной. Мариан был уверен, что остер точно так же, как он сам, зовет всех, не владеющих воронкой, «овцами» и точно так же стыдится этого. Они научились видеть чужие нити, а иной раз те помогали понять, что у человека на сердце. А сейчас в середине толпы Мариан узрел сородича – бешеную тварь. Человек отражал удары сразу двумя мечами, а воронку толкала ненависть… кого ненавидит илгу?! Выхватив кинжал, Мариан кинулся к дерущимся и заорал, что было мочи:

– Именем императора! Остановитесь! Приказываю остановиться!  – что ж, если он ошибся, его сейчас убьют. Илгу вытер кровь с губы – в человеке было мало силы, совсем мало… Данет говорил, что среди бешеных тварей больше тех, кто едва выпьет и ребенка, и лишь некоторым Мать-Природа дала настоящую мощь. Какой-то болван в темной тунике кинулся к Мариану, намереваясь насадить его на свой меч, но илгу отвел удар, а племянник лавочника выпалил:

– Кладий Мартиас приказал взять святотатца под стражу! Вложите оружие в ножны и следуйте за мной немедля!

Они прекратили бой, вот чудо! Удержать их нити в повиновении было ужасно трудно, и долго он не сможет…  

– Я эту суку своими руками разорву! – заревел илгу – мужик лет сорока, виски вон седые! – и взмахнул мечом. – Будут судить его, время тянуть, пока не сбежит иль не купит всех! Святотатцу не место среди нас…

– Довольно! – нити изгибались, вертелись, норовя вырваться из воображаемых лап, кои отрастила воронка. – Я послан к вам, чтобы задержать святотатца! Нужно перекрыть аллею и двор. Именем императора!

– Рив в кадмийской шкуре!

– Да кто ты такой?!

– А ну заткнуться, псы шелудивые!

– Убить слугу рыжей шлюхи!

Последний вопль оборвал седой илгу, воткнув меч в живот оравшего. Война ривов против ривов, а ты в ней – точно лист, швыряемый ветром. Такое сравнение бесило, как ничто ранее. Лучше быть камнем в сапоге врага, чем бы дело ни обернулось…  Луциан прав, как обычно, прав во всем! Там, где правит измена, не проживешь  дня, не предав самого себя, но он постарается.

– Я чистокровный сын ривов, – Мариан еще раз проклял натершие ему кожу между ног штаны и выпрямился, –  и послан императором на поиски святотатца. Всякий, оказавший помощь, будет награжден Сенатом!

Нити дрогнули в невидимых лапах и покорились. Сейчас он сможет вести людей за собой, и, Мать-Природа Величайшая, как потом забыть миг абсолютной власти?! 

****

Мариан нашел врага, когда солнце уже торопилось на ночлег. С высокой башни закат виделся потоком огня, кое изливается в плоскую белесо-голубую чашу. Всего лишь два часа назад Юний Домециан правил половиной мира, а сейчас у него не осталось ничего, кроме горстки сторонников, коих по всему императорскому парку давили приятели седого илгу. Оказалось, что седой служил старшим надсмотрщиком при управителе Летнего дворца, а в месяце ветров у илгу пропал сын – просто вышел однажды из отцовской каморки под лестницей и не вернулся. Неужто теперь на Домециана повесят любое преступление? Похоже! Мариан и не подумал разубеждать седого, помощь служивших под его началом была драгоценна. В кровавой круговерти отделить своих от чужих под силу лишь богу. Мариан, продираясь сквозь дерущиеся толпы, в сотый и тысячный клялся себе: никогда больше, никогда! И знал, что врет. Вскоре точно так же сцепится вся империя, брат поднимет оружие на брата –  кого винить в сем? Луциан еще раз назвал бы его юным глупцом и демагогом, но Мариан винил златомордого – преследуя зверя, нельзя сомневаться!

В одной из галерей, где повсюду лежали трупы, он налетел на преторианца, коего встречал однажды с Ристаном, – высокий парень с перебитым носом лихо отдавал приказы. Увидев Мариана, преторианец кинулся к нему, и посреди багряной каши они обнялись, будто лучшие друзья.

– Я Тимий. Меня послал префект Кассий Марон! – преторианец орал ему прямо в ухо и тыкал рукой куда-то, а Мариану хотелось выругаться. Подчиненные Тимия начали оцеплять дворец, как только Данет и Кассий вошли к императору Кладию, и теперь уже заняли трое ворот из пяти, но нельзя быть уверенным, что Юний не уйдет каким-нибудь потайным ходом. Что бы ты сам сделал на его месте?! Думай! Если б Луциан публично отрекся от тебя, не поверил ни единому слову?! Оставив надсмотрщиков у основания Северной башни дворца, Мариан вместе с седым полезли наверх, и тут пал закат. Золотые блики купались в багрово-черном месиве, сплошную тьму прорезали вспышки, а они стояли и смотрели вниз. Никогда ему не приходилось видеть такого захода солнца, и Мариан вдруг понял – отчего. Вместо человеческих глаз на мир смотрела воронка. Он дал ей волю, и нечто огромное потекло внутрь все быстрее и быстрее. Земля сотрясалась под ногами, и Мариан, окончательно махнув рукой на право зваться человеком, а не бешеной тварью, отбросил всякую защиту. Довольно он прятался!

– Что такое? Какой злой дух правит нами?! – седой рвал его рукав, но Мариан лишь отмахнулся  и увидел… в полсотни астах от себя, на ажурной башенке рядом с громадой Северной… глотку свел звериный рык, и он кинулся к перилам. Сгустком тьмы и ненависти – вот как выглядел враг, да и сам Мариан тоже, ну и плевать, он достанет! Отчего дрожит башня, и дикий вой закладывает уши, пляшет внизу море огоньков? Он задаст все вопросы потом! Некая сила правит ими всеми, он понял это, взлетев на парапет длинного выступа – проклятущий архитектор и тут не забыл украшений навертеть, и сейчас Мариан спотыкался о каменные завитки. Обвив рукой шею какого-то голого мраморного мужика в венке, он закрыл глаза, но враг не исчез, не исчезла и безумная круговерть огней.

– Стой! Расшибешься! – седой илгу орал и орал; а Мариан оттолкнулся ногами от парапета и прыгнул вперед, сжавшись в падении. Миг – и мир взорвался желтым, а, вскочив на ноги в середине ажурной пристройки, Мариан почувствовал, как под кожаным нагрудником течет кровь. Но боли не было, хотя он сломал себе руку, не было вообще ничего, кроме сумасшедшего ликования. Юний не пытался ни драться, ни бежать, просто обернулся к нему и что-то сказал – вой помешал расслышать.

– Я говорил, что найду тебя, – по правде сказать, Мариан не помнил уже ничего, никаких слов и клятв, лишь ненавистное лицо в золотых отблесках. Кинжал столь хваленого коммами элмерийского сплава[79] легко вылетел из ножен. Сейчас златомордый ударит вновь, как века назад – на «скотном дворе», как только что – пред безумным захмурышкой, коему поклоняются как повелителю Всеобщей Меры… за ничтожество в венце отец отдал жизнь! Но сейчас за то же самое ничтожество погибнет и Юний Домециан, а Мариан Раэл будет жить, будет жить и радоваться Эвник!

– Умно придумано, мой милый мальчик, –  губы врага шевелились, но говорил он не с Марианом, –  натравить на бездну тупое стадо… но она не уйдет, останется в вас самих и… ну что встал, волчонок? Бей!

Мариан видел спокойные темные глаза, скучливое ожидание на лице, точно выбитом резцом на бронзе, а меж ажурных проемов башенки все ярче и ярче горели неведомые всполохи, и сила рвалась прочь. Раздирала город на куски, изгоняя все, что ей не по нраву. В парке кто-то призывал мечущуюся толпу сложить оружие, и Мариан узнал этот голос, уже слышанный им вчера и сегодня, – Квинт Иварийский!

– Суд, сволочь златомордая! Пойдешь на суд? – глупость несешь, вот точно! Юний покачал головой – над крупными завитками волос словно пламя плясало… широкие ладони на бедрах Эвника, тихий плач рыжего, тупая покорность молодых парней, коих Юний превратил в «баранов»… Нет, они родились «баранами», и оттого пришла Пустота! А если Домециану удастся вывернуться, то, выходит, правда останется за ним, и все они – лишь скопище бессильных жертв этой пакости? Мариан метнулся к человеку у перил, уже не рассуждая, не думая, а тот лишь выпрямился во весь рост. Перережь горло врагу, убей бездну в себе самом! Яростная волна швырнула его на пол, а тихий булькающий звук перекрыл вопли в парке и вой в собственном нутре. Юний зажал шею обеими ладонями, кровь текла сквозь пальцы, а воронка все давила, давила… и рванула в последний раз, увлекая за собой в бесконечный провал, где нет ни шепота, ни крика.

****

– И что он вам приказал? Охранять вход в Северную? А дочь святотатца вы и упустили! – глуховатый уверенный голос где-то над головой, а плечо ломит, аж в глазах темно…

– Остынь, Кассий, –  так только аристократ мурлыкать может, вот точно, –  Армида Мартиас и ее сестры под защитой закона… к тому ж могут пригодиться в качестве заложников. Виниций без ума от этой бестии и захочет увидеть ее живой.

– Ты слишком быстр, Вит. Чтобы сделать Армиду заложницей, нужно ее вначале изловить, а баба хитра, вся в отца… гляди, очухался!

Кто-то приподнял Мариана. Захотелось заорать от боли, но сил разлепить губы не осталось. Сюда б сейчас Амалу или хоть Постумия… любого «барашка», эх!.. Вот так и нарушаешь клятвы. Узкое ложе, прикрытое чьим-то плащом, высокий потолок с розово-желтыми хищниками, люди в доспехах кругом – он все еще в Летнем дворце.

– Дайте ему вина. И лекаря сюда… нет, погоди! – он был бы рад ответить префекту – старого волка Кассия уважали все, кто знал и кто о нем только слышал, – но в глотке противно булькало, будто он сам себя прикончил. –  Как ты убил Домециана?

Мариан выпростал здоровую руку из-под плаща, прижал ее к сердцу, потом – к бедру. Не могу говорить, прости, префект! Кассий посуровел властным лицом, повернулся к кому-то.

– Парень этот сиганул прямо в башенку, а мы по лестнице побегли. Там и нашли их обоих рядышком. Думали, святотатец его порешил, –  седой илгу тоже был тут, а у входа столпились еще какие-то люди. За широкими окнами по-прежнему тьма и далекие вспышки, и сотрясающая город сила лишь нарастает. Как он убил Юния? Тот не хотел жить, златомордый проиграл… но перед смертью дрался, не желая уйти без боя… безнадежная война, что может быть страшнее? Рядом на полу блеснуло золото, и Мариан скосил глаза. Не каждому судьба дает такое счастье – видеть врага мертвым. Обмякшее тело на мраморных плитах, серебро на черной тунике померкло от крови, а в волосах все еще сияет золото. Ушедшая ярость оставила тоску, и Мариану сейчас хотелось лишь одного – увидеть Луциана, услышать неглубокое, такое родное дыхание, убедиться, что тот жив, и забыть! Обо всем забыть, и уж о последних словах Юния тем паче…

– Понятно, –  префект взмахом руки велел седому отойти и склонился над Марианом ниже, – вот что, парень,  плечо у тебя выбито, но поправишься и будешь мне нужен. Когда сможешь встать? С этими зверюгами справиться нелегко, а ты их оседлал – пойдешь десятником ополчения, уяснил? А пока ответь принцепсу Риер-Де, где Ристан и отчего рухнул Сад Луны?

Мариану захотелось потрясти головой, но так он рисковать не стал – и без того мутило. Сад Луны рухнул? Принцепс Риер-Де? Ну точно ж! Этот высокий, мурлыкающий – Вителлий Каст.

– Приказ понял, префект, –  он не мог оторвать глаз от тела на полу, а в горле по-прежнему саднило, –  но пусть господин Данет ответит на твои вопросы, а я не знаю ничего…

Принцепс отошел от окна и теперь, прищурившись, разглядывал Мариана. Красивый, синеглазый… брат изменника! Луциан бы смеялся… тоненькая, совсем незаметная ниточка тянулась к нему от Каста – принцепс был «барашком». Мариан попытался удержать воронку, а потом махнул рукой и наслаждался. Вытягивать силу не пришлось, Вителлий сам поил его, а потом пропел вкрадчиво:

– Мне кажется, ты много знаешь, Мариан Раэл, –  синие глаза смеялись, точно принцепс все понимал, –  и захочешь получить награду. Расскажи нам, что задумал Ристан, куда девался и…

– Благородный! – Луциан твердил ему, что перебивать говорящего нельзя, но что поделаешь? – Я убил святотатца, чтобы мы все… получили свободу, а более не знаю ничего. Не сдерживай толпу, пусть делает, что хочет… и что будет с ним?  – он кивнул на труп, точно Юний был еще жив, точно мертвому не все равно, что сотворят с ним живые! В драке бешеных тварей никому иному нет места.

– Сенат приговорит Домециана заочно, и тело с содранной кожей будет прибито к Срамным воротам, –  буркнул префект, – ты получишь награду, парень, не беспокойся! Найди нам Ристана…

– Найду, –  конечно, он найдет рыжую сволочь, вот только продерется сквозь мелькание разноцветных огоньков и плетение нитей. Пустота уходит, ей нужен пинок под зад! – Помогите мне встать…

Не дожидаясь помощи, Мариан сел на лежанке, приподнялся с трудом, а потом, будто бы не сумев удержаться на ногах, ухватился за стойку ближайшего лампиона. Горящее масло полилось на пол, вцепилось в черные с серебром одежды мертвеца. Кто-то выругался рядом, кто-то приказал тушить, а Мариан стоял и смотрел, как горит его враг.

Риер-Де

Не бойся, Мали! Мне давно не больно, мне… мы останемся живы, а яма сдохнет! Ка-Инсаар! Отныне мы связаны нерасторжимо, и я не возьму больше, чем смогу отдать. Вместо неба сплошная чернота, перечеркнутая линиями света, и мы летим куда-то в этой тьме, скользим над пропастью. Я полон тобой, Мали, твоя плоть во мне. Не любовь и не насилие – торжество вечного закона единства. Ответь мне, Амалу! Прими Дар. Данет обхватил ладонями склоненное над ним лицо, бешеная круговерть разноцветья замерла, позволяя видеть. Остер привстал с усилием и прильнул к соленым губам, крепче вцепился в жесткие волосы и сильным коротким толчком насадился еще плотнее. Кадмиец застонал ему в плечо, раскаленное тело сотрясала дрожь:

– Эсерео ая, эсерео,[80] Данет… – и вдруг выпрямился на вытянутых руках. – Ка-Инсаар!

Бери меня, все правильно! Вот так… никому еще Данет Ристан не отдавался так яростно. Жизнь! Самая ее суть, болезненная и ликующая, билась меж его распахнутых бедер, а вместо семени, казалось, в него вошла сила. Амалу вновь склонился над ним – лицо комма было страшно. Просунул руку между их телами, обхватывая напряженный член, но голос в сознании заставил Данета оттолкнуть любовника.

Нет! Иди сюда.     

Инсаар звал его. Данет даже не понял, как вновь оказался на ногах. По бедрам текло семя, он размазал теплое, липкое ладонью, невольно сжав собственную плоть – нити требовали разрядки, но остер понял, чего желает нелюдь. Инсаар прижал его к себе, и Данет захлебнулся криком. Он говорил Мариану: будто б тебя распяли на каркасе ткацкого станка, и тысячи рабынь втыкают в тело толстые иглы; будто пришпилили к стене, и целая армия воинов упражняется в метании дротиков, а ты – мишень. Силясь отделить разум от боли, Данет запрокинул голову и засмеялся пьяной луне. Быть может, то была не луна, а копье Жестокого отнял какой-то могущественный бог и машет им, сотрясая небосвод.

Город развязывает Нити! Пей, илгу, пей!

Илгу пьет. Вкладывает всего себя в простое и древнее, а огненный комок катится и катится… мы сами стали богами, верно, серокожий? Бездна течет сквозь меня, и я тяну ее к себе, высасываю из нее ядовитые соки. Ком света распух до немыслимых пределов, заменив собой небеса. Шершавая ладонь с нечеловечески тонкими и острыми пальцами придавила пах. И сила хлынула – вместе с семенем. Слух и зрение вернулись, и Данет боялся закрыть глаза – быть может, это последнее, что он видит на своем веку. Нечто огромное лопнуло с чудовищным воем, и в открытый провал рухнула бесконечность. Железная хватка на плечах и в паху разжалась, Инсаар отпустил его, потом медленно осел на камни.

Нити развязаны, человек.  

И тогда Данет вскинул руки над головой. Он хотел обнять весь этот город, целовать его раны, как целуют возлюбленного, чтобы лаской утишить боль. Каждую улицу, каждый переулок и дом, каждую площадь и храм… он стоял на вершине мира и прижимал его к себе. Весь, целиком. Доно должен увидеть, понять! Пройти по свободным от мерзости улицам, построить новые дворцы и править там, где бездне не будет места.

– Доно! Донателл! – я клялся, что закричу это имя так громко, как только смогу. Доно! Это твой город! Я дарю его тебе. Разорванные ошметки бездны шевелились тут и там, норовя соединиться вновь, но Данета они уже не пугали. Плита расколота, и он пройдет по городу, выпивая Пустоту там, где встретит. Ничего, что мерзость будто спряталась внутри него – это пройдет. Исчезнет, как только он увидит Доно…

– Она еще здесь…

Серокожий лежал перед ним, темный лик блестел в море света. Черные провалы глаз, не мигая, разглядывали и человека и город за его спиной.

– Инсаар, ты слышишь меня? Пустота затаилась, она не ушла!

Бог повернул к нему острую голову. Отчего люди веками боялись серых чудовищ, скользящих в тенях? Их плоть уязвима, яд выжег язвы и на теле Инсаар, и в его душе!

Бездна никогда не уйдет, илгу. Она создана вместе с миром и погибнет только с ним. Пустота убила рожденных со мной в одном тьеле, то случилось века назад… и она все еще здесь. Но если ты будешь помнить о ней, гнать ее отовсюду, она больше никогда не возьмет власть!

Когти впились в руку, потекла кровь, но Данет давно был по ту сторону боли. Он ничего не чувствовал, вообще ничего, будто бы забрал проклятье города себе одному.

Прекратите жрать друг друга. Прекрати жрать самого себя, илгу! Иди за звездой, по нитям силы, по краю бездны. Иди к рассвету! 

Сияние вдруг померкло. Город исчез, а вместо высоких шпилей и гладких крыш Данет увидел безбрежную пустыню и черноволосого человека, бредущего в песках. В кожаном легком нагруднике воина, с мечом у бедра и охапкой колючек в руке. Человек поднял голову, засмеялся открыто, точно мальчишка, отбросил со лба непослушный смоляной вихор. И Данет сорвался с места, помчался вперед, увязая в песке. Только коснуться, обнять, удержать!.. Доно, подожди! Не оставляй меня…

Когтистая рука держала крепко. Под ногами – стылые камни, а внизу крыши, крыши… Риер-Де! Доно здесь нет и быть не может, он уехал… а тупой щенок все воет по нему…

Мой прощальный Дар тебе, Еси ро, огненноволосый илгу. Морок показывает самое сокровенное, запомни увиденное и иди к рассвету.  

– Верни мне его! – очень хотелось ударить, но кулак встретил пустоту. Инсаар ушел, и они с Амалу остались вдвоем. 

****

Молодой кадмиец совершенно обессилел, и, отчаявшись поднять его, Данет кое-как спустился с крыши по витой лестнице, ведущей на верхний мениан. Оказавшись на земле, вгляделся в косые ряды домов, высокий забор, украшенный фресками. Долго тупо разглядывал изображение красивой женщины с мотком пряжи в руках, пока наконец не дошло: рынок Августы! Серокожий приволок их к самому большому рынку в Среднем городе, значит, чтобы найти помощь, следует идти к мостам. Светящиеся зигзаги продолжали извиваться перед глазами, но Данет лишь досадливо отмахнулся. Даже если он никогда не сможет видеть людей и город прежними, это не повод переживать. Он не желает думать ни о чем больше, никогда… вот бы гудящая башка просто раскололась, как орех!.. Остер медленно побрел вверх по улице, поминутно спотыкаясь и прижимая руку к животу, в котором будто засели иголки. Разъезд конной стражи наткнулся на него шагах в пятистах от рыночной стены – какой-то воин протянул ему флягу с вином, и Данет просто пил, не в силах остановиться. А потом приказал стражникам помочь Амалу. «Господин Данет, тебя ищут по всему городу! Мы сбились с ног, префект в великом гневе!» – «Валдус, скачи и доложи, скачи быстрее ветра!» – «Сад Луны, храм Трех Бдящих и несколько больших строений рухнули сегодня ночью, господин Данет, никто не может объяснить отчего, но эта ночь была безумной!» – «Сенат заседает с первой стражи, и к полудню обещали объявить приговор бежавшим сторонникам святотатца. Сам же преступник, говорят, покончил с собой…» – «У тебя неверные сведения, зачем передавать господину Данету заведомую ложь, Андроник? Я слыхал, будто святотатца убил комм господина Данета…» – «Нет, неправда! Убил легионер из охраны префекта или вовсе какой-то ополченец… Юний Домециан мертв, это совершенно точно». – «Мы заняли Летний дворец, но трупы еще не убраны, желаешь, чтобы мы доставили тебя туда, господин Данет? Принцепс и верховный стратег сейчас там».

Юний мертв. Мысль не вызвала никакого отклика, точно душа Данета отправилась в Дом теней еще прежде врага. Юний знал о Пустоте, пытался одолеть рок, но у него не вышло. Быть может, не вышло и у тебя, а знание придет лишь в старости, если Мать-Природа позволит дожить до седых волос. Стражник усадил его в седло впереди себя, не гнушаясь кровью, грязью и семенем –  пятнами на одежде, отметившими ночной путь. На лошади Данет задремал и очнулся, лишь когда чьи-то руки бережно сняли его с седла. Розовые в багряных прожилках плиты дворца Львов, напоенные солнцем стены… пришел рассвет, а он и не заметил!

Они встречали его на нижней террасе – Вителлий, Антоний, Кассий, одетые точно на милитари консулта, и захотелось смеяться. О, они много говорили, слишком много! «Главы фракций уже объявили приговор бежавшим Виницию и Вестариану, их сторонникам и друзьям, вскоре благородный Валер привезет манифест. Ты даешь согласие на его публичное оглашение, Данет?» Вителлий вдруг обнял его за плечи, но Данет отстранился. Он не желал, чтобы его трогали, не желал вообще ничего, только покоя. Но прежде… «Что делать с Кладием и его дочерьми?» – «Низложенный император не пришел в сознание, лекари твердят: был еще один удар, подобный случившемуся зимой. Мы оставили его в прежних покоях, ты не возражаешь?» –  «Армида Мартиас бежала из столицы, но ее сестер нам удалось задержать, ибо муж принцепессы Миллисенты объявил себя подданным императора Донателла». Не то, все не то!.. Данет поймал себя на том, что стоит и бессмысленно мотает головой, точно корова на лугу: «Где Квинт Легий, он не пытался уехать?» –  «Нет, если ты не имеешь в виду Сенат, поэт поехал туда». Неужели Квинт сумел понять?.. Кассий отошел в сторону, а вернулся с каким-то человеком, и Данет узнал его, только когда твердые пальцы сжались на локте и незнакомец потянул его к высокому портику. Усадил на мраморную лежанку почти силой и бесцеремонно принялся ощупывать.

– Тебя будто стадо взбесившихся буйволов изнасиловало, Ристан, –  с жесткого лица исчезли последние приметы юности, рот кривился в усмешке, но серые глаза застыли, будто виденное этой ночью навсегда стерло смех, –  добился, чего хотел?

Что ответить тебе, Мариан Раэл, ведь ты сам все знаешь. А ты добился? Свершил возмездие и счастлив? Иль Пустота осталась и в тебе? 

– Я убил его, –  глухой голос лупил, точно молотом, –  а он сказал мне… и не солгал!.. Он не врал, Ристан, я знаю! Ты спустил город на бездну, но…

– Тише, –  Данет сжал колено, туго обтянутое кожей, –  нити развязаны, все дальнейшее в нашей воле. Я могу увидеть?..

Немыслимо сказать про Юния «труп»! Десять лет беспощадной драки, ночи и дни, наполненные мечтой о сладости мести, – и теперь дурацкая печаль и жгучее, бессмысленное сочувствие! Раэл рассмеялся тихо, невесело:

– Нет, не можешь. Я сжег тело. Они хотели содрать кожу и на Срамные ворота… а я не дал, понял? Это была наша война: моя, твоя и его.

– Хорошо, –  Данет поднялся, цепляясь за плечи Мариана. От простого движения тело заломило, будто его все еще пытали. –  Так должно быть. Скажи принцепсу, пусть готовят подробное донесение императору Корину. Повелитель наш первым узнает о случившемся в столице Всеобщей Меры, в его столице. Ступай…

Хотелось сидеть на теплых камнях вечно, впитывая новые запахи, звуки и краски свободного города. Быть может, если он поверит, ощутит до конца, то Пустота отступится от него? Сможет ли Риер-Де исторгнуть поверженного врага из своего нутра? Город – это люди, живущие в нем! Всего лишь люди – так мало и так много.

– Постой, Мариан. Пусть кто-нибудь проводит меня к… императору Кладию. 

****

Преторианцев здесь больше не было. Алые с золотым ушли к новым владыкам – служить и защищать. Опочивальня пуста, лишь ветерок шевелит занавеси, треплет золотую кисею над ложем. Никого не волнует, будет жить хэми или умрет в одиночестве. Никого, кроме приблудного остера, десять лет делившего с куколкой ложе. Я не брошу тебя, ты отойдешь в Дом теней, как подобает императорам, хотя ты никогда и не правил, Кладий. Сделаю это в память о том, кто любил тебя, о том, кого я так ненавидел… за что? Мне не вспомнить теперь. Пройдут года, быть может, я пойму и вспомню… а пока нас здесь только двое. Маленькое усохшее личико в подушках –  оборотная сторона власти, ничтожество не сумевшего справиться с ней. Я не сужу, Кладий, не обвиняю.

Данет сделал шаг к широкому ложу, отодвинул тончайшую занавесь в сторону. Глядя на морщины, стянувшие кожу, на руки-плети, лежащие поверх покрывала с вышитыми львами, он даже не пытался вызвать в себе отзвук былой ненависти. Когда человек на ложе испустит последний вздох, прошлое уйдет с ним, а остер не желал тащить его с собой. Он просто распахнет в опочивальне окна, впустит сюда ветер, солнце и утро.

– Ты тоже заслужил освобождение, император Кладий. Прощай. 

Заречная Лонга. Крепость Роугвольд

Абильский шелк, такой белый, что больно глазам, покрывал ложе, и темные волосы мальчика на белизне казались влажными. Верно, юный раб боялся предстоящего, оттого испарина покрыла лицо и кудри взмокли. Не бойся, мальчик, ублажить императора не так уж сложно, а к великолепию Сада Луны ты вскоре привыкнешь. Доно сидит на краю ложа и улыбается. Ему нравится мальчишка, вон как блестят глаза… не трудно было догадаться, что Феликсу по нраву совсем юные,  Данет никогда не забывал об Архии… Но ему самому давно не шестнадцать, чтоб влиять на императора, нужны изощренные уловки, и попробуй сыскать подходящего раба! Стены сияют серебром, в таком освещении мальчик еще прекрасней, если он понравится Доно, можно будет какое-то время спать спокойно.

– Давай разглядим его как следует, Данет! – волосы императора гладко зачесаны назад, грива черного льва… отчего-то видеть это больно.

– Разумеется, повелитель, –  Данет вытягивается на постели, стискивает ладони мальчика, и тот дрожит, будто его ждет не любовник, а палач, – здесь есть на что взглянуть!

Медленно он начинает ласкать мальчишку, так, как его некогда обучили. Желания нет и в помине, но нужно постараться, не ошибиться под жадным взглядом императора. Я не люблю драть детей, только кого беспокоит сей пустяк?.. Доно шепчет:

– Ну же… парень готов… я первый, а ты пригляди, чтоб не вырывался.

Данет крепко прижимает плечи раба к ложу и, подождав, пока император войдет в почти девственное тело, наклоняется быстро и заглушает своими губами крик боли. Но мальчишка не так уж и слаб, он бьется, вырывается из рук, мотает головой.

– Нет! Я не хочу! Нет!.. Проклятые! Вы сдохните, сдохните!  – раб не кричит вслух, но Данет слышит. Жгут слышит вопли страха и ненависти – это так просто. Так просто сейчас убить того, кто мучает и его и мальчишку… освободиться! Но остерийский любимчик императора никогда себе такого не позволит – повелитель должен быть доволен! И я люблю его, моего Доно, люблю… я все сделаю для него!

– Тише, глупый, это всего лишь любовь, – Данет заставляет мальчишку приподняться так, чтобы Доно было удобней, а раб вдруг распахивает глаза, и из светлой глубины на остера смотрит возмездие. Черная точка в середине радужки – так заметно… Лоер на стене поднимает копье… и Данет вскакивает с постели. Доно не видит ничего, юное тело под ним, в его объятиях, так горячо, так желанно… вот она – дверь на мениан, и серебряные  святящиеся плиты далеко внизу. Я не желаю, чтобы все повторилось, но не умею иначе!.. Внизу так много камней… мои мозги будут отмывать долго… и на этот раз никакой преторианец не остановит…

– Сенар, ты приказал разбудить, когда сыграют третью стражу. 

Духи песка! Туест дост!.. Всего лишь сон!.. Проклятый, дурацкий сон, в который веришь больше, чем в явь. Лицо и шея мокры от пота, голова болит, сухость во рту, и сердце тяжело колотится о ребра. И Каи, стоящего в дверях, не узнать в этих мехах… а в дыру в потолке падает и падает снег. И нет царственного сияния Сада Луны, его никогда больше не будет.

– Каи… я спал, –  Данет попытался выбраться из-под меховой полости, но руки тряслись, и он лишь сильнее запутался, –  уже утро?

– Светает, сенар, –  комм откинул накидку с головы, –  тут не теплее, чем на улице. И о чем эти лонги думают?..

– Крепость строили не лонги, – это смешно, в самом деле, но непослушные губы отказывались улыбаться, страх стискивал горло, – ее возвели для Счастливой Куницы, он знатно повоевал в этих местах…

– Ни в одной имперской цитадели не видал такого, – упрямо возразил кадмиец, с осуждением глядя на дыру в потолке, куда едва видными клубами уходил дым из очага. – Что за выдумка – так отапливать покои? Если заделать отверстие, то и угоришь, а не разожжешь очаг, так к утру превратишься в кусок льда…

– Тебе не нравится Лонга? – Данет все-таки выпутался из мехов – на предпоследней стоянке в поселении на реке они купили отличные медвежьи и волчьи шкуры – и сел, зябко ежась. Лучше уж угореть спящим, чем видеть такие сны. Но почему, Мать-Природа, почему?! За что неведомые злые духи терзают его, ведь он больше не увидит Доно! Не увидит… потребовалась минута, чтобы эхо жестоких слов замолчало, дав возможность слышать, что говорит Каи. Если союзники подпишут договор, Данет отдаст пергамент посланцам императора Корина, только и всего. А сам уедет… куда? Он не думал еще, попросту не мог.

– Лонга опасная страна, сенар, – кадмиец пожал плечами, – здесь слишком много людей и денег, а еще леса эти, прах их побери!.. Я прикажу завтрак подавать?

– Нет. Пусть принесут жгучки, и позови Амалу. Наши хозяева скоро приедут, –  лучше он будет думать, кого пошлют карвиры встретить его. Сами не явятся, несомненно! Такой чести бывшему рабу Илларий Каст не окажет. В письме протектора, переданном гонцами у реки Лонга, было недвусмысленное и довольно вежливое приглашение посетить столицу Заречной, Трефолу, но пришлось отказать – времени не оставалось совсем. И без того Данет выбрал самый короткий путь в Заречную, минуя и Остериум и Гестию, – извилистыми дорогами войны, которая бушевала здесь совсем недавно.

Каи вышел, и Данет уставился в медленно светлеющее небо, стискивая меховую полость у горла. Инсаар Быстроразящие, до чего же холодно! Доно просил привезти ему снега… я привез бы тебе целый воз этого добра, Донателл, снега в Заречной так много, что города можно строить… а на равнинах Тринолиты идут дожди.

Амалу внес бутыль, поставил ее на стол. Меховые одежды сидели на кадмийце прекрасно, не то, что на самом Данете. Смешно, но еще на въезде в Лонгу его коммы преисполнились презрения к «северным варварам» и старательно выискивали все приметы дикости в здешних местах. Нечему удивляться, большинство кадмийцев все взрослую жизнь провели в Риер-Де, лишь некоторые видели собственную родину и привыкли к более удобным условиям. Но Лонга велика, и она такая разная! Гестия, кою так и не придется увидеть, мало чем отличалась от имперских городов, а Трефола, судя по рассказам путешественников, становилась градом, не похожим ни на какой другой. В столице Заречной жило почти пятьсот тысяч человек! Если так пойдет и дальше, вскоре «варвары» перегонят Всеобщую Меру уж хотя бы по численности населения…

– Мясо жарят с ночи, сенар, – Мали по-прежнему не желал встречаться с ним взглядом – это ранило сильнее, чем Данет мог бы представить. Туест дост, человека ближе Мали у него нет!.. Неужели упрямый мальчик этого не понимает? – Лучше тебе поесть; неизвестно, куда нам придется ехать по такому морозу.

Амалу не сказал ему и слова без дела с той ночи на крыше возле рынка Августы. Выполнял свои обязанности исправно и молча и ни разу не подошел к Данету ближе, чем того требовала служба. Такова расплата, верно? Но Данет не желал смириться с еще одной потерей, только не Мали! Быть может, им просто нужно остаться наедине и поговорить…

– Не так уж и холодно, –  Данет взял протянутый кубок, показав, что есть не желает, –  я слышал, будто в середине месяца ветров здесь плевок на лету застывает, а сейчас лишь начало зимы… Что тебе удалось узнать?

Оба посмотрели на исчерченный изморозью потолок, потом кадмиец протянул ладонь, поймав снежинку. Медленно сел у очага.

– Ты впервые видишь снег, Мали?

Парень молчал, разглядывая угли. На жестком лице и тени улыбки нет… как плохо! Отчего им так плохо, ведь они сделали свое дело? И каждый день видят чудеса… Перемену Данет заметил не сразу, но в одну из ночей близ Большой реки шум ветра разбудил его. Отряд остера остановился в доме местного магистрата – кругом Лонги люди селились очень тесно, деревни насчитывались десятками, – и спали путешественники в одной небольшой зале, где на стенах довольно умелый живописец нарисовал сцены охоты. Данет перебрался через спящих кадмийцев, вышел на воздух и ахнул от восторга. Он не знал, чувствуют ли это другие, но земля пела! Неслышно и мягко кружилась в звездных объятиях, протягивала к нему ласковые руки. Все кругом наполнено силой: земля, ветер, густая чаща и проселочные дороги – такова Лонга! Никогда прежде с ним не случалось такого, и Данет готов был простоять на холодном ветру всю ночь. Ответ нашелся быстро: земля сия не знала Пустоты, проклятая мерзость не хозяйничала здесь. Должно быть, оттого Инсаар так выделяют благословенную страну… а у него отравлены душа и тело, побежденная бездна мстит, убивая всякую радость. Последний месяц в Риер-Де прошел точно в бреду, и Данету теперь казалось, что он всегда видел мир таким – будто прикрытым серой кисеей, она не пропускала красок и света. Тысячи дел и решений сменяли друг друга, а он так и не смог продать ни особняк на площади Великих Побед, ни другую собственность. Не поговорил с Квинтом, не написал Доно и печать не сменил. Что жалеть о печати? Донателл не получит его письма! А потом пришли новости из Тринолиты: император Везунчик выиграл первое большое сражение против Онлия Друза и племянника его Аврелия Парки. Принцепс Вителлий битых два часа пересказывал Данету подробности боя, зачитывая донесения. О, остер все запомнил! Пригодится на переговорах с карвирами. Память его не подведет, а вот сердце подводило. И только здесь, в Лонге, он начал приходить в себя, а вместе с вернувшейся способностью чувствовать пришла и боль. Привычная, неизменная спутница неверия и растерянности. Он не знал, что ему делать и к чему приложить свои силы…

– Мали?

В одном они с коммом понимают друг друга по-прежнему: отлично могут молчать часами, застывая в болезненной неподвижности.

– Я же был гребцом на галере, –  кадмиец тяжело сглотнул, –  мы ходили в Бринию за ворванью и деревом… там тоже стояли морозы, и снег шел, сенар…

– Да, верно.

Шараф привез мальчишку во время процесса, который затеял Юний,  Данету было не до нового раба. Потом остер удивлялся походя: как Шараф исхитрился из заморенного звереныша вылепить нечто пригодное для службы? Первый год Мали едва разговаривал… Мать-Природа Величайшая, у него мысли скачут, точно блохи под частым гребнем!.. Во всем виноват глупый, уродливый сон… Сны лишь отражение наших дум, так говорил Сколпис, а вовсе не послания божеств иль духов. Значит, душа и разум Данета Ристана столь уродливы, что не способны породить ничего лучшего… Дней пять назад, уже перебравшись на берег Заречной по огромному мосту – единственному мосту, возведенному союзниками! – они остановились в одной из эмпорий. Приказчики торговали мехом, принадлежащим Данету и карвирам, а он так хотел увидеть своими глазами, откуда берутся доходы от торговли с союзом! Хотел, верно… теперь свои желания можно осуществить, отчего его ничто не волнует, не трогает? Данет несколько часов бродил по складу, сплошь заваленному мехами, останавливался, рассматривая шкуры. Чудесный, великолепнейший мех! Найдя шкурки черной лисицы, он зачем-то велел собрать лучшие и отправить в Риер-Де отдельно от прочих товаров. Прижимая к лицу искрящийся мех, он вдруг представил себе чистые, сияющие глаза Флавия Корина – вот такой подарок отлично б подошел сыну Доно! А еще через полчаса Данет мечтал остаться в пушном царстве навсегда, корпеть над счетами, каждый день отбирая и сортируя меха, и никогда больше не видеть ни императора, ни его наследника… Ведь, в сущности, такая судьба ему была уготована от рождения, но вмешалась отцовская трусость и воля Юния –  он просто вернется к себе настоящему… так просто.

Мали налил себе жгучки и буркнул, не отрывая глаз от очага:

– Карвиры приедут к полудню. Мне удалось как следует потолковать с командиром высланной охраны, так что все известно. Выполняя твои пожелания, сенар, они не собираются устраивать шумную встречу, с ними всего лишь человек тридцать, – комм еще ниже сдвинул на лоб накидку, спасаясь от снежинок, – вы встретитесь в деревне Роугвольд, что в пяти риерах отсюда. С ними приедет брат Астигата; говорят, он сам настоял на встрече с тобой.

– Брендон будет здесь? – от неожиданности Данет рывком отбросил надоевшее тяжелое покрывало. Вот как? Он готовился к встрече с людьми, кои его ненавидят, коих он сам проклинал так часто, а увидит… Брендона Астигата! – Мали, теперь я почти уверен в переговорах! Шес арисмах не стали б брать с собой Брендона, если б замышляли недоброе. Что ты еще выведал, и что говорят о нас?

– О нас? – темные глаза сощурились горечью. – О нас говорят лишь то, что ты делишь ложе со всеми коммами, сенар. А о тебе самом толкуют много… повторить, что именно?

– Не стоит, –  Данет передернул плечами, –  могу себе вообразить… Что ж, у меня под языком тоже достаточно колючек. Прикажи греть воду для умывания и не забудь сказать, чтоб подали мне сумку с косметикой.

Хотите видеть остерийскую подстилку? Вы ее увидите, ублюдки, увидите во всем блеске! 

Деревня Роугвольд

В Лонге не чувствовалось имперского духа, при всем сходстве внешних примет, люди жили здесь по собственному разумению –  таков был итог размышлений Данета, когда широкая деревенская улица привела его к каменному дому в один ценкул. Быть может, вывод был слишком поспешен, ведь он даже не видел обеих столиц, ни единого большого города, но впечатление не стиралось. Лонга – точно буйный, но смышленый юнец рядом с пресыщенным, страдающим всеми известными болезнями дядюшкой… И «племянник» давно сбежал из дома, а теперь старшему родичу приходится почтительно просить о помощи сопляка, коему вытирал нос.

Каменной отделкой могло похвастаться единственное строение во всем Роугвольде, и приставленный к Данету проводник рассказал, что поселение «само по себе выросло», когда на реке Йона начали «руду поболее добывать». Тогда же на месте небольшого становища построили хранилища, и рудокопы с семьями стали обживаться, а вот года два назад сюда прислали «злюку магистрата». Представителя власти и поселили в наспех сложенном каменном доме, и, глядя на царившую в деревне суету, Данет понимал:  не пройдет и пяти лет, как Роугвольд превратится в город. Был полдень, рудокопы ушли на реку, и по улицам носились полуодетые ребятишки, коим и мороз казался нипочем. Никто не обращал внимания на отряд остера, понятно, гости в сих местах не новость, а правители не объявили о приезде. Карвиры приняли его просьбу о тайной встрече уж слишком всерьез… это могло говорить только об одном: союзники, в случае неудачи переговоров, рассчитывали быстро завести собственную игру. 

Спешившись возле дома магистрата, Данет с наслаждением втянул в себя холодный воздух. Снег к полудню перестал, небо очистилось… здесь везде полно силы, первобытной, отчаянно стремящейся заполнить собой каждый уголок… Никогда не стоит преуменьшать собственные заслуги – нечто сходное он уже видел. В сердце Риер-Де – когда Квинт Легий произносил свои речи, когда толпа встретила их с Феликсом в день «Алого венца» и когда люди внимали тому новому, что несло им правление Доно. Выпростав ладонь из-под мехов, Данет приложил ее к щеке. Будто зубная боль, и не становится легче… ему мучительно хотелось, чтобы Феликс оказался здесь, рядом, видел все собственными глазами. Или… они будут сидеть у жаровни однажды вечером, Данет сам наполнит кубки и будет следить за тем, как Доно пьет, слушая его, и в черных глазах разгораются искры…  

Он увидел хозяев встречи еще прежде, чем о прибытии союзников доложил проводник. Небольшой отряд миновал деревенские ворота, и по очищенному от снега деревянному настилу застучали копыта. Широкоскулая женщина, вышедшая из крайнего дома, чтобы выплеснуть помои, остановилась и подозвала к себе детей. Один из мальчишек радостно завопил, остальные запрыгали на месте, а их мать склонилась в поясном поклоне. Данет смотрел на едущих к нему конников и чувствовал, что у него даже пальцы на ногах поджимаются – от предвкушения хорошей драки. Первого всадника остер узнал без всяких подсказок, хотя никогда его не видел: мужчина лет тридцати нетерпеливо тряхнул головой, сбрасывая меховую накидку, и сияющая волна золота рухнула ему на плечи. Данет достаточно прочел всевозможных донесений, чтобы теперь не сомневаться в том, кто перед ним, но молчал – керл Заречной должен сказать слова приветствия первым. Златоволосый варвар швырнул подбежавшему легионеру повод, сделал шаг к Данету и произнес на языке ривов:

– Приветствую тебя на земле Заречной Лонги, Данет Ристан, –  керл говорил совершенно правильно, без тех ошибок, что обычно свойственны северянам, но каждое слово будто склепывал удар железа. Человек сей был воином, прежде всего другого им правила война, и остер порадовался, что не принял на веру рассказы Луциана о вожде лонгов, почерпнутые из разных источников. Быть может, когда-то Севера Астигата и могли называть «взбалмошным, жестоким юнцом», но теперь уверенная сила надежно обуздывала страсти. Остер склонил голову, ответив подобающей вежливостью, а когда вновь поднял глаза, то увидел на лице керла усмешку, точно он сделал нечто, принесшее Астигату удовлетворение.

– Я слышал, будто ты отличаешься дерзостью, и не ожидал встретить иного, –  кажется, лонг ждал раболепия, забавно! – Но на моей земле тебе не удастся обделывать те делишки, к коим ты привык. Но если ты привез честные предложения, мы тебя выслушаем.

Прежде чем Астигат отвернулся от него,  Данет ответил быстро:

– Странно для правителя большой страны считать, что послы к нему едут исключительно ради мелких интрижек. Чего ты ждал от меня? Что с милой улыбкой я залезу в постель к командирам твоих легионов, дабы склонить их к измене? 

– Отчего же нет? – похоже, керлу начавшаяся сходу перепалка доставляла удовольствие. –  Ты проделывал такое с подданными своего императора.

Ну что ж! Данету казалось, он понял этого человека и затеянную им игру.

– Должно быть, измена и интрижки свойственны людям, родившимся в одно с нами время. Ты ведь всего на два года моложе меня, керл Север? Не схожим ли образом ты в свое время одурачил консула Гнея Максима? Я знаю тех, кто до сих пор был бы рад посчитаться с тобой за его смерть.

– Таг девер![81] – Астигат засмеялся, но не отвел цепких, совершенно спокойных глаз. –  Люблю… как у вас говорят?.. Откровенность, да, верно! Без всяких имперских штучек…  Заходи в дом, ты замерз… Илларий, слезай с коня, я уже сам начал мерзнуть.

Данет чувствовал присутствие этого человека все время, пока говорил с керлом, хотя Каст держался поодаль, и, видно, оттого прочие спутники союзников не торопились подъехать. Теперь же протектор Предречной неспешно тронул поводья, направляя своего вороного ближе к крыльцу. Старый, проверенный трюк! Илларий Каст подчеркнуто не замечал остера, отозвавшись лишь на слова союзника. Каст встал рядом с Астигатом на заснеженных ступенях – оба высокие, широкоплечие, в одинаковых темных мехах, – и Данет на миг утонул в холодной синеве равнодушного взгляда. По-прежнему кичишься своим происхождением, племянник куколки Кло?! И по-прежнему отказываешь мне в человеческом достоинстве? Ну и кто из нас жалок, аристократ?

– В добром ли здравии мой кузен Вителлий, любезный? – спесивец глядел на Данета так, как смотрят на комнатного раба, пришедшего утром сменить масло в лампионах. – Не натирает ли «Алый венец»?

– Быть может, кузен твой будет чувствовать себя лучше, когда подаст прошение императору Корину о возвращении перунийских рудников, –  на вот, подавись, щенок! Как и у кузена Вита, и у прочего выводка Кастов, всего достоинства – лишь родовая спесь и несметные богатства. Но я не многим беднее тебя ныне, разлюбезный потомок Диокта, а золото и земли не свалились мне на голову подарком от предков!

– Донателл Корин, разумеется, удовлетворит прошение Вителлия, любезный, если намерен вести войну не только со сторонниками Аврелия и моего дядюшки, –  лениво протянул протектор. Что ж, здесь кузены разнились: с Иллария не так-то легко сбить накипь гонора, принцепс поддавался куда быстрее. Каст повернулся к союзнику и пропел с той же надменностью:

– Мы ведь не задержимся здесь надолго, Север? – на лонга вылитый ушат презрения не произвел ровно никакого впечатления. Керл продолжал с веселым любопытством разглядывать Данета и теперь лишь улыбнулся карвиру. Толкнул тяжелую дверь и знаком пригласил всех в дом. Но не успел остер сделать и шагу, как его окутала волна тепла, и звонкий голос окликнул:

– А я могу поздороваться с тобой, роммелет Данет?

Чудеса все же есть на земле, иначе отчего ему хочется обнять человека, с коим он прежде не перемолвился и словом? Тоненький и гибкий, в уже привычных тяжелых мехах, Брендон Астигат стоял рядом, а горячая ладонь легла на оледеневшие пальцы. Аммо огромной силы… Данет никогда прежде не встречал даже близко равного, хотя и был готов к тому, что тот, кому остер написал груду посланий, окажется отдающим. Глядя в лучистые серые глаза под черными стрелками ресниц, Данет тихо произнес, поразившись искренности собственного порыва:

– Я чуть не каждое твое письмо помню наизусть, роммелет Брендон… они давали мне силы жить. Ты…

Ну конечно же! Такая магия непостижима, но столь щедрой радости делиться счастьем и надеждой –  не помеха расстояния и вражда…

– Я Брен, – юноша, едва достававший пшеничной макушкой Данету до переносицы, улыбался светло и весело. –  Мне твои письма помогали понять, чего я хочу добиться… не сочти за дерзость, а ты мог бы остаться подольше? В качестве моего гостя? Брат разрешил мне, и…

Астигат-старший фыркнул и ласково толкнул Брендона в плечо:

– Мой брат ценит торговлю превыше всего на свете, – керл поймал взгляд Данета, неожиданно черные при светлых волосах брови упрямо сдвинулись, и остер понял тревогу Астигата. Будь у него такой брат, как Брендон, он бы не допускал к нему посторонних. Ладонь лежала в его руке, и отступали тоска и ярость… и в миг сжалось сердце от мысли, что сталось бы с Брендоном, родись он в Риер-Де.

– Прости, роммелет Брендон, –  отчего-то остер знал, что слишком вольное обращение не понравится карвирам, – я должен уехать завтра же, мой император ждет ответа, но я хотел бы поговорить с тобой после решения политических неурядиц… если позволишь.

– Жаль, –  юноша вздохнул и добавил с удивившей Данета резкостью, – мне так жаль! Политика отравляет все хорошее…

– Удачная политика позволяет оставаться в живых, – отрезал Илларий Каст и впереди всех вошел в дом. 

****

Прием, если только сие действо можно было назвать приемом, оказался причудливо пестрой смесью имперских и местных обычаев. Широкий деревянный стол в мгновение ока заполнили десятки блюд, среди глиняной и медной посуды огромное золотое блюдо с мясом выглядело особенно причудливо. «Магистрат Роугвольда сколотил состояние на торговле рудой, – вполголоса пояснил остеру Брендон, – но еще не обустроился в своем лесном обиталище». До службы в Заречной магистрат торговал в Тринолите камнем и щебнем, занятно… Благоприятные условия для купцов и владеющих знаниями – вот что придаст живость Риер-Де. Данет не успел себя одернуть. Составляя предложения для торговцев Сфелы, остер упустил некоторые вещи, а теперь убедился воочию, какие они приносят плоды. Дикий край наполнялся созиданием – сие мощное оружие против Пустоты и так мучавшего империю безденежья. Вот только какое ему до того дело? Империя пойдет своей дорогой, вольноотпущенник-иноземец – своей.

Лежанки поставили только для карвиров, прочие устроились на массивных табуретах, а позади Брендона встал высокий воин со значком командира когорты, и Данет рассудил, что Амалу тоже может полюбоваться, как ест его сенар. Впрочем, союзники отнюдь не развалились на ложах, презрев обычай аристократии, пиршественных венков тоже не принесли… Зато розовое варенье, непременная примета любой трапезы состоятельных ривов, водилось, и в изобилии. Данет мысленно прикинул, сколько стоит изготовление и доставка столь нежного кушанья в суровых условиях Заречной, и почувствовал к  магистрату еще большее уважение. На варенье и обратил свое внимание Илларий Каст, точно ему не хотелось есть. Данет же, сам сознавая мальчишескую вредность поступка, попросил положить себе мяса, и побольше. По правде говоря, такой сочной и свежей свинины он не ел Инсаар знают сколько времени, и потому с полчаса гость и братья Астигаты воздавали дань кушаньям, а Илларий лениво ковырял свое варенье. Никаких разговоров о делах за едой – сие правило первым презрел керл Заречной, однако Данет отнюдь не удивился резкому повороту беседы: он был готов к нему с той минуты, как на стол поставили огромные бутыли с танамом – напитком, коему и остер, и кадмийцы уже успели отдать должное.

– Все эти годы ты вел дела честно, –  лонг отправил в рот очередной кусок мяса, запил его добрым глотком жгучей жидкости и продолжил, не дав гостю дожевать: – твои советы приносили нам пользу. Сдается мне, тебе самому Лонга тоже не вредила. Что предложишь теперь? – ни один имперский политик не был бы столь откровенен, но Данет и не подумал расценить сказанное, как признак наивности. Астигат потянулся к чистому полотну и закончил: – Без помощи опытного человека трудно разобраться, какой из трех императоров правит вашей страной. Только, давая советы, не забудь об имеющемся у нас счете к львиноголовым.

Загадку пестроты здешней жизни наконец удалось разгадать: Лонга переняла у бывших владык все самое лучшее, но суть сей страны, ее основа, остались самобытными. Здешняя земля, сплошь покрытая густыми лесами и плодородными равнинами, требует от хозяев чистоты и силы, потому Данет начал отнюдь не с заготовленных предложений. В самом спокойствии керла он видел, что малейшее притворство приведет к разрыву, а холодная надменность протектора мигом превратится в открытую враждебность. Пока Илларий сдерживается, вероятно, он еще не решил до конца… не стоит давать аристократу повод.

– Империя рушится, – медленно начал Данет. Он не опускал взгляда, всматриваясь в странно схожие лица перед собой, – в течение наших коротких жизней Риер-Де уже потеряла множество земель, распад неизбежно продолжится. Решайте сами: желаете ль вы иметь под боком враждебные огрызки или единое целое… дружественное вам целое! Мой господин и повелитель, император Донателл, уверен, что подчинит себе бунтующие провинции, добьется повсеместного признания своей власти. С вашей помощью сделать это будет проще и быстрее. Мы все – наследники былого величия и можем рассчитывать на приличную долю в наследстве, если примем необходимые меры уже сейчас.

Они слушали, не перебивая, лишь Илларий сжал руки на поясе, а Брендон придвинулся к Данету. И вовремя! Само присутствие Астигата-младшего будто давало крылья, лечило душу. Рядом с ним так легко дышится, будто летним утром стоишь на вершине холма, продуваемого теплыми ветрами… Остер оглянулся невольно, встретил серый взгляд, и Брендон ответил улыбкой. Как жаль, что брат керла не интересуется политикой! 

– Я привез с собой те сведения разведчиков, кои нам удалось собрать – все действия Онлия Друза и мятежных консулов будут вам известны. Намерений же своих стратег не скрывает. Он желает посадить племянника на трон, и тогда нас всех ждет долгая война.

Прежний Илларий Каст – стриженый квестор консула Максима, кичившийся древностью рода и военными подвигами, уже давно прервал бы его, и Данет уловил суть перемен. Этот человек с зачесанными назад серебряно-русыми волосами до лопаток многое изменил в своей судьбе и образе мыслей. Ведь прежний Каст никогда б не оказался здесь – в сердце варварской провинции, рядом с вождем лонгов. Быть может, когда-то аристократ задавал себе те же мучительные вопросы, что и Данет Ристан, и предпочел выбрать бурные пороги неизвестности, а не тихую гладь проторенного пути, что вел к гибели. К этому человеку теперь и обращался остер. Мать-Природа Величайшая, если он не способен убедить сидящих перед ним, тех, кто не побоялся войны со всем миром и с богами, то на что вообще можно рассчитывать? Донателл останется один на один с сонмищем врагов! К кому следует обращаться прежде всего? К риву или лонгу? Карвиры едины и неделимы пред людьми и Инсаар, так учит древняя вера, но Каст и Астигат ни разу не коснулись друг друга за время разговора, даже не встретились взглядом… а их чувства надежно прятала внутренняя защита. Уезжая из столицы, он думал проверить на союзниках свои теории о силе, но теперь понимал:  они не ответят даже на прямой вопрос, коль скоро не раскрыли правду раньше, а проникнуть сквозь заслон Данет не мог. Эти люди воевали с Быстроразящими и выиграли войну… не стоит забывать о сем. Как бы поступили они, встреться им на пути Юний Домециан со своим «скотным двором»? Брендон и замерший за его спиной темноволосый лонг были аммо, «барашками», но само слово, опускающее человека до уровня скота, казалось в этих стенах кощунственным. На свете не бывает абсолютно безоблачной любви, даже если карвиры действительно любят друг друга так, как велит обрядовая клятва, вот только Данет не видел ни единой бреши, в кою можно ударить. Они просто сидели рядом – в одинаковых темных туниках со скромной вышивкой, неуловимо похожие воинской статью и непоколебимой уверенностью… в чем? В себе и друг друге, в каждом жесте и слове… раньше зависть и горечь залили б ему нутро ядом, а теперь Данет лишь силился понять.

– От имени императора Корина я предлагаю вам совместно выступить против его врагов и признать Кладия Мартиаса низложенным, – у него пересохло в горле, потому что по лицам сидящих перед ним скользнуло знакомое, ненавистное выражение. Так и есть: оба презирают подстилку и перебежчика! Захотелось встать и уехать немедля, пожалуй, он бы так и сделал, если бы не Брендон… ведь керл не потащил бы с собой младшего и явно любимого брата на встречу, коя может закончиться дракой и враждой?

– Кроме очевидных военных выгод, в случае окончательной победы императора Донателла, союз получит земли в Тринолите и перевал Тикондаран и свободную торговлю со сниженными пошлинами на территории империи, – у него душно и тяжело заболела голова: их двое, и они тянут силу… вместе? Делают то, что толком так и не удалось им с Марианом, но вышло с Инсаар? «Слышь, Ристан, а если б мы любовниками были, так весь мост бы выпили, а?»  Какое должно быть счастье – вот так верить тому, с кем делишь ложе, и бездумно соединять с ним… нелюдь говорил: нити; человек сказал бы:  душу и тело.

Давление ослабло, видно, оба илгу попросту попробовали его «на зубок». Почему они столь осторожны? Не оттого ль, что точно знают, насколько могущественной и неотвратимой может быть вырвавшаяся на свободу двойная воронка?

– Торгуешь венцами, точно рыбой на рынке, любезный? – Каст явно смягчил выражение. О, разумеется, аристократ не опустится до уровня подстилки! – Думай, с кем говоришь. Когда-то я принес присягу империи и моему дяде Кладию и до сих пор был ей верен, кем бы там не объявлял меня Сенат. В твоем послании речь шла всего лишь о совместных действиях против Друза и…

– Перестав платить налоги за Предречную, закрыв границы и заведя собственные войска, ты давно нарушил присягу, – Данет сам чувствовал, насколько злы его слова и голос, но не собирался отступать – таких, как Каст, нужно бить больно! – Обвиняя других в лицемерии и продажности, помни о собственных проступках, благородный!

Тонкое лицо застыло, губы сжались в линию – стрела попала в цель! Понимая глупость своей радости, Данет ничего не мог с собой поделать… но Доно будет ждать подписанного договора. Ты не имеешь права провалить эти переговоры, разрушить, создаваемое в течение семи лет. Тем паче, если его вышибут из Заречной, писем от Брендона больше не видать. Остер вскинул ладони вверх:

– Я желал твоей гибели, благородный Илларий, и много трудился для достижения цели, но теперь нам всем выгодна взаимопомощь… позвольте мне рассказать о подробностях того, что задумал мой господин. Я без ропота приму ваше решение.

Он уловил короткий быстрый взгляд, и точно бездна раскрылась перед ним, но она не пугала, нет! Между этими двумя билось нечто… непознаваемое, великое! То, чего он сам желал так страстно и познал лишь в миг битвы с Пустотой. Голова вновь пошла кругом, Данет вцепился в столешницу, а Север Астигат отвел глаза от союзника и повернулся к гостю:

– Мы приехали сюда, чтобы слушать. Говори.

«Мы можем раздавить тебя одним щелчком, но не хотим этого» – таким было предупреждение? Ему определенно не справиться с ними, но Данет знал, к кому он едет в гости! Трудно определить мощь каждого из них в отдельности, но вместе карвиры сильны настолько, что сдался б и Домециан, и серокожий пришелец… Все байки о союзе Лонги, столь любимые в Риер-Де, просто полная чушь! Каст и Астигат никогда не предадут друг друга, потому что такое единство и даруемые им возможности не покупаются и не продаются ни за какие блага и выгоды! Квинт Легий убежден, что всеми правит Любовь, но эти двое владели чем-то непостижимым, стоящим над духовными и телесными узами… и все же история карвиров началась с того, что один из них познал на ложе другого. Теперь уже совершенно неважно, кто проиграл в обрядовой схватке и вынужден был лечь вниз, – доверие, равенство и близость, настолько полные, что не нужно слов… они видят друг друга насквозь, а мир лежит пред ними… За такую власть приходится дорого платить, и любовники заплатили, иначе голову Каста не покрыло б серебро, а Астигат в двадцать восемь лет повадками б не походил на… ну конечно! Шараф… Вот кого напомнил ему керл Заречной, так странно!.. Это насмешливое спокойствие, порожденное кованной в огне верой в то, что жизнь уже не преподнесет ничего такого, с чем он бы не справился. Цена была высока, но они выплатили долги сполна и не прятались от расплаты. А ты сам сбежал, будто испуганный мальчишка, сбежал от единственного во всем белом свете человека, кто мог дать тебе такое же счастье и такую же власть, – нет ничего удивительного в том, что равнодушие и уродливые сны потащились за тобой даже сюда, в благословенный силой край.

Данет сделал Амалу знак подать суму с пергаментами и, подождав, пока свитки лягут на деревянный стол, произнес нарочито ровно:

– Вы оба способны видеть ложь и не пропустите ее. – Если они и отметили оговорку, то ничем не показали того, но Брендон рядом встрепенулся, выпрямился на своем табурете. –  Я буду говорить. После вы дадите мне ответ.

Двумя часами спустя все было сказано, и, видят Инсаар, Данет старался! «Разве истинная верность стране, где ты появился на свет и коей прослужил полжизни, не велит помочь Риер-Де стряхнуть прах ошибок прежнего правления, благородный Илларий? Одновременно, разумеется, принося новой родине выгоду и земли? Разве не желаешь ты никогда больше не тревожиться о безопасности собственных рубежей, роммелет Север?» – «Насколько далеко простирается никогда?» – «На все время правления императора Корина, тебе не достаточно?» Карты, где значками были отмечены передвижения Друза, верных ему консулов и войск Донателла, покрыли теперь новые отметки. «Вот что нужно сделать для общей выгоды», – Данет старательно отмечал рубежи и крепости, и даже охранник-лонг старался заглянуть в карту, а Амалу рассматривал ее совсем уж откровенно. Брендон же витал где-то в облаках, его не интересовала война, но молчаливую поддержку остер чувствовал, будто прикосновение теплой ладони. Наконец Илларий откинулся на спинку лежанки, а его союзник, напротив, поднялся, расправив затекшие плечи:

– Райн, налей нашему гостю танама, –  откуда Данет знал, что керл принял решение? Быть может, он себя обманывает, и во всем виновато сходство с тем человеком, о котором остер не переставал тосковать? Лонг и кадмиец разнились, как день и ночь, но Шараф иногда улыбался вот так же – чуть покровительственно, точно расшалившемуся ребенку. И эта улыбка не была обидной. Темноволосый охранник, исполнив поручение, вновь превратился в изваяние, но в той тщательности, с коей воин наполнял кубки, остер увидел надежду. Лонга заинтересовали предложения?.. Похоже на то, и не слишком ли высок чин для простого караульного при брате правителя? Командир когорты отступил за спину Брендона, но Данет успел увидеть короткий жест – кажется, Астигат-младший без слов задал вопрос, а охранник ответил… и брат керла едва слышно выдохнул. Забавные у них тут нравы! Легко управлять страной, когда все решается между своими, людьми настолько хорошо знающим друг друга, что мысль о подвохе не приходит в голову.

– Мы выслушали тебя, – Север прошелся по комнате, от каждого движения золотые крупные завитки танцевали на широких плечах, –  твои слова представляются разумными, вот только…

– Союз готов выступить навстречу Друзу, – Илларий подхватил начатую фразу так непринужденно, точно говорил один человек, –  но императором Феликса мы признаем, лишь когда он займет Тринолиту и войдет в столицу.

– Не взыщи, Ристан, –  керл с усмешкой развел руками, –  и только когда Кладий испустит дух, – жестом оборвав возражения, Астигат пожал плечами: – Ты должен понять, – попробуй тут не пойми, если каждое слово вбивают, точно молотком! – Друз – наш лютый враг, будь уверен, твой господин может повернуться к нам спиной и положиться на войска союза. Аврелий Парка… щенки, невесть что о себе возомнившие, бесили меня всегда. Пусть бежит к матушке, и не о чем тут говорить! Но, пока жив император Кладий, никому другому союз не присягнет.

– Какое тебе дело до Кладия? – не сдержался Данет. – Разве не твой отец всю жизнь воевал против его армий?

– Мне – ровно никакого, –  фыркнул Астигат, –  но в моих войсках служат те, кто когда-то приносил присягу Мартиасу, и ничего тут не поделаешь.

– Честь остается и у предателей, –  обронил Каст и тоже поднялся, –  я не поведу армию против собственного дяди.

– Лицемеры, – что толку сохранять лицо, если собеседники себя нимало этим не утруждают? – Вы просто выжидаете, надеясь занять сторону победившего.

– Я не собираюсь повторять, любезный, – поморщился Каст, – коль скоро для тебя понятий о чести не существует, объяснить будет трудно. Друз – мой враг до погребального костра, этого твоему господину должно быть достаточно. А когда Феликсу в Сенате даруют венец и алую мантию, мы будем говорить вновь… с ним самим, любезный, и не через тайных послов.

Быть может, стоило задушить Кладия подушкой, тогда б шес арисмах были б посговорчивей?! Не зря он всегда ненавидел этих чванливых ублюдков! Аристократ уже направился к двери, небрежно бросив через плечо:

– Не мы ищем союза, и не тебе сейчас ставить условия, но предварительный договор я подпишу.

– Вы торгуетесь, верно? – Данет встал на ноги и шагнул навстречу Астигату. – Что еще вам нужно, говорите! Земли, торговые пути?

– Почему б нам и не ломить цену? – керл отчего-то не рвался побыстрее сбежать и разглядывал Данета в упор. –  Если уже через месяц войска Предречной выступят против Друза и твой император получит поддержку? Это дорого стоит! А теперь скажи-ка мне, Ристан… – Астигат вернулся к столу, мимоходом потрепал притихшего брата по вихрам и буркнул вдруг: – Ты получил от Кладия все… и тот еще не был настолько стар, чтобы его смерть лишила тебя власти. Мы долго и хорошо грели руки на торговле с империей, а из-за твоих выходок доходы упали, теперь ты втягиваешь нас в войну… для чего тебе нужен Феликс? Что если завтра ты вновь сменишь покровителя?

Вопрос не был праздным, видно, карвиры долгое время желали знать причину. Но что им ответить? Любой ответ окажется пустым и лживым. Данет опустил голову. Быть может, он не решился бы, не стал выворачивать себя наизнанку, но близость этих двоих, их сила и вера друг в друга, а еще яркий огонек совсем рядом – Брендон! – точно смяли разум и заставили губы двигаться:

– Я люблю его, тебе довольно? – он открыто встретил серый внимательный взгляд. –  Люблю и хочу, чтобы Феликс одержал победу.

Каст, не оборачиваясь, замер у двери, а Астигат кивнул медленно. Неужели такое могло быть?! Именно они, тысячу раз проклятые им и, без сомнения, насквозь пропитанные презрением к «остерийской подстилке», вырвали у него истину. Услышали ее и поверили. Весь дрожа от ощущения режущей правды своих слов, Данет ждал ответа. Наконец Каст негромко произнес:

– Предварительный договор будет подписан через час. Идем, Север. 

****

Уходя, Амалу шепнул на ухо: «Протектор тебя ненавидит». Данет пожал плечами – капризная судьба подстраивала и не такие повороты, когда-то именно союзники заставили императорского любовника понять простую вещь. Человек может сколь угодно пылать к тебе ненавистью, но убеждения и доводы разума не позволят ему причинить вред. Илларий Каст открыто оскорблял его, но и за тысячу фальдов золота не приказал бы подсыпать ему яд, и начнет войну, чтобы соблюсти условия договора. Личная честь не даст Касту нарушить слово, если бы все враги были такими, Данет счел бы себя счастливчиком. И теперь он без сомнений отправил коммов проследить за составлением договора, а сам опустился на прежнее место рядом с Брендоном. Давящее чувство двойной тяжести схлынуло, и остер наслаждался покоем. Шес арисмах размазали б его, если б только могли, но он им нужен и пригодится еще долго… Илларий совершенно точно пустил бы вход воронку, а вот Север…

– Твой брат очень похож на человека, память о коем навсегда со мной, – сказанное вырвалось нечаянно: в нем жила неизбывная тоска по той воле, коей у него самого никогда не было, уверенности человека, точно знающего, что если он вслепую протянет руку, то требуемое найдется на том месте, где его оставили, не развеется миражами.

– Север стал другим в последние годы, – улыбнулся младший Астигат и, повернувшись к темноволосому командиру когорты, весело добавил: –  Райн, садись и ешь! Не думаю, что кто-то спросит с тебя службу еще час или два.

Данет не слишком удивился, когда молодой мужчина спокойно устроился рядом с наместником союза и взялся за ложку – совершенно очевидно, что простой охранник не позволил бы себе таких вольностей. Хотя… в Лонге все возможно! Здесь люди сами устанавливали себе порядки.

– Роммелет Данет, это Райн Рейгард, – в голосе Брендона звонкими нотками пело лето. Лето любви? – При нем можешь говорить, как при мне самом.

Вот как? Наместник и сын верховного стратега Заречной! Умный выбор, всегда полезно знать, что делается в армии. Брендон почти незаметным жестом положил ладонь на колено любовника, будто бы смертельно соскучился за несколько часов «игры в охранника», и Данет проглотил комок в горле. Здесь все было именно так, как нужно, а если кому-то подобного не досталось, винить приходится только себя.

– Как идут дела в твоей столичной эмпории? – остер улыбнулся через силу – Брендон тащит огромный воз, так хочется ему хоть чем-то помочь и немного задержать время, оставшееся до отъезда! Данет вглядывался в чистые черты, с наслаждением следил, какой живой и искренний отклик вызывает на молодом лице каждое движение души, и не мог насмотреться. Почему таких, как Брендон, в мире настолько мало? Почему нельзя собрать эту счастливую гармонию, спрятать себе немного и защищаться от кошмаров, кои никогда его не оставят?

– Как же мало времени! – невпопад откликнулся наместник союза, с силой ударив раскрытой ладонью по столу. –  Мне так много хочется спросить и рассказать, всего не напишешь в письмах!.. И прежде всего, Данет…

Брендон замялся на миг, быстро оглянулся на командира когорты, и Данет понял, что начал говорить на остерийском, а Брендон, ответив на языке ривов, исправил его оплошность. Он не желал давать любовнику повод чувствовать себе лишним… как же они берегут друг друга здесь, просто немыслимо! Будто подглядываешь в узкую щелку за недоступным…

– В тебе сидит горе, –  Брендон вытянул руку, осторожно коснулся груди остера, и теплая волна окатила того с головы до ног, –  если это из-за договора, то постарайся понять моего брата и Иллария – они должны думать о Лонге, о нас всех.

– Да, они всего лишь намекнули, что мой господин должен побыстрее прикончить Кладия, чтобы стать законным императором в их глазах. Но Кладий просто умирающий старик, и я… мог бы его убить, придушить подушкой, когда уезжал, но не стал этого делать. И навредил моему господину, – сказанное застыло на губах пеплом. Для чего он говорит такие вещи человеку, менее всего виновному в мерзостях, творящихся повсеместно?

– У твоего господина полно врагов, кои могут помешать ему взойти на трон, –  ровный тон наместника не оставлял сомнений: ему уже приходилось принимать страшные решения, –  смерть Кладия – это слишком просто…

Серые глаза следили за каждым жестом Данета, и, будто бы стараясь передать ему свое исцеляющее тепло, Брендон быстро сжал пальцы остера:

– Горе уйдет, – тихо сказал он, и Данету понадобилась вся его воля, чтобы не пить слишком много, – в тебе есть сила, о коеймало кому известно, да и владеют ею лишь единицы… я говорю о силе духа, роммелет Данет.

Так ли это, роммелет Брендон? Хотя, быть может, младший Астигат и прав: что такое воронка пьющего иль способность поить всех окружающих собой, если не крепчайшая связь души и тела? Но илгу и аммо рождаются с такой способностью, вот только сама по себе сила мертва. Карвиры недаром прятали знания:  кто, повидав творимое Юнием, мог сомневаться в их резонах?

– Ты много знаешь о том, что творит мощь, не ведающаяоков разума и человечности, верно, Брендон? 

Наместник моргнул, отвернулся на миг, потом ответил уверенно:

– Такие существа не живут долго. И путь их мучителен и горек. Я знаю это и знаю также и то, что мы творим себя сами – никак иначе, Данет.

– И сами воюем с собой, –  говорить было очень легко, точно он многие годы ждал этого разговора в каменном доме посреди дремучих лесов, – в нас сидит самый страшный враг, ты увидел его во мне… ты удивительный человек, роммелет Брендон! Не похож ни на кого из тех, кто встречался мне ранее.

Командир когорты, отложив ложку и нож, угрюмо покосился в их сторону, но промолчал. И потому Данет не решился,  ибо знал, как дорого может стоить малозначащий жест там, где между двумя есть хоть какая-то трещинка, и стиснул руки на коленях. Отчего-то лишь сейчас, когда огромная глыба льда в груди начала таять, он понял, как это больно! Так было больно носить в себе неподъемную тяжесть, а сейчас она исчезала, будто смывая проклятье Пустоты. Перед глазами стоял туман. Неужели он плачет? Впервые за многие годы? Данет поднял руку к лицу, но глаза и ресницы оставались сухими.

– В тебе есть нечто, Брендон. От твоих слов становится хорошо и спокойно, даже если ты произнесешь их с ненавистью, – голос был скрипучим и хриплым, но Данет махнул рукой: они ведь никогда больше не увидятся, так? Брендон запомнит его слабым, ноющим дураком… нет, неправда! Астигат-младший не станет судить о людях поверхностно, а Данет большене мог затыкать себе рот!

– Как человек, как все человечество может избежать Пустоты? – остер вскочил на ноги, сам не заметив как. – Это самое страшное, что я видел на своем веку! Бездна во мне самом, я не могу от нее сбежать, Брендон!

Горячая ладонь стиснула его руку, вынуждая сесть, успокоиться. Ничто не удивит тебя, наместник союза, верно? Самые дикие признания… ты слышал и похлеще?

Брендон молчал, склонив голову, точно пытался решить для себя нечто важное, потом ответил со вздохом – он желал помочь, но не знал как:

– Если б я понимал смысл всех явлений, то стал бы богом, –  светлые брови над высокой переносицей сошлись в мучительном изгибе – в брате керла отчетливо видна кровь ривов, –  но боги иной раз тоже блуждают в чаще, не видя выхода. Я живу по очень простому правилу, роммелет Данет, я люблю мир, люблю его Дары и не жадничаю сам – в этом моя защита и моя война.

А если Дар изначально пропитан ядом?! Если наступает миг, когда ты просто ничего не можешь отдать взамен, потому что в тебе самом голая пустыня, в коей воет злой ветер? Если, заснув на плече единственного в мире существа, без коего жизнь будет походить на угасание, ты рискуешь проснуться в объятиях давнего ужаса? Данет прижал руку к глазам, силясь унять дрожь:

– Не всем подходит твой совет, но я запомню его.

Брендон, чуть запрокинув голову, смотрел на него, потом сказал просто и строго:

– Дары отдают, не надеясь на награду,  отдают, потому что нельзя иначе. Чему я учу тебя? Ты все знаешь сам! Иначе тебя бы здесь не было. Ты ненавидишь моего брата и Иллария, но все же приехал просить у них помощи для того, кто тебе важнее гордыни, разве не так? Или ты солгал?

Данет лишь обессилено помотал головой. Брендон точно выдрал из него огромный кусок неведомой дряни, и теперь остер задыхался от оглушающего чувства освобождения. 

– Мне не известны твои резоны, а брат твердит, будто я слишком добр. Только мне кажется, что иссушенность, ту пустоту, коя тебя так пугает, порождает безверие… в себя, прежде всего. Отдав Дар любви, человек никогда ничего не теряет, даже если его приношение не будет принято. Тогда как скупец заплатит тысячу раз…

– Брен, что же ты гостю выпить не предложишь? – молчавший все время Райн Рейгард протянул Данету полный кубок танама, и остер с благодарностью глотнул обжигающей настойки. Брендон, с той свободой, которая за гранью стыда и сдержанности, быстро прижался спиной к груди командира когорты и зажмурился.

– Скупец платит тысячу раз…  Иногда лучше сдохнуть в долговой яме, чем выдать золото лжецу, который всадит в тебя кинжал, –  пробормотал Данет.

– Мы говорим о ростовщиках или о великой милости, данной нам Матерью-Природой? – улыбнулся Брендон. –  Если все начнут считаться Дарами, то жадность выпьет весь мир.

Оставшийся до отъезда час они говорили о торговых затруднениях, а когда Амалу принес еще пахнувший мастикой договор, наместник союза Лонги с твердостью заявил:

– Мы проводим тебя до рудников Роугвольда. И запомни вот что: ты всегда будешь моим гостем, как бы ни пошла война, кто бы ни занял трон. Ты – Данет Ристан, а не посланец императора. Большего я не могу сделать, как бы мне не хотелось. 

Река Лонга 

– Куда мы едем дальше, сенар? – Амалу, накинув ему плащ на плечи, чуть сжал руки выше локтей – подталкивая или останавливая?.. Данет не мог понять. Кони храпели у сходней моста, втягивая ноздрями холодный воздух, река гремела бурунами, а люди ждали. Ждали его решения. Можно поехать через Предречную и, миновав Гестию, оказаться в столице. Передать договор Сенату, продать имущество, попрощаться с Луцианом и исчезнуть. Данет мечтал об этом годами, а теперь широкая дорога, ведущая к столице Иллария Каста, не прятала свои плиты в предрассветном тумане. Другой путь лежал чуть поодаль: через пять дней можно пересечь леса Предречной и выбраться на равнины Тринолиты. В городе Мунихия его давно никто не ждет, но военные новости там наверняка известны. Легко будет узнать, где искать ставку Феликса…

– Я трус, Мали.

Комм терпеливо ждал. Быть может, скажи Амалу хоть слово, было бы проще решиться, но кадмиец молчал, и только ласковые руки согревали сквозь одежду.

Доно может просто не принять его. Вышвырнуть пинком, и даже окажется прав. В конце концов, мудрость диктует расстаться, ибо в их возрасте уже не верят в чудеса. Не верят в прощение. Но моя ненависть сдохла, Доно! Корчилась, стараясь выкарабкаться и вновь поднять надо мной кнут, и все-таки сдохла! Когда это случилось? Когда в искренних глазах Флавия Корина Данет увидел свое ничтожество? Когда признался Юний или когда они с Раэлом одно за другим переворачивали искалеченные тела «барашков»? А может, она умерла только здесь, в Лонге? Под звуки голоса человека, в коем сила и свет зажгли искру невиданной яркости и чистоты? Сама земля Лонги пела и звенела под ногами… здесь нельзя выбрать неверную дорогу, но Данет Ристан исхитрялся ошибаться всю свою жизнь.

– Сенар, – кадмиец развернул его к себе, и Данет с облегчением ткнулся лицом в прикрывающий грудь мех, –  трус тут один – это я. Делай, что посчитаешь нужным, а я останусь рядом до тех пор, пока не прогонишь. Только мне нужно знать, от чего защищать тебя? Я думал… прости, я думал, Феликс сотворил с тобой что-то дурное и…

– Он сделал со мной такое, что я считал: мне никогда не простить, – отчего-то остер боялся посмотреть Амалу в лицо, – я ненавидел его, о, как долго ненавидел! Все случившееся со мной после встречи с Феликсом казалось мне его виной, а теперь я… послушай! Должно, я сошел с ума, он просто выкинет меня вон…

– Случившееся после встречи?.. О чем ты, сенар?

Порыв ветра подхватил полы плащей, закружил, завертел. Никакие слова и доводы уже не были властны над ним, и страх разжал когти. Река шумела за спиной, толкая вперед и вперед. Данет положил пальцы на губы комма:

– Тсс, тише, –  не стоит будить проклятую память, что только заснула! – Если я не нужен ему, что ж… заплачу еще раз! Никакая цена не может быть слишком высокой, и к духам зла гордыню жалкого щенка!.. Я приду и возьму свое, возьму без унижений, пусть он даже и попытается указать мне место… зато не буду все оставшиеся годы ненавидеть себя за трусость. Почему я должен бежать, когда можно выиграть? Ответь мне, Мали?

На западе, там, где на теплых равнинах Тринолиты кипела война, небо еще было свинцово-темным. Что делает Доно сейчас? Не придумывай себе красивых историй! Быть может, твой любимый давно нашел кого-то… что ж, я увижу собственными глазами и лишь тогда поверю! Быть может, этот «кто-то» умоется кровью… а если Доно спит один в своей постели, когда тысячи врагов только и караулят миг слабости, и никого рядом?! Тогда я приду и встану за спиной, и никакая мразь не проберется, чтобы ударить! Так-то, Донателл Корин, ты еще не знаешь, с кем связался. Рыжая гадюка ревнива к своей добыче. 

– Ты никогда не бежал, сенар, – комм улыбнулся обветренными губами, – ведь это ты научил меня драться. И такой договор, какой ты вытряс из союза, лучше привезти самому. Феликс узнает, что ты принес ему победу.

Когда отряд садился на коней, небо посветлело и на западе, а пористые облака все еще танцевали с ветром, и шумела река, заглушая топот копыт. 

Город Риер-Де. Улица Мечников

Остроконечный «конус» поймал свинцовой гранью полуденный луч и встал точно на красную «линию». Луциан вздохнул про себя – ему хотелось проиграть. Повинуясь им же и установленной традиции, они с Марианом ставили на кон собственную откровенность, но какой толк в признаниях, если люди расстаются лет на пять? Пять лет легко могут превратиться в «навсегда». Навсегда. Навсегда, навсегда… такое понятное слово. Какой вопрос он может задать своему чернокудрому найденышу, чтобы самому себе не показаться глупцом? Ты вернешься? Станешь писать при оказии? Ты не забудешь меня?.. Как горько знать наперед все ответы – о, не те, что произнесут губы Мариана! – и всю историю их любви! Горько и страшно. А Луциан знал всегда, с того мига, как мальчик впервые уставился на его ноги в этом самом доме… Мариан едет воевать, двадцатилетнего не страшат ни битвы, ни долгие пути, ни разлука, ведь за каждым поворотом дороги ждет нечто новое. Новые победы, встречи и… новая любовь. Когда-то так было и с тобой, было со всеми – таков закон жизни. Молодость не бережет ничего и не оглядывается назад. Весна не ждет осень.

– Тебя не потеряют в твоих казармах? – всего лишь легкое поддразнивание, Мариану не нужны его вопросы и советы: он никогда не совершит ошибки Луциана Валера и проживет отпущенный срок именно так, как захочет, и через двадцать лет не станет жалеть о впустую потраченном времени.

– Меня отпустили до часа сбора, –  в прищуренных глазах цвета серого гранита, присыпанного серебряной крошкой, было лишь внимание к игре, не больше. Вот и хорошо. Они должны проститься радостно и легко… Мариан поднес ладонь к волосам, чтобы отбросить пряди с лица, но рука встретила пустоту, и найденыш выругался:

– Вот же отросток козлиный!.. Никак не привыкну!

Луциан тоже не мог привыкнуть к стриженой макушке, и смоляную шевелюру было жаль, но устав одинаков для всех, даже для «любимчика префекта», как уже успели прозвать десятника Раэла. Луциан пожал плечами: он сам настоятельно советовал Кассию обратить внимание на убийцу Юния Домециана, впрочем, префект первым заинтересовался парнем… Разве можно было поступить иначе, запереть хищную птицу в клетке? Луциан любил Мариана свободным и гордым, отдавал свое тело победителю, и только так! Сенатор Риер-Де проводит воина империи на войну пожеланием предков: будь силен! Аристократ сдержал улыбку – через несколько дней после смерти Домециана ему пришлось защищать нового десятника ополчения от разъяренного префекта. «Ты знаешь, что заявил мне этот наглый юнец? –  багровея, орал Кассий. –  Он, видите ли, не желает сражаться за изменников, он желает сражаться за Риер-Де! В подвал! На хлеб и воду! Нет, вначале десяток плетей, чтоб уразумел!..»  Понадеявшись, что человек, уничтоживший главного врага Везунчика, так же ревностно отнесется и к поимке противников помельче, Кассий отправил Мариана с тремя десятками легионеров в богатые кварталы. Приказ был прост: задерживать беглецов по списку Сената, в случае сопротивления убивать на месте. Но десятник Раэл истолковал распоряжение по-своему и, наткнувшись на площади Аврелия на видного сторонника Кладия – сенатора Лентула с охраной и домочадцами, просто-напросто отпустил того восвояси, отобрав, впрочем, казну и другие ценности. Разгневанному префекту Мариан пояснил, что сенатор не совершал никакого преступления перед империей, он всего лишь был верен присяге, а публичные выступления против Везунчика не могут быть наказаны… «Ибо я думаю так же, благородный префект!» Луциан решил было, что при словах сих Кассия хватит удар, и, отведя префекта в сторону, долго пересказывал тому обстоятельства, при коих десятник Раэл угодил прямиком в горнило переворота: «Юноша просто не имеет достаточного опыта и не понимает…» –  «Все этот волчонок понимает, – кипятился Кассий, –  он просто издевается надо мной, тем паче что наш разлюбезный принцепс предложил ему место в претории. Ведь согласно новым законам, преторианцем может стать любой, имеющий военный опыт». –  «Нелепые юношеские убеждения имеют и  хорошую сторону, – улыбнулся Луциан, – привилегированная служба не манит истинных патриотов… к тому же уважение, кое мальчик питает к твоей персоне, велит ему искать доли поближе к тебе, Кассий». Префект пожевал губами и приказал незадачливому десятнику присоединиться к тем, кто наводил порядок в Среднем городе. «Повозишься с поджигателями и мародерами, разом охота спорить пропадет», – бурчал Кассий в спину удаляющемуся Мариану. Впрочем, тот был вполне доволен новым поручением и, получив жалованье за первую декаду, принес Луциану в подарок вот эту самую доску для «тритума»… С тех пор они играли, как только позволит время. 

Месяц назад стратег Антоний собственным приказом зачислил Мариана во вторую когорту  Седьмого легиона, и мальчик переехал жить в казармы, подстригся почти наголо и хвастал чином, где только мог. Все было бы хорошо, но однажды холодной ночью, когда они прижимались друг к другу на ложе, Мариан пояснил любовнику, почему перевелся  из личного резерва префекта в армию – части Седьмого легиона в скором времени выступали в Сфелу для охраны южных границ империи. «Я хочу быть достойным тебя, Луциан», – хрипло шептал ему в волосы найденыш, сжимая его ладонь до боли.

«Пойми… –  аристократ пробовал свою осень на вкус, а юная весна почти остервенелыми ласками стремилась стереть горечь. – В Сфеле скоро грянет война, все так говорят! Два года назад Феликс сумел остановить «тигров», разрушил их город, но сын убитого вождя поклялся отплатить, теперь он вновь собирает войска». –  «Когда начнется война, я смогу отличиться, получу звание и долю в добыче… Циа, я стану стратегом! А ты сам говорил мне об указе Везунчика даровать командирам легионов из простонародья родовые наручни и земли». Луциан оторвал от себя жадные руки, сел и почти с яростью сжал в горсти короткие волосы на черном затылке: «Неужели ты вообразил, будто меня волнует отсутствие у тебя завитков и родовых земель?! Неужели ты настолько глуп, Мариан?! Сфела!.. Урну с пеплом – вот что ты получишь в сей провинции! Хочешь прочесть сенатские сводки о положении в Сфеле? Численность войск вождя Сео-Куная в три раза превышает там численность нашей армии, именно потому Феликс так спешил уладить дела здесь, в Риер-Де! Но пред своим отъездом император не скрывал опасений: мы можем потерять Сфелу в ближайшие годы, ведь часть армии завязнет на равнинах Тринолиты и горах Кадмии, воюя со сторонниками двух других императоров. Если ты желаешь славы и денег, отправляйся к Феликсу – это ближе и безопасней!»

Мариан отвел его руки, взял лицо в ладони… серебро почти погасло в серой каменной тверди. «Вот потому-то я и хочу оказаться в Сфеле, Луциан. Я не стану помогать Везунчику получить трон, но жизнь положу на то, чтобы империя оставалась империей, а не жалкими огрызками величия. Совершив невозможное, разбив «тигров» наголову, можно требовать наград, а ветераны Везунчика говорят: он справедлив к своим воинам. Я вернусь к тебе с бляхой командира легиона на доспехе, с сундуками, полными золота, куплю особняк в столице и обзаведусь таким же украшением… – смуглая ладонь легла на запястье Луциана, где серебром сияли двадцать два завитка. – Ты не станешь стыдиться плебея и…» – «Мне это не нужно», – едва смог вымолвить Луциан. Как доказать мальчишке, что ему нужно единственное – чтобы упрямец остался жить?! И был рядом… аристократ боролся с собой, здравый смысл удерживал от необдуманных слов, а сердце болело неистово… и понял: он опоздал со своими признаниями, их надо было произносить раньше! До того, как Мариан увидел и узнал лик власти – на «скотном дворе» и во дворце Львов. «Это нужно мне, Циа», – просто возразил найденыш, и коснулся его груди, легко сжав левый сосок. Мальчик стал мужчиной, а мужчина сам выбирает свою дорогу. Любовь – это слишком мало, чтобы помешать, а гордость – слишком много.

– Луциан, твой бросок, – Мариан тронул его рукав, потом забавно потер кончик носа и все-таки чихнул, не удержавшись. –  Когда только зима кончится?

«Конус» был неподъемно тяжел, но приличия требуют достойного прощания, пусть Мариан вспоминает последний день в столице с улыбкой. Найденыш смотрел на его руки, державшие свинцовый многогранник, и Луциан сделал бросок. Мой милый, у меня хватит сил улыбаться до тех пор, пока за тобой не закроются двери, а потом я все равно буду ждать. Не веря ни на мгновенье, что моя весна вернется… Аристократ быстро потер запястье – нет, конечно же, вернется! Заступница, даруй воину Мариану слабых врагов и легкой победы! Но вернется не ко мне – так просто. Отчего-то именно сейчас ему вспомнился Данет: то, каким был остер перед отъездом в Лонгу.  Луциану все время хотелось встряхнуть вольноотпущенника, ибо подавленность того казалось несправедливой. Но Данет со смертью давнего врага словно утратил часть себя, рыжее пламя погасло, оставив безупречную оболочку. Путешествие в Лонгу вылечит его, должно вылечить – ведь там ждут старые противники, новые препятствия… а по возвращении они оба займутся каким-нибудь неподъемным делом, например шелком, ха!

– Завтра ты начнешь убегать от зимы, по дороге в Сфелу с каждым днем будет все жарче. –  Они видятся последний день, последние часы, Мать-Природа Величайшая! Что может быть неотвратимей такой разлуки? – Говорят, в Сирефе, в ставке претора, купаются в месяце ветров, но ты все равно не забудь плащ с волчьим мехом. Две с половиной тысячи риеров одолеть не так-то просто и не скоро…

– Сотник уверяет, будто доедем за полтора месяца, ну, может, за два, если дождей будет много. Да что он понимает, этот дурак? – Мариан встал и принялся расстегивать ремни легкого кожаного доспеха. – Сам дальше Санции никогда не выбирался! Я сказал ему…

– Продолжаешь наживать врагов среди тех, кто выше тебя? – поддразнил Луциан, старательно отводя глаза. У Мариана осталось часа четыре, не больше: сбор в казармах к первой страже. Сердце стучало глухо, неровно… Как же беззащитна вся эта сила и дерзость, что есть в его найденыше, как легко Мариан может ошибиться!..

– Посмотри на меня, а? – несмелая просьба застала врасплох, и аристократ лишь ниже склонился над доской – ни к чему парню видеть его терзаний. Пусть летит навстречу своим бурям с легким сердцем! – Циа, ну пожалуйста…

Миг – и Мариан у его ног, горячие ладони привычно обняли колени. Такой короткой была общая дорога, всего-то от зимы до зимы…

– Луциан! –  силится заглянуть в глаза, глупый. –  Неужели ты не знаешь, что я… Я вернусь! Очень быстро, только ты не забудь меня, а? Мне-то никто не будет нужен… никто другой! Все мужики твоего мизинца не стоят! А я на куски порву, кто тебя коснется… его, то есть порву, шакала такого!..

Луциан прикрыл глаза, впитывая торопливую ласку, развел колени, и жадные руки улеглись на бедра. Сжав ноги вновь, он поймал Мариана в ловушку, лишив возможности двигаться. Губы б ему еще запечатать.

– Милый мой, не думай, что я тебя не слышу, но «мне никто не будет нужен» –  это слишком самоуверенно, – парень хлопал густыми ресницами, –  конечно, жениться в Сфеле ни к чему, разве что на дочери состоятельного купца… но там таких мало.

– Издеваешься? – черные брови сошлись на переносице, и Мариан попытался осторожно вытянуть свои ладони, но Луциан не позволил.

– Отнюдь. Просто пытаюсь дать совет, пока ты еще слушаешь. Не связывайся со шлюхами обоего пола, остерегайся процедов, впрочем, храмов в Сфеле не так много. Лучшая «походная подушка» – боевой товарищ, и постарайся не менять соседа по палатке слишком часто. Поверь моему опыту, в армии из ревности убивают весьма часто… мне приходилось наблюдать. В какой-нибудь стычке с «тиграми» так просто всадить меч в спину изменнику или сопернику и списать смерть на врагов, такое сплошь и рядом…

– Луциан, что ты городишь?! Ты оглох? Я сказал: мне никто не нужен больше!

Злись, мальчик, злись, тебе полезно. А мне полезно сказать вслух и запомнить:

– Пять лет, Мариан, это как минимум. Старайся видеть правду…

Комнатный раб поскребся в дверь, и пришлось замолчать.

– Благородный Луциан! Господин Сколпис просит, чтобы ты взглянул на образцы краски, их только что доставили.

– Убью я этого вашего Сколписа, –  Мариан вскочил на ноги, –  чего он не отстанет от тебя? И вот что: чушь ты несешь, понял?

– Спокойней. Пойдем, взглянем, что требуется нашему ученому, –  удачно получилось прервать разговор о том, что слишком… просто слишком для него, и все тут! 

****

Серо-коричневые отрезы ткани Сколпис разложил повсюду: ученый вообще всегда обустраивался весьма основательно. Обойдя деревянные настилы для шелка, Луциан приказал шире распахнуть занавеси. Ему никогда не надоедало смотреть на возню с шелком, а сейчас это очень своевременно – поможет вернуть хотя бы внешнее спокойствие.

– Вот, смотри, благородный! – Сколпис, захвативший весь кабинет Луциана, нимало не смущался вторжением плодов труда гусениц в особняк. –  Образцы красок!

Сухонькая ручка указала на ряд глиняных высоких сосудов, расставленных у стены, и ученый сноровисто вытер ладони о холстину, завязанную поверх туники.

– Лазурь, охра, «басилиск», пурпур – пока это все, что есть. Остальные соединения я еще не опробовал, они могут повредить ткани. Выбирай, во что будем красить первым делом.

– Ты прямо сегодня и здесь будешь красить? – настороженно осведомился Мариан, вполне разделявший мнение Данета: страшным на вид и жестким на ощупь кускам ткани ничто повредить не может, ибо хуже некуда! Пренебрежение к шелку не смогло преодолеть и то, что именно в шелкопрядильное искусство Луциан уговорил Мариана вложить те десять тысяч риров, что Ристан выдал парню из своих средств, но от имени Сената.

– Пусть благородный лишь укажет цвет, –  хитро сощурился ученый, –  а разве ты сам не хочешь выбрать?

Мариан только фыркнул и шумно втянул пропитанный запахами красок воздух.

– Сколпис, если будешь ездить к Эвнику в дом, я награжу тебя по возвращении. Согласен? – декаду назад Мариан сам отвез единственного выжившего среди жертв Юния в дом отца. Родня Эвника жила на одном из виноградников под Риер-Де, и найти их оказалось не так-то просто – переворот вынудил семью мальчика бежать из города. Мариан тогда не возвращался долго, и Луциан думал: вот такому, как «Доброе достижение», его найденыш станет шептать признания на смятых покрывалах, не пройдет и года. Молодому, беспечному легионеру с красивым телом… что ж, это просто закономерно.

– Буду присматривать за сим юношей, господин Мариан, – с отсутствующим видом заявил ученый,   Эвник сейчас занимал его менее всего на свете. Другое дело – краски!

– Я думаю, начнем с пурпура и «басилиска», –  будет просто отличным подарком  преподнести первый имперский шелк цвета власти Донателлу Корину в честь побед над врагом, если таковые еще, разумеется, останутся. Жаль, Данет не видит, как они начнут красить… ведь, в конечном итоге, кража гусениц была идеей Ристана, а теперь долгий путь завершался.

– Пурпур и багрянец, – задумчиво пробормотал Сколпис и кинулся к ближайшему кувшину, а Луциан поспешил добавить:

– Только не сейчас!

С ученого вполне б сталось начать красить прямо здесь, и тогда не отмыть кабинет вечно!

– Ты уже превратил виллу Данета в мастерскую, гусеницы сожрали там все деревья в округе, не стоит отдавать им и мой особняк.

– Мои гусеницы питались только тутовником, ну, еще дубом и клещевиной, –  оскорблено прервал Сколпис, –  и мы бы закончили быстрее, если б некоторые черви не вылупились раньше,  портя коконы… мы так мало до сих пор знаем о них!..

– И еще, если бы ты придумал, как сделать так, чтобы нить была тоньше и не рвалась настолько сильно, – ввернул Луциан, а Мариан хмыкнул за его спиной и положил ему руки на плечи:

– Вы просто кормите их плохо, вот ткань такая и получается! – мальчик смеялся. –  Ну и работники у вас криворукие… – встретив разъяренный взгляд ученого, Мариан широко улыбнулся: – А что? Мои деньги в этих жутких тряпках тоже есть! И знаешь что, Сколпис… крась-ка первым делом ткань в белый цвет –  он лучше всего продается.

– Белый мы еще не создали в той консистенции, коя не повредит волокнам. 

Луциан тоскливо покосился на невзрачные отрезки ткани; не верилось, что когда-нибудь они превратятся в благородный атлас и нежнейший шелк, но успехи, конечно же, были.

– Через несколько месяцев мы сможем покрыть императорские плечи пурпуром, – уверено возразил ученый и вдруг улыбнулся тоже, – но юноша прав: ты, благородный, и господин Данет заслужили получить подарок первыми, а вы оба предпочитаете светлые оттенки. 

****

В своей спальне Луциан приказал рабу задернуть занавеси, чтобы не видеть, как быстро желтый диск двигается на ночлег. Зацепился взглядом за титульный свиток «Луны и Солнца» –  только вчера императорские переписчики привезли ему копии, кои вскоре пойдут в продажу. Казна хорошо заработает на новой поэме, да и сам Квинт в накладе определенно не останется! Аристократ пригласил поэта на вечерний прием, но Квинт отказался, жаль… Луциану казалось, что тот так и не оправился после ночи бунта –  уничтоженная Пустота задела их всех, в каждом оставила свой след, –  и поэт был сам не свой. Похоже, стоит напомнить ему строки собственного творения:

«О чем печаль твоя? Не отвечай, то знаю сам! Гордыня пожирает светлый лик, и тьма ложится на черты. Пустая суета! Не обретешь покоя ты, пока гневливо брови хмуришь… Достойны все огня, все существа, живущие на свете сем. Я, подаривший людям свет, скорблю о том, что лишь любимому он не доступен. Лоер! Взгляни же на меня, у ног я у твоих! И Дар добра прими. Смотри, как огненные Львы несут надежду…»

С такими словами юный Арден обратился к суровому Лоеру, печалившемуся и гневающемуся из-за кражи священных Львов – преступления, давшего людям и Инсаар светило. Луциан весьма сомневался, что истинно «лунную» гордыню Иллария Каста способны сломить какие-то слова, но ведь «солнечной» гордыне Севера Астигата это удалось. Должно быть, лонг использовал сильнодействующие способы… Арден же Квинта Иварийского взывал к куда более тонким чувствам возлюбленного и добился прощения… Долгими, одинокими вечерами Луциан Валер будет перечитывать поэму, чтобы хотя бы во сне увидеть мир, где любовь побеждает и смерть, и расстояние в две с половиной тысячи риеров. В конце концов, Луну и Солнце разделяло куда больше! И он читал Мариану поэму, хотя, должно быть, мальчик судит обо всем иначе. Иногда Луциану казалось, будто Мариан не вслушивается в слова, просто смотрит на чтеца – и этого было довольно.

Мариан уедет, а вечером будет прием – жизнь идет, вот так. И хозяин дома возляжет в пиршественном венке во главе стола и станет перебирать свои воспоминания, как скупец сокровища, кои у него уже отняли. Станет обсуждать с Вителлием то, как продвигается процесс о святотатстве… нужно уточнить, какие доказательства причастности Кладия к «скотному двору» собирается выдвинуть принцепс. В сущности, последнее слово останется за Донателлом Корином, если, разумеется, Везунчик войдет в свою столицу победителем, а не пленником в цепях. Вителлий настаивал на том, что Сенат должен избавить императора от тошнотворного процесса, дескать, Феликс будет им за это благодарен… Инсаар Неутомимые, как бы здесь помог Данет! Но остер считал важнейшим лишь повторное оглашение эдикта Сената о низложении Кладия и пред отъездом советовал Вителлию и главам фракций напирать на последний приказ Мартиаса взять Юния под стражу – святотатец осужден и прежней властью, и новой. «Не забывайте, что дочь Домециана и ее возлюбленный Виниций сделают все, чтобы опровергнуть итог процесса, –  твердил Ристан. – Если мы первые начнем изворачиваться и лгать – ведь Кладий понятия не имел о делишках любовника! – то поставим под сомнения все доказательства!» Данет постоянно справлялся о здоровье Кладия у приведенных к присяге лекарей, кои кормили бывшего правителя с ложечки жидкой кашицей, и настаивал на том, что руки сторонников Корина должны быть не запятнаны кровью последнего Мартиаса. «Чем скорее Кладий сдохнет, тем всем будет лучше», – кричал остеру Вителлий, а Данет даже не спорил, но Луциан точно знал:  вольноотпущенник весьма щедро заплатил охранявшим Кладия именно за жизнь подопечного. Сегодня принцепс неизбежно заведет речь о том же самом, да еще и выводок братцев с собой притащит. Благо, Касту хватало ума и скромности не пропихивать выводок на важные должности, но золото и развлечения он швырял родне щедрою рукою… Что ж, сам принцепс тоже получит подарок: Гермия вернулась из своего путешествия декаду назад; и сегодня Луциан, скрипя зубами, сам пригласил куртизанку на ужин в своем доме, недвусмысленно намекнув, чего ждет от нее. «Только не вздумай вешаться Касту на шею сразу, – наставлял он Гермию, –  принцепс в хитрости и всяческих уловках давно превзошел лучших представителей твоего ремесла!  Напротив, держись холодно и утомленно, помяни, будто желаешь покинуть столицу и жить в тишине какой-нибудь виллы… кстати, можешь дать понять, что я и Данет вызываем у тебя отвращение, только не явно, иначе Каст не поверит». – «О, это мне определенно удастся, –  заявила Гермия, поправляя локоны,  – давно мечтала высказать то, что я чувствую к тебе, Луциан!» – «Не передави», – строго напомнил аристократ, мысленно пожелав куртизанке удачи. Она поймает Вителлия на крючок, и вертеть им станет куда проще… О да, следующие пять лет скучать действительно не придется… Если б он только мог, оставив телесную оболочку интригана и сенатора в Риер-Де, последовать за своей весной!

Тихий звук открывшейся позади двери заставил лишь крепче вцепиться в кружева занавеси. Свет за окном уже засиял предвечерними бликами, и спальню окутала золотая пыльца. Вот щелкнула задвинутая щеколда, негромкий шорох одежды дрожью пронизал тело. Луциан отсчитал декаду и лишь тогда повернулся. И тут же закусил губу до крови. Мариан вытянулся на ложе спиной к нему – обнаженный, полностью открытый. Склоненный затылок, изгиб сильной спины и крепкие ягодицы, при таком положении округлые и налитые… терпкая слюна наполнила рот. Мариан, будто почувствовав его желание, позвал – низко, со стоном:

– Луциан!

Встав на колени перед ложем, Луциан погладил ладонью упругие мышцы, там, где ремни доспеха оставили вмятины на коже. Мариан приподнял бедро, позволив ласкать откровенней, и Луциан припал губами туда, куда не проникало солнце, щедро позолотившее мальчика, – к очень узкому, сжатому от возбуждения отверстию. Смочив слюной, нажал осторожно, почти с испугом чувствуя, как расслабляется под давлением пальца влажная глубина. Кожа под мошонкой была такой нежно-горькой, такой ароматно-душистой, пронзительно сокровенной… у него вырывалось, отчаянное, нерассуждающее:

– Как же ты юн еще!..  Мальчик мой, мальчик… 

Хотелось прижаться лицом, впитывая и впитывая силу, что сродни молодому вину – искрящемуся, сшибающему с ног. Мариан завел руку за спину – на предплечьях и на спине вздулись мускулы – и придавил его ладонь к ягодицам, заставляя сжать сильнее. Одно дело – вести долгие беседы о том, что скрыто от людского взора и доступно лишь Инсаар и их смертному подобию, этим бешеным тварям, а другое – видеть, как сама суть бытия щедро отдает себя – тебе, тебе одному. Опаляющее безумие, огненная круговерть, заполняющая в нем все, что корчится в пустоте без сей юной силы, – прощальный подарок. Луциан Валер никогда не играл в такие игры на ложе, даже не был к ним склонен, а сейчас, совершенно забывшись, мял ладонями ягодицы и намеренно жестко двигал рукой по крепкой плоти, собирая влагу на головке. Сбросил с себя домашнюю тунику и, не заботясь о дальнейших ласках, подсунул Мариану под живот скомканное покрывало – тот лишь изогнулся, приподнявшись, и развел бедра. Рывком повернул лицо к любовнику, поймал взгляд – и в глазах свой весны Луциан увидел горячее, требовательное, безмолвный приказ: сделай меня своим! Оставалось подчиниться. Фиал с маслом всегда держали возле ложа, а сейчас Луциан с трудом нашел его и, едва смазав себя, надавил Мариану на поясницу и как можно шире развел полушария в стороны. Несколько мгновений наслаждался тем, как сжимается и разжимается нетерпеливое кольцо более темной кожи, и ввел вначале лишь головку. Теснота и жар, сдавленный хрип, и золотая пыль перед глазами. Он притянул покорившееся тело к себе, вжимаясь глубже, и, силясь приноровиться к бешеной скачке сердца, отпустил себя. 

****

На Мариана соитие всегда действовало, точно кубок столь любимого Данетом кадмийского жгучего пойла, – найденыш дурачился в постели и долго не давал заснуть. Но сейчас мальчик был серьезен, и Луциан старался не смотреть на него. Он знал лишь одно: ему хватит сил проститься достойно, – а что будет после?.. Беда в том, что никакого «после» не существовало – там царила тоскливая, однообразная хмарь, из коей всего лишь год назад его вырвал найденный на дороге оборвыш.  Отыскав в складках покрывала фиал, Мариан пролил несколько капель на живот Луциану, смешав масло с уже подсыхающим семенем, и пристально смотрел на янтарную смесь:

– Я не могу убедить тебя ни в чем, – кончая под ним, мальчик зашелся громким стоном, и этот крик еще слышен в голосе, –  любое мое слово, любую клятву ты посчитаешь блажью юнца, мне ль не знать? Я бы отвел тебя в Святилище Любящих, и пусть придется клясться рыжей сволочи, но Любовь ведь не просто статуя… только ты все едино не поверишь.

Мариан хмуро глянул на него, а потом решительно тряхнул головой – не будь стрижки, черные пряди закрыли б глаза, – жест еще остался,  но стриженым Мариан куда больше походил на волчонка, забавно… Нежное, но уверенное движение, и любовник развернул его к себе боком, зачерпнул ладонью перемешенные семя и масло, стирая с кожи все  подчистую. Прохладное прикосновение между ягодиц вырвало удовлетворенный вздох… что-то лязгнуло негромко, и Луциан резко повернул голову – в руках Мариана сверкнуло лезвие – собственный кинжал аристократа, хранимый в изголовье.

– Не нужно! – предупреждать было поздно, тонкая красная линия перечеркнула запястье найденыша. Волчонок торжествующе оскалился:

– Возьму тебя и наполню своим семенем и кровью, вот так… и попробуй мне не поверь! Я вернусь к тебе, только к одному тебе, Луциан Валер.

Губы неспешно исследовали его лицо, шею, плечи, а властная рука легла на бедро – Мариан вошел в него легко, будто подмешанная в масло кровь облегчила проникновение, наполнив соитие еще каким-то смыслом, кроме неизменного и вечного. Луциан прижал ко рту ладонь любовника, не противясь вторжению, позволяя заполнить себя так, что ягодицами чувствовал жесткие завитки волос в паху…

– Верь мне… вот так, Луциан, верь! – сквозь зубы, между толчками плоти, совершенно по-волчьи! Но, кажется, ему удалось приручить этого хищника. –  Веришь?!

Луциан стиснул внутренние мышцы – иначе он не мог ответить, ибо сейчас верил. Мальчик вцепился ему в плечо и брал так, будто каждое движение становилось клятвой – единственно настоящей в их судьбах.

****

– Я вымотал тебя, – пред ним, распростертым на ложе, стоял юный воин,  осталось лишь взять плащ, и война уведет Мариана отсюда, заберет себе. – Мне пора, Циа.

Хотелось отвернуться, чтобы горе мальчика, в отчаянье сжимавшего кулаки, не стало еще сильнее. Мариан должен уехать с легким сердцем! И потому Луциан приподнялся на локте и улыбнулся. Найденыш быстро склонился над ним, поцеловал обнаженное колено, а когда выпрямился, серые глаза горели сухим огнем.

– Будь силен! – шепот заполнил тишину спальни, принося душе покой.

– Вся моя сила – твоя, и только твоя, – Мариан отступил от постели, юное лицо кривилось, как от боли, но голос звучал твердо: –  моя кровь в тебе – это навсегда, Луциан. Однажды я войду в твой дом вновь…

– И опять через окно? 

Мальчик засмеялся, выдохнул с шумом, точно ему стало легче.

– А как же! Через пять лет я стану стратегом, вот будет потеха… среди бела дня полезу, чтобы весь город видел! Луциан, я… – Мариан схватил его руку, прижал к губам и выбежал из спальни, а в воздухе еще кружилось и пело дыхание свежести и весеннего дождя.

Луциан Валер сел неторопливо, поправил взлохмаченные пряди волос. Ему хватит веры на пять лет разлуки? Хватит отданного желания жить и надеется? Солнце уже садилось, и что-то тихонько звенело там, за занавешенным окном. Аристократ поднялся, дернул ткань и прислушался – маленькие колокольчики звенели за решеткой окна, в самом городе… Светло и робко, будто боясь проснуться. Луциан закрыл глаза, позволяя тому, что оставил ему Мариан, присоединиться к общему хору. 

Нижний город

Хорошо иметь доброго коня и носить доспех легионера! Никто не посмел заступить Мариану дорогу – ни в Верхнем, ни в Среднем. Пред разъездами и рогатками стражи он сам своего серого Илика придерживал, чтоб служивые бляху на доспехе разглядели. Можно было б нестись во весь опор, да толпа мешала. Ишь, повыползли, шагу не ступить! Он ругался и радовался разом – город затягивал раны, люди оживали, а значит, они с Ристаном сделали, что должно. Если б еще остер до конца правду поведал! Где Ристан был в ночь смерти Юния? Откуда взялся огненный шар, сотканный из мириада светящихся точек, что катился тогда по городу? Без толку проклинать Данета – сам Мариан тоже много чего утаил… Синеглазый принцепс тоже хотел знать, как так вышло  да что, – «барашек» нутром чуял перемены, награду сулил. Но такие тайны дорого стоят, так дорого, что в императорской казне денег не хватит! Знаешь – и молчи. Голову на плечах сохранишь и власть обретешь. Не то, неужели принцепсу иль префекту понравится держать под боком того, кто может убить в один миг, даже пальцем не коснувшись, и никто ведь не догадается. И Ристану огласка повредит, а рыжая сволочь хоть и надоел хуже луковой похлебки, но они боролись с одним врагом, и после победы остер был честен.

Мариан промчался по Веселой площади, где рядком стояли виселицы и стража готовила новые – грабителей и поджигателей вешали десятками, да не все приговоренные виновны в том, о чем ликтор объявлял. Десятнику доподлинно было известно, что людей брали из постелей и по тайным спискам, кои начал составлять еще Ристан, а теперь принцепс и префект продолжили. Сторонники Везунчика чистили Всеобщую Меру, точно рабы – старую конюшню, вывозя навоз телегами… Он и сам теперь сторонник Везунчика, не заметил, как такое случилось, и прав Луциан! Просто противно соглашаться же! Да еще посмотрим, как себя этот Феликс покажет. И что делается в Сфеле, тоже будет видно, хотя ветераны везунчиковых походов хвалили командира на все лады. Но пока жалованье платили, коня и доспех дали, даже сапоги навязали, хотя обувку Мариан себе новую справил – казенная уж больно хлипкая. А про претора Сфелы ходили слухи, что тот суров, как злой дух, и так же стар, но поклялся новому императору провинцию удержать и «тигров» изничтожить. Будут походы, драки и добыча, все будет, только вот Луциана рядом не окажется!

Когда Илик выбрался к спуску в Виеру, солнце село, зато факелы повсюду зажглись. Префект Кассий – пусть Заступница к этому мужику милосердна будет! – велел намеренно отобранным людям жечь факелы и костры повсюду в Нижнем. Хорошо! В желто-красном свете лик Щербатого Стража Виеры казался исполненным милосердия, и Мариан спешился – прощаться. Он не успел сказать о том Луциану, просто слов не нашел – но с любимыми не прощаются! Ни на миг Мариан себе подумать не позволит, что они больше не увидятся на земле, но в сердце точно паук заполз и душил крохотными лапками. Луциан только кажется таким, будто ему все на свете ведомо и все безразлично, а Мариан знал – сейчас его любимый сидит один и смотрит в стену… придется верить за двоих, и каждый день начинать с радости ожидания встречи. А вот с городом десятник Раэл простится. Он привязал Илика к столбу, на коем прежде цепь висела, и коротко глянул на лестницу. Здесь его приметил Льют, здесь началась дурная и страшная история, а закончилась так хорошо… Племянник лавочника радовался украденным у хозяев мешков грошам, ведать не ведая, что судьба уже втянула его в водоворот и скоро бурная вода принесет ему и зла и счастья полной мерой. И ему даже не стыдно за то, что не всем так повезло, потому как каждый свое получит! И «сестрица» попадет в капкан рано или поздно, как попал его хозяин, и мама в Доме теней радуется, глядя на сына, и Эвник почти поправился… Получив награду Ристана, Мариан закатил друзьям в Виере поминальный пир по Шестерке и, пока пил, знал: мама, умирая, ему добра желала, оттого и сгинула тяжкая тоска. И Постумий по родне не тосковал – мертвые простили живых; и последние кубки они поднимали за кошели, полные золота. А Линуца, гад такой, все пророчил Мариану порку и каземат за длинный язык, мол, в армии не забалуешь: «Дурак ты, Рини, сидел бы дома –  вон сколько тут поживы теперь!» Эх, да не будет в Виере прежней вольницы при власти Везунчика! Так Мариан думал, да сказать остерегся, вот только Феликс уже железные когти всем показал –  и еще покажет.

К Эвнику Мариан ездил трижды и сейчас о том думать не желал. Первый раз они говорили еще на вилле Ристана, кою теперь и виллой-то назвать было нельзя. Приехав, Мариан чуть не час продирался между ящиков для гусениц, да потом девки-прядильщицы расспросами замучили. Эвник спал, и казалось, во время разговора так и не проснулся, хотя глаза рыжего были открыты и смотрели на друга. Мертвые глаза-пустышки. Мариан выложил все без утайки, но, услышав про Зенона, Эвник лишь отвернулся, ткнувшись лицом в подушку, и замолчал. И Мариан, посидев немного, так и уехал, проклиная себя. Что толку теперь гадать, как дело повернулось, если б вызверившись на Зенона Салюста, он пошел бы родню Эвника искать? Едва ль бы отец рыжего – пожилой ментор с красивой бородкой – нашел сына быстрее, чем коммы Ристана. Обидно было то, что в тот страшный день Мариан Раэл потерял сам себя и носился по городу, точно курица без башки! А семья Эвника, как оказалось, продала городской дом и на винограднике обосновалась. Туда Мариан рыжего и отвез, когда зануда гусеничная Сколпис разрешил. Ученый, ничего не скажешь, в лекарских делах разбирался и от дурной болезни Эвника вылечил, но сказал: «От горя, позора и пристрастия к тьяку только время исцелит». И сейчас Мариан, если и винил себя за что, так за рыжего. Побыть бы с ним подольше, да дорога зовет! В дом отца Эвник будто б возвращаться не хотел, на подъезде застыл в седле, сухими глазами глядя себе под ноги. Мариан пытался хоть слова добиться, но рыжий говорить не желал. Родня причитала над ним после, а Эвник так и замер: худой, глаза – будто краской темной подведены, руки дрожат… Тень мятущаяся, а не человек! Мариан помчался за советом к Луциану, но тот лишь повторил то, что Сколпис твердил: время! «Если человек пережил беду, он станет крепче духом, мой милый. Твой Эвник выдержал столько, что не всякому под силу, значит, Натура щедро отмеряла ему разума и воли». Все так, да в последний раз мать Эвника рыдала слезами горькими, а сам рыжий сидел на ложе, сжавшись, точно не в отцовском доме, а все еще на «скотном дворе», и раскачивался из стороны в сторону.

Вот сейчас Мариан у Щербатого милости для друга и попросит! Инсаар скалился бронзовым ртом, но эдак приветливо, и десятник подошел, не боясь. Опустился на землю, припал губами к истертому навершию естества нелюдя. Но вместо мольбы выругался остервенело. Одной мысли об Эвнике  хватало, чтобы пожалеть о том, что убил Юния одним ударом, а не резал по частям – как можно медленнее!

– Щербатый, слышь?.. Что ж вы сами святотатца златомордого не уняли, а?

Инсаар не сердился, глядел задумчиво… никогда Мариану, видно, от привычки со статуями говорить не избавиться! А статуи, бывает, оживают… если долго мечтать о сем.  

– Десятник, а, десятник, – звонкий голос аж вздрогнуть заставил: тут поверишь, будто бронзовый нелюдь ответил! – Потолковать бы!

В желтом свете факелов окликнувший выглядел, ну точно дух огня. Тоненький светловолосый мальчонка, лет пятнадцать на вид. Подошел к Щербатому, встал на колени и, вытянув из пояса яркую ленту, обвязал ляжку Неутомимого. Потом пальцем провел по головке члена и поднес руку ко рту – ну понятно, девственник! Мужчину не познавшему запрещено естество нелюдя целовать… Мальчишка хитро подмигнул Мариану и ближе придвинулся.

– Десятник, завтра в городе будешь? – красивый парень, и говорит складно.

– А тебе зачем?

– А ты мне глянулся, –  ишь, зубы какие белые, и блестят призывно, – завтра мой первый Ка-Инсаар, вот пришел у Щербатого милости просить и красивого любовника. Умелого чтоб…

– Боишься за зад свой? – поддразнил Мариан, хотя было видно, что мальчонка ни отростка козлиного не боится. –  А чего ночью-то молиться ходишь?

– Да папаша мой, – парень передернул плечами, – заладил: «Инсаар нас навсегда покинули, раз святотатца сами не прикончили да голод допустили!»  А я видел, слышь?..

Парень доверчиво взял его за руку – и верно, чего девственнику боятся? Они под защитой Быстроразящих!

– Видел, как однажды ночью, ну, когда народ дворцы громил, в небе свет был. Это ОНИ вернулись! Правда же? Я отцу сказал, да тот выпороть пригрозил. Да еще курия – чтоб им перцу в задницы! – обряды запретила проводить. Болтают, покуда они со святотатством не уладят, державных обрядов не видать никому. Наши мужики с Большого Хвоста завтра сами обряд устраивают, тридцать семей на вино сложились… приходи к нам завтра, я тебя ждать буду. Придешь, десятник? – мальчишка тронул его за локоть, потом уважительно погладил бляху на груди.

– А чего в Большом Хвосте милого себе не сыскал? – Мариан осторожно отнял тонкую, уже огрубевшую ладошку. –  Там парни хоть куда!

– Не нравится мне никто, –  мотнул головой мальчонка и насупился, – эх, десятник…

– Я уезжаю сегодня, –  быстро ответил Мариан, обижать парня не хотелось, –  далеко, на войну… и не кисни, пусть отец процеда тебе купит…

– Не хочу процеда! – звонко крикнул девственник, даже Щербатый, кажется, вздрогнул! – Счастья в жизни не будет, если первый обряд насилием справить! По любви хочу… Ну, прощай, служивый. Победы тебе и трусливых врагов!

Мальчишка давно исчез во тьме, а Мариан все стоял у ног Щербатого, потом отвязал нетерпеливо всхрапывающего Илика. По любви, значит?.. Пусть бы все так! 

Казармы Седьмого легиона

У низких приземистых казарм тоже факелов хватало, и туда-сюда носились верховые. Втянув ноздрями уже привычный запах пота и кожи, Мариан поторопил своего серого – стоит опоздать хоть чуточку, и сотник, коего все звали Ворчуном, оторвет ему яйца! Мариан и без того уже успел раз сто с сотником пособачиться, и Ворчун пообещал десятнику, что станет за его проделками следить в три глаза… Сейчас сотник стоял на пороге казармы и рвал глотку на какого-то легионера, на плечах коего висела растрепанная бабенка:  

– Кевий, вот же болван, мать я твою драл! – Ворчун подчиненных распекать ух как обожал, да всякие пакости делать. Мариану тут же слова Луциана припомнились о ненароком всаженных в спину мечах. –  Убирай эту дуру отсюда! Мы уезжаем с первой стражей, а тут, простите, Инсаар, веселый дом развели!

Увидев Мариана, Ворчун бросил трепать легионера и аж расцвел от счастья.

– Раэл, мать твою так!.. Любимчику префекта все позволено, значит? Шляешься? Вот погоди, уж я найду за что тебя ущучить!

Мариан лишь хохотнул сквозь зубы. Ворчун был слабым илгу – а значит, не стыдно и выпить такого… если уж совсем допечет. И никто не узнает… никто, кроме тебя самого. Юний, должно, тоже так думал.

– Я не опоздал, сотник, –  осталось спешиться, взять Илика за повод, а Ворчун все орал, но Мариан уже не слышал ничего, потому что кто-то позвал его из-под портика:

– Рини!

Горло сжалось так, точно великан какой обеими руками вцепился. Рыжая встрепанная голова, руки вдоль тела опущены, и темные глаза глядят затравленно. Плюнув и на сотника, и на коня, Мариан прыгнул вперед, не думая, обнял, прижимая к себе его –  горячего, дрожащего. А в спину понеслось:

– Ты гляди, вот выродок! И любовничка притащил!

Эвник трясся весь – от слабости, от страха. Сдавлено прошептал куда-то в шею:

– Почему все такие злые, Рини? Мне плохо… от их злобы плохо. Рини, ты прости, скажешь – уйду… я с тобой хочу уехать, не могу здесь, не могу!

– Да ты что?! – Мариан отстранил рыжего от себя. – Отец тебя выгнал, обидел? Почему?.. И куда со мной, Эвник? Я на войну еду!

– Я знаю, – рыжий силился совладать с собой, но не мог,  губы дрожали, –  узнавал тут:  можно слугу брать в поход, если сам за него платишь. Я не могу остаться… Отец, мама? Они не выгоняли меня, что ты! Они… жалеют!

Хуже всякого плача и крика такой голос, мука смертная! А Эвник продолжал:

– Ждал тебя тут весь день… скажи командиру, что я слуга твой или, ну… любовник, да. Мне… я… ночами не сплю и думаю: за что все было?.. Сам виноват, значит! И теперь как мне жить? Зенон, и тот… мне некуда, не к кому, не за чем… души во мне больше нет, позор один… и страх, страх! А с тобой… не так боюсь. Вот смотри, Рини! – на раскрытой ладони лежало золото – риров сорок, не меньше. – Я продал цепь, кою отец мне к первому обряду покупал, и вот деньги… командиру за меня отдай, в общий котел. Рини… мне больше некуда… только к тебе.

Вот проклятье! Эвник  –  гордый,   не заплачет и не скажет, а не возьми его, так пойдет –  и головой вниз с моста в Тай… За забором казармы заголосила труба – общий сбор! Вот всегда так: думать времени не остается, а человеческое горе – вот оно, рядом… решай, десятник Раэл! 

Он оглядел рыжего с головы до ног. Темная, крепкая туника, сапоги добротные… так, плащ найдем, и коня нужно – самое важное. Лошадь! Где он сейчас лошадь возьмет? Кажется, десятник из пятой когорты вчера торговал кобылку-трехлетку, вдруг не продал еще? И главное – падла Ворчун!

– Стой здесь, я сейчас!

Эвник глядел на него, будто на бога, казни ждал иль чуда. Будет тебе чудо, рыжий, только, наверное, я опять не то делаю… да плевать! И в Сфеле люди живут. Мариан погладил рыжего по плечу и повернулся к сотнику – вот сейчас золото и пригодится! Ворчун уже понял, что ему удача привалила, потому пасть свою закрыл, и в нежданной тишине все громче и громче надрывались трубы. Звали в путь, и ночь звала. 

Риер-Де. Провинция Тринолита. Военный лагерь под городом Лукаста

Заплеванный пол военной тарбы, длинный грязный стол, за которым сейчас почти никого. Несколько гонцов, спешащих залпом осушить нагретое вино; унылый рыночный зубодер с плетеным коробом в руках, в коем позвякивают жуткие приспособления его ремесла; веснушчатый мальчишка-подавальщик, без особой надежды на успех пытающийся продать Амалу своего младшего брата: «Да чтоб так сосал, ты нигде больше не найдешь, служивый! Всего пятьдесят ассов, а в попку захочешь – полтора рира…» Накидка, закрывающая лицо, а скулы горят, и глаза слезятся. И продуваемая всеми ветрами огромная равнина за то и дело распахивающимися дверьми тарбы: мелкий, назойливый дождь, громко чавкающие под сапогами легионеров лужи, пятна навоза, обрывки упряжи – и дальше частокол, вымпелы, палатки... Данет мог бы поклясться, что видит отсюда консульскую площадку, но это было не так. До Доно еще как минимум три риера по этой жиже. Так мало! Сейчас я пойду к нему. Вот только допью свое вино, вот только смогу встать на ноги и сделать первый шаг.   

Император Кладий умер второго дня месяца ветров, а стратег Онлий Друз отстал от него на дороге в Дом теней всего на декаду. Остерийская поговорка гласит: новости принимаешь трижды – первый раз слышишь, второй – обдумываешь, третий – забываешь. Прошел почти месяц с тех пор, как Данет услышал новости, но обдумать и, тем более, забыть не выходило.

На рассвете промозглого зимнего дня остер и его коммы въехали в утопающий в лужах городишко Мунихия, что стоял на самой границе земель союза Лонги и империи, и оказалось,  их там ждут. Высокий седой ветеран со шрамом во всю щеку окликнул Амалу у самых ворот, и, слыша торопливый разговор кадмийца и легионера, Данет не верил. Потом Амалу, придерживая плащ рукой, быстрым шагом направился к лошади Данета. Остер видел, как меняется лицо парня – от потрясения до хмурой сосредоточенности. Встав рядом, кадмиец слегка коснулся заляпанного грязью сапога хозяина и негромко сказал:

– Император Феликс приказал человеку сему ждать тебя и дождаться во что бы то ни стало. Даже если ему придется сидеть здесь год. Ты выслушаешь посланца, сенар? – помолчав, Мали добавил: –  Что было б, не решись ты ехать?

Данет спешился и на негнущихся ногах пошел навстречу посланцу, а в висках стучало: как ты мог сомневаться, как?! Сомневаться в Феликсе, в самом себе? Ветеран коротко поклонился и поспешил представиться. Позже, пробираясь по разоренной войной Тринолите, Данет не раз благодарил судьбу за такого проводника – Авл Лемиан знал тропы и ловушки назубок и сейчас он приведет его к Доно. Вскоре остер понял, отчего Феликс отправил в Мунихию именно этого ветерана: император верил Авлу, как себе. Аристократ Корин и легионер свели знакомство в те времена, когда Данета еще нянчили кормилицы. На привале Авл начал свой рассказ с задумчивого вопроса: «Кто мог знать, господин, что так выйдет?» Ветеран встряхнул походную флягу, сделал глоток, а Данет замер, вслушиваясь в каждое слово – он хотел знать о Доно все! Впитывать любую мелочь, в коей отказывал себе раньше. «Так вот, говорю я, как было угадать в том безобразнике доминатора? Консул Кассий… ну, тогда он еще был консулом Иср-Басты, господин, ты, верно, и не помнишь… провинцию Кассию поручил стратег Гай… ну да, Гай Каст, а ты думал? Я знал его, видел, как вот тебя, сам сопляком еще был… Они с Кассием, ну, понимаешь… началось все с блядства, «походная подушка», ничего такого, а потом благородная супруга Гая даже от мужа съехать решила, и все из-за Кассия. Так вот… Иср-Басту стратег любовнику, считай, что подарил – он же правил, точно император. Кассий там обжился, порядок навел, уже после смерти Гая Великого наголову бастов разнес, потом и исров, император Туллий Курносый Нос ему венок вручил и триумф. Когда ссыкуны-квесторы к консулу прибыли, Кассий меня вызвал – а я тогда в его охране служил – и велел за мальцами приглядывать. Я пошел, глянул: мать их растак! Даром, что все благородные, с наручнями, так один другого оседлал и скачет, точно на лошади,  а у «лошадки» ноги связаны –  вот-вот свалится! Я того, что всадника изображал, за шкирку подцепил, приподнял и спрашиваю: ты кто такой будешь? А он на меня глазенками черными уставился и говорит: а я Феликс! Счастливый, стало быть. Я ему  говорю: точно Счастливый, раз нос себе еще не разбил! Так у нас и пошло… командир мой еще и квесторский символ-то не надел, по годам рано было, но вся щенячья ватага его выходки повторяла. Раз Феликс подбил всех за вином утечь, квесторы-дурни и утекли, я за ними чуть не декаду бегал. Поймал, хворостину срубил и выпорол – его первым. Он, благородный Корин, стало быть, сейчас все смеется. Ты, говорит, Авл, мою задницу вдоль и поперек знаешь! Ух, здорово я его отвозил тогда! Да меня самого Кассий велел под замок запереть, когда я этих сопляков ему приволок. Дескать, не углядел –  получи... Потом бои пошли. Крепость там была, хорошая такая, исры нас оттуда вышибли. Много голов сложили, прежде чем отступить пришлось, но все ж драпали. И вот драпаем, значит, я оглянулся: мать их растак во все дырки!.. Все дурни малые на месте, а Феликса и дружка его закадычного, Романа Росция, –  нет, как и не было! В крепость дернули, вымпел консула там оставили, оказалось… Вымпел-то они забрали, да уйти так исры им не дали, и эти олухи мелкие давай всем, чем можно, в варваров швырять. Одному пятнадцать, другому шестнадцать, видано ль дело! Стоят, значит, на зубцах и камни в исров кидают – я туда. Пока наверх залез, пока прорвался, Росция уже и убили… проклятая вообще семейка, так тебе, господин, скажу: Роман сей –  младший брат казненного… и вот Роман лежит, а Феликс в меч вцепился и мне: пшел вон, никуда отсюда не двинусь! А сам в крови весь. Я его по затылку треснул, на плечо взвалил и клянусь тебе, думал, что вот донесу до консула и сам пришибу к инсаарьей матери! Дурной был Везунчик-то, но и правда везло ему всегда несказанно. После крепость мы ту отбили, за тот бой Кассий моего остолопа и наградил, а я так считал – плетей Феликсу десяток. А он, уж после драки, мне перстень с руки подарил… Я его, помню, спросил тогда: метко тебя Везунчиком прозвали, а с чего б? Он давай смеяться. Рассказал, будто б кормилица его, рабыня из Маронии, выпить любила. Ну, знаешь, господин, как бабы делают? Сама вина налакается, потом ребенка покормит, тот и дрыхнет, точно суслик, ей забот никаких. Вот она винища натрескалась, господское дитя и своего выродка к груди приложила, да и завалилась спать. А заслонку в очаге закрытой оставила, дура варварская! Так угорели все: и сама кормилица, и девка ее новорожденная, и даже рабыня, что в соседней каморке спала. Только командир мой и выжил – его рев людей в доме поднял, так ему отец рассказал. Потом благородный папаша вызвал жрецов – обряд просил провести, Инсаар возблагодарить  –  и второе имя сыну дал. Так вот с тех пор и кличут  Феликсом. И скажу я тебе, господин, что везение свое командир мой до поры на всякое непотребство пускал, а вот после женитьбы –  как отрезало. Вернулся он тогда из твоей страны, где по службе был, женился и ну будто человеком другим стал. Точно всю дурь из него разом вышибло, остались мелочи какие… я вот всегда ему толкую: и не надоело тебе эдак вот прыгать, благородный? Все покоя не найдешь… а он, видишь, куда запрыгнул?»  

Данет кутался в плащ, смотрел на иссеченное шрамами и морщинами лицо ветерана, слушал треск горящих сучьев, и у него не хватало духу прервать рассказ, заставить Авла вернуться к насущным делам. Будто узник, коему в темнице не давали пить, остер глотал эти незамысловатые истории и видел Доно перед собой. Такого, каким любил –  упрямого, сильного, прыгнувшего выше всех! Только Данет не согласился бы, что из Феликса «вышибло всю дурь». «Что ж ты весточки не послал ни разу, господин Данет? – ветеран вновь припал к фляге, но глаза его были пытливы, служака хотел знать, кого везет к своему командиру. –  Благородный Феликс мне велел: сиди, мол, Авл, пока в Мунихии не прокиснешь, и дождись! С договором, без договора, вези Данета Ристана ко мне, если сам ехать захочет. Да только невесело было командиру моему, господин, кучу денег он извел, чтоб дознаться, где ты да что с тобой». 

Данет отвернулся – в светлых глазах ветерана был упрек, и остеру впервые пришло в голову… Доно боялся за него! Могло быть такое? Не за договор с Лонгой –  за него самого, лгуна, который указал императору на дверь. Так странно! Никого, кроме коммов и Луциана не тревожило: жив Данет Ристан или мертв, он давно привык к этой мысли… императорский любовник требовался всем, но человек – никогда.  Война не ждала, и Данет принялся задавать другие вопросы, тем паче, что Авл Лемиан ничем иным, кроме сбора новостей в Мунихии и не занимался. Кладий умер раньше Друза, но о смерти императора ветеран узнал позднее, когда в приграничный городишко прибыли гонцы, спешащие к правителям Лонги. Император Мартиас испустил дух во дворце Львов и не мучился перед кончиной. Аврелий Парка, должно быть, счастлив теперь, ибо стал наследником, убрав дядю с дороги. Ветеран советовал выспрашивать подробности у  императора, сам Авл знал лишь то, что в середине месяца дождей преданные Аврелию воины, среди них несколько командиров легионов, изменнически убили Онлия Друза. Во время совета на стратега набросились вооруженные люди, он стойко сопротивлялся, но вскоре сторонники его племянника вынесли бездыханное тело на консульскую площадку и показали всему лагерю. Аврелий Парка объявил войскам, будто дядя не желал признавать его права на престол и вел себя с законным наследником династии Мартиасов весьма неподобающе. Заявив о свершении правосудия, Аврелий повелел отдать под стражу собственную мать, но императрица Мелина, будучи предупрежденной, успела бежать. Должно быть, сейчас она направляется на встречу с дочерью… Воины, почитавшие стратега Друза, будто отца родного, не пожелали смириться с произволом и с боем покинули ряды сторонников Парки, а верные ему объявили Аврелия императором. Попробуй-ка перевари такие новости! Под глухое ворчание коммов Данет пытался представить, что толкнуло Парку на безумие. Раздумья перебил Амалу: «Лонг был прав, когда говорил, что Парка – щенок! Таких только в колыбели давить! Но благородному Корину такое выгодно, так, сенар?» Выгодно ли? Судить было сложно – вместо одного сильного врага теперь осталось несколько слабых и пустой трон! Между Доно и столицей стоял лишь Аврелий с оставшимися у него пятью легионами, а прочие кинулись кто куда. Одни ушли к Виницию, другие – к претору Тринолиты, в свою очередь воссоединившемуся с консулами провинций, не признающими Феликса императором. Головоломка распалась на тысячу кусков, а впереди сиял пурпур… Стоит Доно опрокинуть Парку, растоптать по равнине его войска –  и можно войти в Риер-Де, а всех прочих врагов объявить мятежниками. Такое удовлетворит даже шес арисмах из Лонги! Парка избавил и Феликса, и карвиров от главного врага –  умелого, знаменитого стратега, любимца армии и горожан. Где видана такая глупость? Причина могла быть лишь в одном: Парка ревновал к власти, понимая, что при живом Друзе ему не править никогда. Теперь все договоры будут пересмотрены, Доно и союзники встретятся и вновь определят свои действия. Хорошо ли это? Разумеется! Но отчего-то Данет не верил в подобную удачу. В одном лишь остер был совершенно убежден: как бы ни относился Феликс к Друзу, Аврелия он теперь ненавидит люто, ибо Парка лишил Доно достойного врага. Как знать, не считал ли Феликс, кроме прочего, что предательский удар лишил его старого друга?

Ведомые ветераном, Данет и его кадмийцы счастливо миновали разъезды претора Тринолиты и разведчиков Парки. И все-таки несколько раз им пришлось пережидать продвижение вражеских войск в придорожных канавах, а однажды в спешке бежать с одного из постоялых дворов, когда туда нагрянула декада легионеров с изображением раздвоенного листа на бляхе – то были люди претора Тринолиты. Авл Лемиан ворчал на Данета так, как, верно, ругал и юного Феликса, и самолично следил, чтобы остер нигде не показывался с не покрытой накидкой головой. «Только вообрази, что будет с тобой, если враги нападут на твой след, господин! Твои рыжие вихры дорого стоят!» Они ехали и ехали вперед, двигаясь, в основном, по ночам, и чем ближе становился лагерь под Лукастой, тем дальше отодвигались прочие заботы, и одно лишь толкало Данета вперед: увидеть Доно –  только увидеть! – остальное неважно. Дальше он поймет, что ему делать, прочтет в черных глазах… Так Арден пришел с повинной головой к Лоеру после кражи священных Львов, и Жестокий принял просьбу о прощении. Во всяком случае, в кратком пересказе Брендона Астигата поэмы «Луна и Солнце» встреча светил выглядела именно так. Данет еще не успел прочесть творение Квинта, и его весьма поразило, что в ответ на его вопрос –  как союзникам понравилась поэма? –  Брендон лишь засмеялся. «Я полагал, «Луна и Солнце», хотя и имеет хорошее завершение, не является сатирой?»  –  удивленно спросил остер. Брендон еще раз совершенно по-мальчишески прыснул в кулак и ответил: «Финал весьма радостен, вот только, должно быть, мы будем до погребального костра гадать, о ком же Квинт Легий сочинил свою поэму. Илларий-Луна похож почти идеально, но вот мой брат… Однако ты, роммелет Данет, передай поэту нашу горячую благодарность!» Дав себе слово, как только позволят дела, прочесть столь развеселившую наместника Лонги рукопись, сейчас Данет думал о Квинте. Лживый донос, написанный якобы рукой Аврелия, оказался пророческим, и Парка все же свершил подлость. Не только гнусную, но насквозь глупую и тщеславную –  ибо кто теперь поведет его войска? И что теперь станет делать Квинт? Вернется ль к человеку, оповестившему о черноте своей души весь мир?

И вот он добрался. Бросить деньги на стол, выйти на воздух, отдать приказ ехать прямо к консульской площадке. И ветер рвет опостылевшую накидку с довольно-таки грязных волос…  В эту тарбу они и заглянули лишь потому, что Данету хотелось хотя бы умыться и вымыть руки. Что ж, либо он нужен Доно таким, как есть – со всем дерьмом и мерзостью, испачканный всей пылью военных дорог! – либо не нужен вовсе.

У частокола Авл Лемиан показал бляху часовым, склонился было к уху командира, но пояснять ничего не потребовалось. Здоровенный детина в полном доспехе и добротном плаще цепко оглядел кадмийцев, потом уперся взглядом в Данета, по правде говоря, едва удерживающегося в седле.

– Проходите! Я знаю тебя, господин Данет. Эй вы, олухи, к нам рыжая Любовь пожаловал! Жертвы надо принести!

– Фламма аморе! – из палатки часовых высунулась стриженая голова. –  Ну, ребята, будет нам удача!

– Говорил же, Везунчику опять свезло! И Друза прикончили, и любовник вернулся! – крикнул еще один воин, от полноты чувств выхвативший короткий меч. –  Давайте сюда доску какую-нибудь,  да прикройте ее овчиной! Отнесем повелителю трофей!

– Аве, фламма аморе! – заорал юнец в затасканной тунике и кинулся куда-то за палатку, а Данет испуганно обернулся к Авлу и Амалу – оба улыбались! Да что же делается?! В какие-то три минуты площадь за частоколом наполнилась людьми, воины тянули к нему руки и кричали, кричали… а потом обнаженными мечами принялись бить в щиты.

– Это они по-доброму, сенар, – Мали спешился и протянул Данету руку, –  слезай, они тебя сейчас сами понесут… придется потерпеть.

– Истинно, –  кивнул ветеран Авл, –  нельзя людей обижать.

Прежде чем Данет успел опомниться, юнец в грязной одежде приволок довольно широкую доску, кою воины и водрузили к себе на плечи. Что скажет Доно, если увидит его вот так – на руках и плечах своих воинов? Точно триумфатора в колеснице! Впрочем, думать было некогда. Едва Данет успел удобнее устроиться на прикрытой овчиной немилосердно кренившейся деревяшке, как гомон усилился. Отовсюду бежали люди, в серо-голубое небо швыряли какие-то тряпки, и воины вопили так, что любую здравую мысль перебьет!

– Аве, фламма аморе! Принесем Везунчику удачу!

Консульская площадка совсем близко. Данету захотелось закрыть глаза руками, и, несмотря на холод, струйка пота потекла по спине… Сейчас! Еще полсотни астов, и он увидит! Впереди легионеры расступились перед кем-то, Данет не опустил глаза и потому увидел: и плотно сжатые губы, и матовую смуглость не прикрытой доспехом кожи, и прямую спину человека, коего не согнет ничто. А еще черный вихор над бровями… Доску опустили прямо под ноги императору, и Данет вскочил – светлое небо закружилось вспугнутым лагерным вороньем и рухнуло на плечи. Доно так крепко стиснул его локоть, что кости хрустнули. Император молчал, и стыло в глазах… ожидание. Ни злоба, ни презрение, ни даже чистая радость не сделают с человеком такого… Жгут завертелся в теле, натянулся тетивой, отвечая скрытой, огромной силе ожидания первых произнесенных слов. Не думая и не рассуждая, Данет взял другую руку стратега – тяжелую, горячую, что карала и давала счастье и покой! – и приложил к свой щеке.

– Я привез тебе все, что ты приказал. Договор и себя самого, – голос взвился в небо стрелой и тут же рухнул до шепота, – только печать не сменил.

Феликс запрокинул голову, точно ворот плаща душил его или хотелось спрятать от жадных взоров правду. Теперь ждал Данет – он больше не боялся. Не будет бояться тот, кто сделал свой выбор свободно, по собственному разумению и чувству. Никогда. Никогда… Жесткая ладонь легла ему на затылок – как много лет назад в пыльной Архии, но слепящее горе утратило свои права, и Данет просто повиновался притягивающей руке, а потом сам вцепился в железные пластины на груди. На виду всей армии, на глазах сотен и тысяч он обнимал императора Донателла Корина, а тот обнимал его. Данет услышал над ухом сухой, хриплый выдох, и в следующий миг Феликс отстранил его.

– Велите объявить войску, что глава моей консистории прибыл в лагерь, дабы вершить государственные дела и присутствовать на императорских советах, – ладонь в волосах держала крепко, а непроглядная ночь упорного взгляда придвинулась вплотную. Возвращаться тоже бывает больно! Кружится голова, кружится небо, и воет жгут, прогрызая внутренности.

– Данет?!

Вокруг было темно, только лампионы горели по углам. Где толпа воинов и консульская площадка?

– Ты же сейчас упадешь!

Они вдвоем, Феликс даже рабов выставил, сам опустил полог – палатка огромная,  разделенная ширмами и занавесями, в углу большой стол…

– Убил бы тебя, духами предков клянусь! – Феликс стащил с него плащ, швырнул куда-то в угол. –  Лучше сам, чем гадать… сейчас принесут вина, еды и горячую воду.

Данет перехватил раздевающие его руки у запястий. Почему ему кажется, будто мир слетел с оси – в который раз? Почему так мучительно хочется удержать этот миг, будто больше не повторится?

– Подожди… не зови никого… Доно,  я… я  солгал тебе, не писал. Я так много лгал, что не знаю, с чего начать… только ты… не уйдешь? Не выкинешь меня? Ты не постригся?.. А мне снилось… – опомнившись, Данет рывком притянул Феликса к себе. Он стоит и блеет, будто девица, а нужно убедить, заставить принять обратно! И не забыть сказать Мали, чтобы тот нашел того или ту, с кем император все это время делил ложе…

– Не веришь, можешь дернуть, –  губы Доно прыгали. Он склонил голову, и Данет сжал в горсти тяжелую блестящую прядь волос. А потом ткнулся в пахнущую железом и знакомым чистым потом шею, и прошлое и будущее вновь потеряли всякий смысл. Есть только здесь и сейчас. Я сделал ход и выиграю самый главный бой в своей жизни! Никто не отнимет награду.

– Я привез договор, – пробормотал Данет, чувствуя, как уверенные руки продолжают раздевать его,  –  только сейчас все изменилось…

– Стало лишь хуже, – Феликс ладонями обхватил его талию сквозь последний слой шерсти, –  Мать-Природа, да ты похож на некормленого козленка! И мы завязли в этой войне, Дани…

– Карвиры были готовы выступить против Друза тотчас же…

– Вчера я получил сведения о приграничной стычке: четыре сотни воинов союза заняли деревню Саунт-Беар,  – пальцы Доно комкали пропитанную дорожной пылью тунику, –  ты вновь спасаешь меня, Данет. Мне нужно будет встретиться с союзниками и решить, как мы будем отрывать наследникам Друза головы…

– Я сожалею о смерти Друза, – быстро откликнулся остер – боль Доно вязла на собственном языке. –  Твой друг не должен был умереть вот так.

– Закономерная смерть для человека, выбравшего себе не тех спутников, –  в голосе императора было подлинное остервенение. – Онлию хватило ума развязаться с Домецианом, но как смириться… Дани, Друз протянул руку помощи племяннику, а тот ответил ударом в спину! Меня до печенок злит, что я стою первым в длинном ряду предателей, а Онлию хватило благородства…

– О благородстве слагают легенды и пишут поэмы, Донателл, –  жестко перебил Данет, силясь поймать взгляд императора, –  а правят, увы, те, кому удалось выжить. Всего лишь выжить и победить.

– Мое мудрое рыжее счастье, –  сухая горечь нежности была на губах Феликса, и Данет почти со стоном запрокинул голову, позволяя целовать себя, –  мы говорим о политике и войне так, будто я каждый день не умирал от мысли, что больше тебя не увижу! Дани! Ты подарил мне столицу, ты расправился с нашим врагом сам, в одиночку… но ради Инсаар Неутомимых, отчего ты просто не сказал мне, чего хочешь?!

Феликс, точно не справившись с собой, дернул истертую ткань, и туника лопнула по шву. Опомнившись, император с силой притянул его к себе, но Данет уже не собирался останавливаться.

– Прости меня, прости! – Доно гладил его волосы и целовал куда придется – виски, скулы, губы. –  Сейчас ты поешь, вымоешься и ляжешь спать. Тебе немедля поставят палатку, я помню, что ты не станешь жить со мной…

Двумя движениями Данет дорвал дорожные тряпки, отбросил прочь. Если сюда вломится какой-нибудь вояка – занятная выйдет сцена!

– Мне и впрямь нужно искупаться, но только потому, что ты не можешь прикасаться… не должен взять такого грязнулю.

Доно тяжело выдохнул сквозь зубы, потом подхватил Данета на руки – горячие ладони на теле лишь подхлестнули жгут, смяли стыд и сомнения, точно пергамент.

За первым, самым большим помещением императорской палатки было еще несколько –   хозяин со своей ношей миновал их все и опустил остера на тщательно застеленное широкое ложе. Бережно укутал в теплые покрывала, так, что Данету показалось: он вернулся в Лонгу, где мороз велел и кончика носа из-под мехов не высовывать.

– Ты сказал, будто солгал мне, – Доно говорил очень ровно, но напряжение ощущалось кожей. –  В чем? Разумеется, кроме твоей… хм, это можно назвать военной кампанией!  Риер-Де сдалась на милость Данета Ристана…

– Выбирай, с чего прикажешь начать? – Стены походной спальни были закрыты темными коврами, на единственном сундуке у стены позолоченную чашу лампиона держал в могучих объятиях бронзовый дух огня. Отчего-то Данету казалось: он навсегда запомнит и спокойствие неброских оттенков, и резкий блеск золота. –  С моей встречи с Инсаар? Быть может, с того, как я узнал о проделках Юния?.. О, Домециан хорошо научился ломать щенков! Я не был первым, но мальчики со «скотного двора» оказались последними! Он проделывал с ними то же, что и со мной, Доно. Единственный, переживший святотатственные обряды,  был рыжим…

Данет с усилием заставил себя замолчать. Феликс сидел рядом и смотрел так, точно боялся спугнуть. Он готов слушать всю правду? Пока не выложишь истину, не узнаешь! О чем впоследствии придется мучительно пожалеть, прокляв свой длинный язык?

– Или о том, какая сила живет в нас? Во всех мужчинах, я имею в виду, – Мать-Природа, каким глупцом надо быть, чтобы рассказать императору о том, что можешь убить его, даже не прикоснувшись?! Мудрецы твердят: дом, построенный на лжи, не будет крепким – но, в свою очередь, их утверждения лживы. Есть убийственная правда и есть спасительное вранье, вот только он желал Доно победы, а вслепую победить нельзя. –  Или начать с сущей мелочи – кто овладел мною на крыше близ рынка Августы?

– На крыше? – глаза Доно,  точно кузнечный сплав, а в середине тлеют опасные угольки. –  Воистину, ты умеешь находить удивительные места… перестань трястись, Дани! Если помнишь, когда-то я сказал, что прощу тебе все, но не ложь. Инсаар…

Внезапно Феликс вскочил на ноги – так стремительно, что пламя затрепетало в чаше.

– Инсаар! Ты сказал: «Инсаар»! – твердые ладони стиснули плечи, стало больно, даже сквозь покрывало. – Ты расспрашивал меня о нелюдях, как они выглядят… а  тело твое было изодрано – живот, спина, руки! Данет… Неутомимый приходил к тебе, чтобы?..

– Нет! – Страх самого дорогого человека не то, чем можно забавляться хотя бы мгновение.  –  Инсаар указал мне, куда я должен смотреть. Не знаю, отчего он выбрал меня, но бог не причинил вреда – ни мне, ни Амалу, и город теперь свободен.

– Указал путь? – на лице императора читалось столь явное облегчение, что Данет рассмеялся бы, если б сумел. –  Инсаар привел тебя к святотатцу? Мне приходило в голову, что Юний не мог попасться просто так…

– О, это было отнюдь не просто, –  Данет все же улыбнулся и похлопал по покрывалу рядом с собой. –  Прости, что приглашаю тебя сесть в твоем же доме, повелитель, но не отходи от меня далеко… иначе мне не хватит сил рассказать тебе все, Доно… мой Доно…

Когда рабы все же принесли горячего вина, остер так и сидел на ложе, прижав колени к животу, спрятав лицо на плече Феликса, и говорил. За все тридцать лет Данет Ристан не рассказывал о себе настолько много, и его еще никогда не слушали так.

Доно сильный, он выдержит. Должен выдержать, потому что Данет не сможет нести  тяжесть открывшегося ему в одиночку. Он почти не слушал вопросов Феликса, стремясь передать все как можно точнее, очистить рассказ от пережитого им самим ужаса ничтожного червя пред ликом Бездны. И все же рассмеялся знакомой деловитости Доно, когда император спросил, все ли илгу могут убивать.

– Я думаю, что все или почти все, повелитель, – Данет поднял воспаленные глаза – выпотрошенный разум теперь требовал покоя, а руки Феликса уже баюкали его, точно ребенка, –  но если ты захочешь использовать силу сию, чтобы отправлять отряды убийц к нашим врагам… тут я тебе не помощник. Мир оказался так сложен! Нельзя лезть в его кладовые с топором.

– Но ты убивал, –  Доно прижал его к себе, помогая устроиться удобнее. –  Я сниму с тебя сапоги.  Допивай вино и спи! Ты измотан, Дани.

– Я убивал. Я видел Бездну, и видел ее в самом себе, и знаю, что она творила с людьми… с Юнием… Кладием… мальчиками-«барашками»… и видел Лонгу, и Брена Астигата. Тропинка над пропастью так извилиста… Иногда я понимаю, куда мне идти, иногда – нет, но лишь бы не назад. Доно, я не допущу, чтобы император снимал с меня сапоги!

Феликс фыркнул, быстро наклонился и подтянул к себе левую ногу остера:

– Уже поздно, я снял, – сапог с глухим стуком упал на ковер. – Тропинка извилиста? Мы  вдвоем минуем все повороты, Дани. 

Данет приподнялся на локте – еще раз ощутить вкус этих губ, еще раз… но, прежде чем удалось дотянуться до склонившегося над ним человека, сон накрыл его своими крыльями. 

****

Данет проспал сутки, потом в полусне перебрался в свою палатку, поставленную среди временных жилищ высших чинов императорского двора,  и не покидал постели еще дня полтора. Он не помнил, когда без помощи нара мог спать так долго. Хотелось верить, что мучительная бессонница, терзавшая его с юности, больше не вернется. Неяркое солнце дождливого утра освещало палатку, и первым делом остер увидел знакомые кожаные штаны – Амалу сидел на ковре возле хозяйского ложа и разглядывал сложный узор покрывала.

– Славься, Лейри! –  негромко сказал комм, стоило Данету открыть глаза. – Я уж думал, придется облить тебя водой, сенар.

Пока рабы готовили все необходимое для купания и легкого завтрака, кадмиец пересказывал новости. Оказалось, вчера произошла небольшая стычка между войсками Феликса и отрядами Парки, и Доно уехал на место боя. «Он вернется к ночи, сенар, так говорят командиры. Но затишье подходит к концу: воины радуются, что вскоре смогут зажать Парку между здешними горами и границей Лонги, – щенок окажется в западне». –  «За что же ты возненавидел Аврелия, – поддразнил остер, – ничего неожиданного сын Мелины не совершил,  о своих планах он давно мне поведал…» – «Да благословит Владыка семени твою мудрость, сенар! Ты не связал свою судьбу с подлым предателем». – «Не уподобляйся Мариану Раэлу, Мали, – поморщился Данет, – предательство – вещь относительная, а Парка не казался мне безумцем. Я считал, что у него хватит воли отказаться от своих первоначальных намерений ради победы, и эту загадку нам придется разгадать. Быть может, Аврелий сам опасался измены, страшился до такой степени, что не верил уже никому…» – «Такой правитель весьма опасен», –  буркнул Амалу, набрасывая на голые плечи Данета пушистую ткань. Вытираясь, остер приказал рабам не убирать масло для растираний, и от одной мысли – Доно вернется к ночи! – тугая волна ударила в пах. Они останутся здесь вдвоем, тьма укутает лагерь, и… дарами не торгуются, верно, Брендон? Ничего не изменилось во мне, просто порог неверия остался за спиной – есть то, что выше веры. Счастье выигранного поединка, острота ожидания после броска костей. Бежать поздно, отступать некуда, доверие не имеет значения – есть просто суть любви. Она в том, чтобы взять положенное тебе и отдать самого себя – без остатка. Разве без понимания того, что мои усилия вознесут любимого мной на вершину мира, я б смог сделать все, что сделал? Мне не хватило бы сил!

«Ты выглядишь очень юным,  –  Амалу прервал самого себя  и отступил. –  Обещаю найти тебе зеркало к полудню, но если ты явишься к просителям вот так, как есть, они будут потрясены». Просителям? Оказалось, по лагерю пронесся слух, будто Ристан явился в Лукасту для того, чтобы, помимо прочего, проверить все поставки провианта в армию Везунчика, и теперь отвечающее за подвоз вкупе с купцами собрались возле его палатки. «Императорский казначей меня отравит, – фыркнул Данет, – но почему бы и не поговорить с людьми?» –  «Не отравит,  –  в тон ему ответил Амалу, – мы уже нашли повара и виночерпия, а совсем недавно и впрямь случился какой-то скандал из-за зерна и вина…» –  «Все как всегда, Мали! Давай сюда просителей, но прежде…» Кадмиец нахмурился: «Я уже посылал Каи в Лукасту – там живет одна женщина, муж ее погиб в боях за столицу, –  император ездил к вдове дважды, и оба раза задерживался дольше, чем требуют приличия. Аристократка довольно молода, вот только не слишком хороша собой, так говорит Каи, но он ценитель темнокудрых и пышных, женщина же худощава… Мы допросим ее рабынь». Как же хорошо Мали изучил своего хозяина, и приказывать не пришлось! Испытывая подлинное облегчение, Данет взмахом руки прервал комма. Ни единая женщина в мире не станет соперницей – Доно слишком чтил память покойной жены. «Не нужно выяснять дальше, просто предупреди меня, если сия матрона попытается встретиться с императором или заявит какие-то права. И прежде чем ты начнешь собирать сведения обо всех значимых людях в лагере, выполни два поручения. Мне нужна новая печать – о, все очень скромно: инициалы, и чтобы никаких Львов! – и принеси мне карту. Я хочу, чтобы ты отправил в имение моих прежних хозяев кого-нибудь… Мерва или Гаронна. Хочу знать, что у Децимов все в порядке. Если имение процветает и его пощадила война, пусть управители везут сюда плоды крестьянского труда». Амалу кивнул, а Данет пожалел, что когда-то вышвырнул амулет, подаренный Мириной Децим в придорожную канаву. Упорной ненависти годами весь мир казался черной ямой, а теперь сквозь толщу мерзости пробивался свет.

«Иди-ка сюда, Мали! – оклик остановил комма уже в дверях, и остер вгляделся в сосредоточенное молодое лицо, потом раскинул руки; купаясь в щедром тепле, обнял широкие плечи и шепнул: –  Я рассказал императору все, без утайки. Хочу, чтобы ты знал о сем». Трудно было прочесть истину за вечным кадмийским спокойствием, и Мали обнимал его так, будто боялся испортить свежую тунику из мягкой шерсти. Но вот комм улыбнулся: «Я понял это вчера утром, сенар. Император вызвал меня и велел просить любую награду за… сохранение твоей жизни. Я сказал, что у него нет того, что мне нужно, но он настаивал… и тогда я попросил оставить просьбу про запас и не забыть о милости к простому охраннику. Ты принадлежишь ему – телом и душой, но ведь и мне немного…» Амалу отпустил его и вышел, и Данет еще несколько мгновений размышлял о том, какой узел завязался на крыше близ рынка Августы, а потом велел пустить просителей. 

****

Когда вечером лагерь наполнился суетой, знаменовавшей возвращение императора, и за стенами палатки запели трубы, Данету уже удалось выяснить причину хлебных и винных неурядиц. Выслушав просителей, он долго делал записи за походным столом, стараясь ничего не упустить, и после перебрался на постель. Он давно не писал, и теперь от долгой неподвижности ныли мышцы, и сводило пальцы… вытянувшись на ложе, Данет продолжал считать, то и дело придерживая локтем склянку для мастики. Согласно дворцовому порядку доминатора полагается встречать у входа, но остер рассудил, что Доно будет полезней знать, отчего в его лагере ссорятся купцы и доверенные приказчики. Потому, когда Каи, поклонившись, пропустил Феликса в опочивальню, превращенную в кабинет, остер уже готовился подвести итог и лишь оглянулся через плечо. Вот только одного взгляда Доно хватило, чтобы стилос покатился по доске. Все восхваления его красоте лживы, а правда – вот она!  –  в том, как тяжело перевел Феликс дыхание и как этот тихий звук отзывается во всем теле.

– Я виноват, –  Доно с усилием отвел глаза от его голых ног и задравшейся едва ль не на спину туники и кивнул на кипу пергаментов, лежащих прямо на полу, –  сказал вчера, что ты проверишь нужды армии в зерне; эти олухи сводят меня с ума… и они не дали тебе отдохнуть!   

– Они вовсе не олухи, –  мягко поправил Данет, отталкивая доску, –  но своего казначея  ты и впрямь распустил. Нельзя давать человеку воровать больше пятой доли, это развращает…

– Довольно… признаюсь, что едва не рехнулся, представляя, как ты спишь здесь… рядом, в моем лагере, а меня где-то носит! Пусть все казначеи на свете провалятся вместе со своим зерном! Хотя бы до утра.

– Повелитель, ты лишаешь своего верного слугу возможности нагреть руки на поставках, –  пробормотал Данет, когда Феликс сел рядом и вовсе столкнул доску для письма с ложа. Что он несет, Мать-Природа? У него в голове мутится от желания, и плоть точно каменная…

– Я сам дам тебе взятку, идет? – Они едва не стукнулись лбами, потому что Данет успел обнять первым. –  За то, чтобы ты забыл обо всем… раз уж я не могу забыть твой жуткий рассказ… Дани, Дани… только не двигайся!

Губы мигом налились кровью – так жадны были поцелуи, а Феликс привстал, только для того, чтобы стянуть с себя одежду. В палатке жарко, они не замерзнут. Положив голову на скрещенные руки, Данет смотрел, как раздевается тот, кому принадлежать было честью. Гладкие, выпуклые мускулы, темная дорожка в паху и белые шрамы на бедрах… Все знакомо до мелочи –  и до боли ново! Данет, невзирая на приказ, подтянул тунику выше, чтобы трение о шероховатое покрывало хоть немного погасило пожар, иначе он кончит, едва Доно его коснется. Но безумие в черных глазах и то, как Феликс смотрел на него, трущегося о покрывало, смяло все благие намерения. Остер просунул руку под живот, едва заметив, что давно нетерпеливо раздвинул ноги, и, приподняв ягодицы, сжал влажную плоть.

– Доно! Иди сюда… ну иди…

Тот застыл, словно не в силах двинуться. Просто смотрел на него, а Данет готов был заорать. А потом опаляющая тяжесть придавила его к ложу – хорошо, что масло оставил близко! Кажется, он уже всхлипывал сквозь зубы, когда всунул Феликсу в руку фиал, и ругался на двух языках… Доно слегка прикусил ему кожу на лопатке, а потом прохладные от масла пальцы коснулись промежности, и Данет захрипел:

– Не трать время! Я здесь несносен… вечный девственник, туест дост!

Феликс не послушал его и мягкими, круговыми движениями ласкал до тех пор, пока не убедился, что любовник чуть расслабился. Мошонка сжалась, будто в кулаке, плоть подрагивала в такт бешеным ударам сердца, а кожа меж ягодиц будто потеряла чувствительность – Данет почти не ощутил вторжения. Твердая ладонь стиснула полушарие, помогая проникновению, вторая сдавила плечо,  и тогда, наконец, плоть вошла в него. Доно сделал его своим, принял полностью – от этой мысли хотелось кричать. Пустота сгорала в этом тигле или, быть может, вновь пряталась, чтобы позже выползти и отравить своим ядом, только сейчас Данету было все безразлично. Феликс распластался на нем, глухо вскрикнул в волосы, нутро заполнило семя, и последние содрогания плоти сжали мышцы тисками… Данет подался назад, натягивая себя на еще не потерявший твердость член, и зажал покрывало зубами, чтобы не вцепиться в руку любовника. Собственное семя выплескивалось будто вечность – вечность наслаждения и восторга, и только бессильно вытянувшись под тяжелым телом, он ощутил боль. И отмахнулся от нее. Ему не хотелось отпускать Доно от себя – ведь пока они едины, заботам нет места! – и Данет удерживал императора за плечо, одновременно позволяя своим ягодицам сыграть с зажатой меж ними плотью древнюю игру, пока Феликс не скатился с него,  смеясь.

– Каждый раз я заново узнаю твою красоту, –  блики пламени превращали Доно в галея – духа огня, могучего и щедрого. –  Ты – моя сила, Дани. Никогда не забывай сего.

Нежась на ложе, Данет поклялся себе отбросить любые тягостные раздумья, но, лаская пальцами зигзаги шрамов на теле Феликса, он боялся оглянуться назад. Там, позади, осталась память о сделанном выборе, о несовершенной ошибке и страх пред совершенной. Он может истерзаться, гадая, верно ль поступил, но сейчас ему… им так хорошо! Они отдохнут и продолжат, только и всего. А пока горит огонь, и можно просто болтать, бездумно… как не говорят с императором, но говорят с возлюбленным. Вот только доминатор не дремал.

– Я понял, отчего ты рассказал мне всю эту историю, Данет, –  Феликс провел пальцем по его припухшим губам, и остер прихватил подушечку зубами, лаская и поглаживая языком, следя, как желание смягчает властные черты, – мы должны все осмыслить, изменить сам принцип… быть может, все беды оттого, что люди заняты не своим делом? Случайный каприз природы дает кому-то огромную и тайную силу, а кучка пустышек учит нас, как почитать Быстроразящих. Ты говорил, будто союзники оба наделены этой мощью, но они стратеги и политики, а не жрецы. И ты никогда не станешь жрецом, и тот парень по имени Мариан, что убил Домециана, – я отыщу его, когда придет время,  – а сколько таких еще? Быть может, стоит отбирать мальчиков… чудные слова, никак не запомню!.. отбирать пьющих и отдающих во младенчестве… Послушай!

Феликс сел на ложе – в черных глазах был знакомый блеск, и гордость горячей волной омыла сердце. Таких больше нет, лишь его Донателл способен перевернуть все вверх дном!

– А вместо этого жрецы отбирают процедов! Чему удивляться, если потом в столице рушатся дворцы и свободных ривов воруют для мерзостных обрядов? Я почти добрался до сорокалетнего рубежа, понятия не имея, где живу и кем являюсь… так не должно быть! Расскажи мне эту историю кто-то другой, я бы попросту не поверил…

– Но я видел раз, как ты пьешь Кассия, – засмеялся Данет, –  правда, тогда я был не в себе… Мне кажется, ты судишь верно, но и союзники правы: тайны следует хранить надежно.

– Тайной должны владеть те,  кому положено по службе, –  Феликс слегка щелкнул его по кончику носа. –  Как может быть порядок в государстве, если повар шьет сапоги, а сапожник  печет хлеб? Мы будем блуждать в потемках, пока курия жрецов не получит знания…

– Если жрецы станут сплошь владеть силой, а правители – подчиняться жребию рождения, власть вновь уйдет не в те руки, –  Данет обнял любовника, слушая мерные удары сердца. Скорее б перестало жечь и саднить между ногами!..

– Все можно отладить, и рано или поздно кто-то за это возьмется. Эх, если б не война!

Через декаду стоящая под Лукастой армия выступит против Парки, а карвиры ударят по претору Тринолиты и войскам, расположенным в Кадмии. Враги потеряли вожака, в их рядах предательство и раскол, но они не стали слабее – всего лишь растеряны. Война ривов против ривов продолжится до тех пор, пока вся империя не признает одного правителя. А потом Доно уедет в Сфелу… «тигры» – забота не менее страшная. Взбеситься можно от таких мыслей! Чтобы унять тревогу, Данет вывернулся из ласковых рук и рывком стащил с себя испачканную семенем тунику.

– Ну, вот и как это понимать? – Феликс в шутливом ужасе вскинул ладони. – Пока не заживет, тебе нельзя больше… а твоя нагота жестока…

– Я собираюсь быть очень жестоким, –  мурлыкнул Данет и приник к Феликсу всем телом, – ты первым запросишь пощады…

Перекатывать в пальцах темные крупные соски, целуя их и покусывая, было подлинным наслаждением, а когда Данет взял у любовника в рот,  плоть уже набухла. Пробуя терпкий вкус горячего и гладкого члена, остер положил ладонь на тяжелую мошонку, перебирая складки кожи… Острая, почти невыносимая потребность сделать нечто, чего прежде не делал, отталкивая и страшась, мешала сосредоточиться на ласках. Данет всмотрелся в расслабленное удовольствием лицо. А потом резко приподнял бедра Доно вверх. И приник губами к промежности. Мышцы под его руками и ртом свело напряжением, когда он коснулся сжатого отверстия пальцем.

– Дани, ты не должен!

– Я хочу.

Тебя тысячу лет так не ласкали, верно, Доно? Это видно по спазму, по тому, как мигом прилипли ко лбу черные прядки, и сведенным непроизвольно коленям. Дрожа от испуга, Данет протолкнул палец внутрь и несколько томительных минут старался смягчить вторжение, а потом долгий вздох подсказал ему – можно. Тесные стенки, крупная твердая «горошина», если согнуть пальцы немного… вот так! Член под губами напрягся еще сильнее, выступила немного горьковатая жидкость… А Доно мотнул головой и приподнялся на локтях. Данет отнял руку, вцепился во влажное бедро – его трясло. Феликсу нравится, а сам он не может продолжать. Проклятье!

– Ну что ты, что…

– Не могу… Тебе было…

– Никогда лучше не бывало… Дани, если ты когда-нибудь не остановишься на полпути, то сделаешь меня счастливым. А пока выбрось это из головы. Ведь нам хорошо. Верно? – Феликс уложил его на себя, гладил по встрепанным волосам, осторожно целовал лицо и шею. Потом притянул ближе, устроил на своем плече.

– Я никогда не избавлюсь от мерзкой ямы. Она во мне, –  а еще призрак Юния и его судьбы – в сотнях лиц в толпе, в собственных снах. И неутешительная истина: ты раскрыл Доно душу еще и потому, что смертельно боишься когда-нибудь занять место Домециана. В горле скребло и царапало, и Данет, силясь найти опору, сжал бока Феликса коленями, вцепился в обнимающие его руки. 

– Каждый день говори себе: ямы больше нет. Ничего больше нет – только ты и я. И то, что мы построим. Будущее – в нашей воле. 

Предместья Риер-Де

Гонец уже сидел в седле, а за стенами ветхого жилища на самой окраине огромного города Данет дописывал письмо Брендону Астигату.

«Ты мне не друг, не родич, но позволь писать тебе, будто так и есть. Я понял, о чем ты говорил – есть некая суть любви, и осознание ее делает человека счастливым, какие б беды ни обрушились на него. Я нашел смысл обоюдного Дара в свободе. Никто не заставил меня делать то, что я совершаю ныне, никто не отнимет у меня это право – только смерть. Если я ошибся, то знание о сем не наполнит мою душу горечью, ибо я пройду избранный путь до конца».

Он поднял глаза от свитка, посмотрел в окно, за коим гулял весенний ветер… Какое счастье, что легионеры, наконец, унялись! Они так громко кричали, пока Феликс и его стратеги объезжали строй. Месяц назад армия императора Донателла точно плугом прошлась по Тринолите, разделив войска Аврелия на две части. Ходили слухи, что Парка бежал в Остериум, к злому духу под хвост… разведка домыслы не подтверждала, но столица была открыта императору Везунчику. Теперь он будет вести войну из центра империи, как правителю и положено. Впрочем, завтра Доно уедет на встречу с карвирами, Данет же останется в Риер-Де. С казной, Сенатом и принцепсом под боком! Что ж, все можно пережить, но если какой-нибудь болван еще раз заорет под окнами: «Слава Феликсу!»  – глава императорской консистории за себя не поручится.

Эпилог

Абила. Бухта Зари

Плоть уже стала прахом, а тьел Миидо еще не истлел, хоть и превратился в темный комок. Нельзя долго впитывать смерть, иначе собственные нити будут отравлены, но Аоле знал:  тот, с кем они соединились однажды, никуда не ушел. Миидо здесь – в алом рассвете, в песке бухты и брызгах моря. Море! Великий утешитель… Сородичи не поняли бы его – мало кто из Инсаар умел пить море, ибо оно само вытягивает силу, подобно Луне. Сородичи никогда его не понимали, но Миидо, объявляя Аоле Старейшим, сказал: «Рожденный Один превзошел многих из вас и сделал невозможное. Ему, вернувшему жизнь Пустым Камням, я отдаю власть свою…»  Аоле хотел, чтобы Миидо не произносил таких слов, ибо не верил в свою важность, но он привык верить Старейшему – и отныне на плечи жалкого уродца взвалена огромная тяжесть. А потом прочие ушли, и он сидел с Миидо до самого конца, помогая нитям уходящего в Вечность вплести свой узор в ткань мира… Люди сказали бы: печаль моя не отравлена яростью и ропотом, она светла, точно заря. Так ли это? Печаль Аоле была, будто море – легкое и игривое на поверхности и страшное в самой сути пучины.

Рожденный Один вышел на берег и, как прежде, раскинул руки. Позвал, будто ушедший еще мог его слышать: 

Миидо-ле-те-искалер-ейрт, ремиредан!

Пои мир вечно, Последний из Трех Великих, Проживший десять Рождений, Собравший для мира несчетные Дары!

Море билось о скалы, остервенело подтачивая берег, и Аоле вступил в бой с силой стихии. Он выпьет ее, а потом отдаст, но вначале увидит… должен увидеть то, что позволит ему идти дальше, не путаясь в тенетах одиночества и отчаянья. Он тянул и тянул нити, создавая причудливую сеть, сверкающую мириадами линий, пока не выбрал одну – яркую, знакомую. Близкую, как собственное тело, собственные нити. Искра сияла среди себе подобных, только Аоле не спутал бы ее никогда. Еси ро был в Пустых Камнях, но Аоле мог видеть и чувствовать илгу, а значит преграды нет, Бездна больше не помеха… Каждый раз Рожденный Один, Старейший народа Инсаар, поражался сей свободе заново. Легко удерживая поток в своей власти, он смотрел, как искорка подчиняет себе нити, разрывая и  вновь связывая их. Упрямый, глупый, храбрый… огненноволосый, отчего ты рожден из чрева туоо? Было бы так легко… и так просто забрать тебя сюда, посадить рядом на песок. Тебе бы понравилось спорить со стихией, подчинять себе ее стремительный бег, а после нестись по волнам навстречу заре. Но у Дароприносителя свой бой с Пустотой, своя дорога, а у Дарособирателя – своя. И единый враг – могущественный и вечный. Аоле, не удержавшись, дернул нить – он знал, что на краткий миг человек увидит его, – и тут же закрылся. Илгу занят, он ведет войну, коя никогда не закончится, ибо стоит сдаться, и Пустота уничтожит то, что дорого всем живущим равно.

Аоле отпустил море, разрывая связь, и отвернулся, чтобы вновь войти в пещеру с истлевшим тьелом. Не забудь только поклониться Пустым Камням, человек, как каждый день сие делаю я, и сказать им:

Пои мир вечно, Город.

1

Шес арисмах (остер.) – «гнусные ублюдки»  –  остерийское проклятье.

2

Коммы – военные шпионы, часто – наемные убийцы. В широком смысле – силовики.

3

Кварталы Виеры – район Риер-Де, Отца городов, в котором селилась беднота.

4

Сенар (кадм.) – господин.

5

Ше арисма (остер.) – «гнусный ублюдок», – см. сноску 1.

6

Возлюбленный Лоера – персонаж распространенной в землях остеров и ривов легенды. Согласно традиции, Луна (Лоер), как и Солнце, мужского рода.

7

Ночь Наказания – резня, устроенная Инсаар в императорском дворце из-за того, что императорский наследник изнасиловал семилетнего раба, что является нарушением закона Быстроразящих.

8

Туест дост (остер.) – ругательство: «имел я вас».

9

Роталис – полевой цветок.

10

Мелина намекает на то, что Данет по законам Риер-Де дважды должен попасть в списки «пустых», то есть мужчин, не имеющих права заводить семью: как раб и как приезжий, некоренной.

11

Керта – столица провинции Кадмия.

12

Списки Свободных, Двадцатка – см. Приложения к «Свиткам памяти». В Списки Свободных заносили плебейские рода, отвечающие требованиям для занятия государственных должностей. Двадцатка – двадцать аристократических родов, высшая знать Риер-Де.

13

Инсаар-калье – ритуальные фигурки Инсаар, изготавливаемые для храмового и домашнего обихода из бронзы, олова или дерева.

14

Тринолита – приграничная с Предречной Лонгой и Остериумом провинция, славящаяся плодородием.

15

Мениан – балкон. В Риер-Де менианы служили дополнительными жилыми помещениями в многоквартирных домах – инсулах, часто имели отдельный выход на улицу.

16

Согласно Белым законам, «пустыми», т.е. не имеющими права вступать в брак, объявляются должники, в том числе, наследственные; рядовые легионеры в течение срока службы; некоренные; имеющие доход ниже установленного для данной провинции ценза; рабы и т.д. О Белых законах подробнее см. Приложения к «Свиткам памяти».

17

После обвинения Иллария Каста в измене на все операции с Предречной Лонгой, в том числе торговые, был наложен запрет. Также на территории протектората перестала действовать императорская почта и другие имперские службы. После оправдательного приговора запрет на торговлю и какие-либо отношения с союзом не был отменен.

18

Семя Инсаар – поговорка соответствует нашему выражению «птичье молоко».

19

Нар – вываренный концентрат трав, обладает сильным наркотическим действием.

20

Лектиарии – рабы, носящие носилки – лектику.

21

Галеи – духи огня, обычно изображаются в виде стройных молодых мужчин с длинными волосами, популярное украшение дворцов знати.

22

Военный префект – чиновник высокого ранга, занимающийся вопросами снабжения, вооружения и формирования армии. Примерный аналог министра обороны.

23

«Горячая припарка» – образное простонародное выражение, означающее смерть. Часто употребляется лекарями и «провожатыми».

24

Лейри, Владыка семени – бог Наслаждений, главное божество кадмийского пантеона легенд.

25

Безжалостные убийцы – распространенное в Кадмии именование Инсаар.

26

«Геисит лия масмирах» – не знать мне света (дня). Образное остерийское выражение.

27

Остерик – старое (до имперского владычества) название Остериума.

28

Ценкул – этаж.

29

Мариан цитирует стихи Квинта Иварийского – поэму «Риер Амориет» и знаменитое стихотворение «Ну же, мальчик мой».

30

Милосердная Заступница – эпитет Матери-Природы (Натуры).

31

Эвник (остер.) – искаженный перевод имени – «Победа добра» или «Добрая победа».

32

«Летусы» (ривск.) – разговорная форма: «везунята» или «счастливчиковы ребята».

33

Старинная народная песня.

34

«Нам нужно поговорить! Быстро!»

35

Вариант выражения «Со щитом или на щите».

36

Верса – травяной напиток. Подается в горячем или холодном виде.

37

«Лошадь продается целиком» – народная пословица.

38

Эмпория – особая торговая площадка, где купцы заключали сделки между собой, аналог античной биржи.

39

Верпе митрос (ривск.) – буквально «хрен паршивый», простонародное ругательство.

40

Очень часто появляющихся в домах духов считали "ожившими мертвецами".

41

Пословица, соответствующая нашей «лучше синица в руках, чем журавль в небе».

42

Бетем! (кадм.) – бегом!

43

Пхалта – каша из ячменя, проса или гречихи, приготовленная особым образом.

44

Белостенная – распространенный эпитет города Иварии.

45

Тарба – увеселительное заведение, открытое только для военных или в портах для моряков. В тарбах, в отличие от таверн, подавали по себестоимости дешевое вино или танам (род местной водки) с легкой закуской.

46

Хонория – владение хонора. В знак власти хонора, керл Заречной позволял им надевать на руку специальный браслет.

47

Первый покой Дома теней – согласно поверьям, в Первом покое отделяли трусов от храбрецов, чтобы первых развеять по ветру, а вторых допустить в некое счастливое обиталище.

48

Штивия – одна из северных провинций Риер-Де.

49

Выражение «партия плебеев» отнюдь не означает, что в ее состав входят сенаторы-плебеи. Сенатором может стать только аристократ, потому здесь название фракции значит лишь то, что данные представители власти защищают интересы плебеев, чаще всего купечества.

50

Согласно легенде, вождь ривов Роман велел обнести стеной свое родное поселение Лифту. Так Лифта обрела статус города и получила новое имя – «Риер-Де»; букв.: «многие риеры (в обхвате)».

51

Канон Эвриста – измеряемые в астах (один аст – около 3 см) пропорции человеческого тела. Считалось, разумеется, что слишком широкая талия нехороша для женщин и юношей.

52

Река Лита отделяет одну треть исконно имперской провинции Тринолита.

53

Тикондаран – один из перевалов, соединяющий Предречную Лонгу и провинцию Кадмия, важный стратегический объект.

54

Сияющий и Жестокий – распространенные именования Солнца и Луны, которые имеют много и других имен.

55

«Аве, фламма аморе!» (ривск.) – «Здравствуй, огненная любовь!». Ритуальное воззвание, с которым верующие в могущество Любви обращаются к ее земному воплощению, в данном случае – к Данету, намекая на его рыжие (огненные) волосы.

56

Сестрицын спуск – дорога в обход Форума и портиков, напрямик к реке.

57

Это – слегка измененный отрывок из «Риер Амориет», в оригинале: «Аве, аморе!»

58

«Майор» – старший. Так называют главарей шаек в Виере.

59

Перы – самоназвание перунийцев.

60

Милитари консулта – военный совет.

61

Префект претория – командир преторианцев, императорской гвардии. По традиции, префект претория считается одним из важнейших чиновников в государстве.

62

Лукаста – административный центр на южной границе провинции Тринолита.

63

Нерва йест карн – «имел я ваши семьи» – остерийское ругательство.

64

Заставить ручеек течь – жаргонизм, обозначающий шпионаж.

65

«Отцовское право» – свод старейших законов, дающих право главе семьи без ограничений распоряжаться жизнью, свободой, имуществом и гражданским состоянием своих детей и находящихся под опекой. Согласно «отцовскому праву» глава семьи мог убить сына или дочь без суда, продать в рабство, подвергнуть физической расправе, выгнать из дома, а также заключить брачный договор по своему усмотрению. Не подчинившиеся «отцовскому праву» сурово осуждались.

66

Консистория – здесь своеобразный Тайный совет при императоре, осуществляющий функции законодательной и исполнительной власти.

67

Домине фламма аморе (ривск.) – господин огненная любовь.

68

Охранный заговор-обращение к Натуре (ривск.).

69

День Львов обычно справляется по достижению мальчиком семилетнего возраста, символизируя переход в мужское общество, расставание с женской опекой.

70

Эмпориат – здесь «торговый партнер».

71

«Прощаются только слабые – сильный не знает разлук» – любимая поговорка остерийского стратега Порфирия, при жизни прозванного Великим за успешную попытку покорить земли ривов, тогда объятые междоусобицей вождей, и завоевания в Абиле.

72

Инсула – многоквартирный дом.

73

На площади Трех Бдящих самый большой район «красных фонарей».

74

Сады Августы – двойное оскорбление. В садах Августы собирались элитные проститутки, а сама императрица Августа – покойная жена императора Диокта.

75

«Не стоит пламя раздувать» – аналог поговорки «не стоит огород городить» или «овчинка выделки не стоит».

76

Эш-кадам – кадмиец, самоназвание народа на их родном языке.

77

Физическое и душевное бессилие.

78

Ремиредан, Еси ро – пои мир вечно, Огненноволосый.

79

Элмерийский сплав – впервые использованный в Кадмии прочнейший материал для изготовления оружия.

80

Эсерео ая (кадм.) – буквально: сердцевина моя, моя суть.

81

Таг девер! – букв.: «Сожрал!» – распространенное лонгианское выражение, означающее признание поражения в споре.