ЛЕГЕНДЫ

Легенда о Созидающем и карвире его

(рассказанная Илларием Северу в городе Мирас) 

В рыбацкой деревне на берегу Теплого моря родился и вырос мальчик…

Велика или мала была та деревня, не знает никто – сказители перов говорят, что деревня в триста дворов звалась Калиродом, а в летописях ривов пишут, что название деревни было Кайдена и там бы ста дворов не набралось. Разнятся и прозвания родителей Созидающего, кто-то утверждает, что отец его, простой рыбак, зачал ребенка своей рабыне, но берут меня сомнения: откуда бы бедняку, у которого всего и добра, что старая лодка, да чиненная-перечиненная сеть, взять деньги на покупку невольницы? Утверждают также, что Созидающий задержался в утробе матери на целый месяц против положенного срока и женщина умерла в родах, ибо плод разорвал ей лоно. Ривы – а всем известно, что нет народа, более склонного ко лжи! – уверяют: по рождению Созидающий был их соплеменником, отец его – рив по имени Тирсий – взял наложницу из рода перов,  Кайшет звали ее. Только вот ривы все хотят присвоить себе. Но Созидающий и карвир его принадлежат всем и никому, ибо сделали они для рода людей столь много, что некому с ними сравниться.

Когда мальчик, коего нарекли Айфарет, начал свой земной путь, никто не предвидел его великую и страшную судьбу, и деревенские жители мирно отправляли свои труды. Рассказывают также, будто в год его появления на свет рыбы в море было столь много, что все мужчины уходили на промысел и возвращались с богатым уловом. Женщины ждали их на берегу, как повелось от века, а наложница Тирсия устала ждать и темной ночью бросилась со скалы. Так ли Созидающий потерял мать – неведомо никому, но известно, что отец его в скором времени женился вновь, ибо не терпел пустого ложа. Не терпел Тирсий и обряды, утверждая: негоже мужчине ложиться с мужчиной, не дает это ничего Матери-Природе Величайшей, но лишь Инсаар. Под ворчание родителя, в скудоумии своем скверно бранящего Быстроразящих, и рос Айфарет. Отец растил из него рыбака.

В пятнадцать лет мальчик прошел свой первый Ка-Инсаар, и тут случилось дивное. В круг костров явился вождь племени Неутомимых, поднял обессилевшего от ласк юношу с земли и унес на морской берег. Тирсий и прочие жители были не на штуку перепуганы и разозлены, ибо любили они Айфарета, и даже местный жрец говорил: там, где пройдет тот, расцветают сады. С Айфаретом рыбацкая деревушка жила привольно и счастливо, будто в Светлых чертогах вей, и люди приметили: с тех пор как родился сын Тирсия, их оставили болезни, беды и голод. В великом множестве плодилось все живое в округе, и женщины рожали здоровых детей. Айфарет стал талисманом, и потому жители, собрав богатые дары, отправились умолять Быстроразящих вернуть им юношу, но нигде не могли найти прекрасное божество, что унесло Айфарета. Тогда Тирсий в гневе проклял небо и землю, а единственного своего сына счел погибшим под телом Неутомимого. Айфарет исчез, и никто не видел его более двух лет.

А на заре семисотого дня после исчезновения он вернулся, и люди, узрев его, пали на колени. Неведомое сияние исходило от былого талисмана деревни, и тот, кого он касался, до смерти обретал благословение. Прозревали слепые, вставали с ложа параличные, а старая женщина, уже готовая уйти в Дом теней, отринув заботы родни, пустилась в пляс. Солнце смеялось, глядя на Айфарета, а когда он простер руку над водами Теплого моря, рыба сама поплыла к берегу и набилась в сушившиеся сети.

Айфарет поведал отцу и односельчанам, что два года подряд был любовником вождя Инсаар – того самого, что забрал его с первого обряда. Жадно, не зная усталости, познавал тот Айфарета на ложе и открыл ему великие тайны. «Но, – сказал сын Тирсия, – тайны эти я не стану передавать, хоть и люблю каждого из вас, потому как в сокровенной сути мира таится угроза людскому роду и роду Инсаар. Лучше вам жить в невежестве». Люди смиренно выслушали его и не стали спорить, а Айфарет остался в общине и ловил рыбу, как повелось в его роду от века.

Но в те поры на земли перов напал жестокий завоеватель, вождь народа ривов, Торквиниан звали его, и были несметны его войска. Разорил он уже плодородную Иерусу и цветущую Тринолиту, гордую Сфелу на колени поставил, и никто не видел от него пощады. Тысячи мужчин погибли в сражениях, тысячи женщин и мальчиков угнаны были в рабство. Сказывают, будто рив Торквиниан по утрам купался в крови тех, кого отведал на ложе ночью, оттого Инсаар даровали ему быстрые победы. Вождь велел устраивать в войске своем небывало жестокие обряды, где его воины забивали в колодки или скручивали веревками взятых в плен мужчин  и брали их силой, причиняя невероятные страдания, ведь на каждого пленного приходился не один насильник, а десяток, если не два. А после обряда жертв убивали, как делают потомки ривов и доныне. И возглашал Торквиниан: он сам принимает Жертвы и оттого будет захватывать новые земли и сеять смерть. Говорили также, что ни один человек, ни один зверь не могли смотреть в глаза жестокому вождю – так силен был страх перед ним. И вот пришел Торквиниан на мирные земли перов.

Все мужчины отправились сражаться, пошел и Айфарет, хотя жители умоляли его не подвергать драгоценную жизнь свою опасности. Но талисман рыбаков утверждал, будто покойная мать явилась ему из Дома теней, велев взять меч и идти воевать. Но даже меча у него не было, ибо железо в тех краях дорого, а Тирсий, дожидаясь сына, пил горькую и пропил почти все, что скопил за долгую жизнь, сам же Айфарет не брал никаких подношений от облагодетельствованных жителей, хотя спас несчетные жизни. И тогда все перы собрали кто по одному пье, кто по два, и купили Айфарету меч – славный отменным железом клинок, великим мастером откованный. Перы стойко сопротивлялись, но на пятидесятый день войны вождь ривов взял столицу мирного народа – город Пергем. Неисчислимые жертвы принес он Инсаар и взял себе, ибо, как говорили видевшие его лично, творил он то, что человеку и представить себе трудно. После каждого обрядового соития сила его возрастала, и в бою он один побеждал тридцать воинов, а прочие в ужасе бежали, ибо страшен ликом становился Торквиниан, и пугал огонь, горевший в глазах его. А после того, как взял Пергем, молвил грозный воитель слово свое: он не тронет жителей столицы, и вернет перам город, и в другие земли уйдет, ибо уже сполна насытился, но за это требует выкуп – пусть отдадут ему «рыбацкий талисман», Айфарета, сына Тирсия. Слыхал он, дескать, о сем юноше, потому и пошел в опасный поход, ибо возжелал взять себе ту добычу. «Ты станешь моим, Айфарет, – так говорил он, – ибо нет силы иной на Матери нашей земле, ты же слаб, и удел твой – покоряться». Перы не хотели отдавать юношу, многие из них плакали горько и грозили бессильно ривам, но цена за одного человека была слишком высока и выгодна, и многие усомнились. Айфарет же успокаивал рыдающих, утихомиривал проклинающих и говорил, что пойдет к Торквиниану добровольно, ибо должен спасти свой народ. Простившись с отцом и близкими, вышел он один к воротам Пергема, где ждали его ривы. И тут случилось чудо.

Вместо грозного насильника, вселяющего страх в людей, навстречу ему вышел молодой муж, окруженный воинами. Назвался он Романом, сыном Торквиниана. Сын завоевателя долго смотрел на Айфарета, что в простой одежде затмевал красой и прелестью первых духов моря, – а потом бросил к его ногам окровавленную голову. И сказал: «То – мое подношение тебе, ибо так сильно люблю и почитаю я тебя, что убил отца своего и сверг его власть. Прими дар сей, а я – у ног твоих». С этими словами Роман рухнул в пыль дорожную, а Айфарет поднял его и молвил кротко: «Принимаю я сей дар кровавый как зарок любви, но потому лишь, что новый вождь ривов, отринув злобу, свершил деяние свое во благо всех живущих: и перов, и ривов, и других народов, – ибо ярость и жадность Торквиниана перешли границы дозволенного». В тот же вечер объявил Роман Ка-Инсаар, и на глазах у всех отдался ему Айфарет. И видели те, кто был там, насколько сильна страсть двух любящих, и перы приняли вождя ривов, точно сына своего народа, а ривы так же приняли Айфарета. Подняв любимого с ложа, сказал Роман: «Познал я сего юношу, но раб я ему отныне, ибо любовь моя столь велика, что сердце не способно ее вместить. И потому сам я покорюсь Айфарету, моему Айфу, и буду служить ему». После чего возлег на живот, призывая взять его, что Айфарет и выполнил с удовольствием. И утверждали все, видевшие тот обряд, что пела земля, исцеляя свои раны, и сияла в черном небе войны звезда, указывая путь к новой жизни. Так закончились завоевания ривов в стране перов. Карвиры правили вместе, а через пять лет вождь Роман сложил с себя власть и рука об руку с возлюбленным своим ушел творить дела добрые.

И куда б ни приходила пара эта, приносили с собой карвиры мир, радость и изобилие. Люди нарекли Айфарета Созидающим и поклонялись ему, как богу. И возлюбленного его тоже почитали глубоко, хоть и видели: меньше может сотворить Роман своей силой, зато любовью своей хранит «рыбацкий талисман» на многотрудном пути его. Благодарность людей Созидающему и карвиру его живет в веках и сердцах наших, и даже гордые ривы по сей день приносят жертвы Айфарету.

Диодор, жрец града Архия, что в земле Остериум 

****

И никто так и не узнал, как в безумии горя и упоении радостью стенал на морском берегу прекрасный юноша, что по желанию мог менять свой облик и звался вождем Инсаар. Радовался он тому, что Айфарет жив, и творит добро, и помогает людям приносить Дары, а не Жертвы. Но горе его было безмерным, ибо для того, чтоб Созидающий вернулся в мир и выполнил предначертанное ему, Инсаар отдал любимого своего другому. Ибо как ни берег он возлюбленного своего, но страсть Неутомимого иссушала тело и душу Айфарета. Но ни разу не пожалел Быстроразящий о жертве своей, ведь сила Созидающего, сила его Любви, пробудила ответ в нелюдском сердце, навсегда научив смирению и мудрости. Велики были любовь его и тоска, пронес он их сквозь века, а в царстве Абила на берегу Теплого моря и посейчас ночью слышат рыбаки далекий плач: «Прощай, Айфарет, прощай. Я не держу».

И лишь карвир Созидающего, рив Роман, мог рассказать, что, прежде чем снести голову отца своего мечом, увидел он, как темная тень растаяла в воздухе.

Легенда о Райне по прозванию Астигат

Много говорят в нынешнее время о роде вождей, но мало кто ведает, что именно привело Астигатов к славе и силе. Райн, сын Орта, свободный воин двадцати шести лет, раздражал сородичей и владык лонгов хуже, чем заноза в пятке. Известно было всем: чуть не после первого Ка-Инсаар выгнал его отец за непотребное поведение, велев никогда не возвращаться к родным шатрам. «Сами позовете», – так ответил родителю сын и ушел, не взяв с собой ничего, кроме меча да лука. Но, когда на становище Орта напала соседняя дружина, отец не успел послать призыв о помощи и умер, стрелами утыканный. Райн же, вернувшись с пирушки – а дружбу он водил с такими же воинами, как сам, буйными, безземельными, – прознал о гибели всей семьи своей и в одиночку пошел мстить. Темной ночью вырезал он часовых и расправился с предводителями вражеской дружины, отрезав у живых еще уши и естество. Когда же Райн объявил о свершенной расплате, многие возжелали залучить такого воина к себе. Предложили ему большую долю в добыче от набегов, и выбрал Райн дружину Харода Мудрого, что пуще всех лонгов радел о народе своем и неутомимую войну вел с империей Риер-Де. Прочие же владыки лесных народов радели лишь о собственной выгоде. Но не дольше трех лет пробыл непокорный в войске – буйный нрав и невоздержанность в речах вынудили Харода выставить дерзкого дружинника. Тот отбыл восвояси, убив старшего сына вождя. Долго вели на Райна охоту родственники и друзья погибшего, но он исхитрился заманить недругов под мечи имперцев. И потом часто удавались сыну Орта подобные шутки, оттого в лесах до сих пор говорят: «Бойся меча Астигата, но еще больше бойся его хитрости». В конце концов Харод велел прекратить преследовать кровника, и Райна взял в свою дружину другой вождь – трайвелин по имени Лейн. Но насмешками и презрением изводил Райн товарищей по оружию и старейшин трайвелинов, неустанно повторяя: он, лонг, служит малому племени лишь от скуки и в бою один стоит всех жалких слабаков. Стиснув зубы, терпели соратники насмешки, ибо мало кто мог потягаться на мечах или кулаках с сыном Орта, но и их терпение лопнуло, когда, соблазнив дочь одного из старейшин, Райн отказался на ней жениться. Несчастная – Роной звали ее – вынуждена была скрывать беременное чрево, а потом и бежать, призвав на свою голову проклятья сородичей. Позже соблазнитель признал ее сына Вильдана, нашел им обоим приют, и Рона называла себя законной женой Астигата, хотя была лишь одной из наложниц, коих у Райна насчитывалось великое множество. Трайвелины изгнали неугодного, и он ушел, пообещав убивать любого воина сего племени, что после и выполнял, сея вражду в Вечном лесу – а вражде той и так не было ни конца, ни края.

В те поры Харод Мудрый подготовил поход против имперского консула Виниция, чьи девять легионов стояли кругом крепости Гестия. Удачным было время для похода, благо, претор Диокт Мартиас Фавст – человек весьма знатный, но бедный – отвел свои шесть легионов к реке Йона, где взбунтовалось племя койратов. Будущего императора Риер-Де звали тогда Счастливым Зверьком,[1] ибо был он малого роста и не могучего телосложения, зато славился острым умом, а заодно жестокостью и жадностью – как среди зверья лесного славится этим маленькая куница. В походе Хароду Мудрому не способствовала удача, но, когда дружина его оказалась на грани гибели, в тыл имперцам зашли три тысячи лонгов. Привел их никто иной, как Райн, сын Орта, собрав ватагу свою по лесам и становищам, среди тех безземельных, что жили плодами меча и кулака. Выручив Харода из западни, Райн объявил: должен-де Харод заплатить, от его имени обещал Райн своим людям десять мер пшеницы и три фальда железа каждому, да место в дружине Мудрого. Так велика была радость вождя от того, что остался в живых и войско свое сохранил, что простил он и смерть сына, и самовольство Райна и выполнил данные от его имени обещания, хоть и посчитал их завышенными. Примирившись, Харод и Райн вместе принялись бить Виниция и еще до возвращения Диокта разгромили войско консула в трехстах риерах от Гестии. Сам Виниций попал в плен, и Райн после жесточайших пыток и насилия перерезал ему глотку, послав претору Диокту кровавый трофей – голову консула, насаженную на острую палку. Счастливый Зверек собрал уцелевших имперских воинов, присоединил к своим легионам и, отбив угрозу крепости Гестия, сам пошел в наступление. Через год ожесточенных сражений Диокт разбил дружину Харода. Вождь погиб в бою, но Райну вновь удалось ускользнуть и от имперцев, и от сородичей, что винили в поражении его несдержанность и легкомыслие, и было то правдой истинной. Счастливый Зверек казнил лонгов сотнями и еще тысячи угнал в рабство. Неведомо, чем бы закончился его поход, и не потеряли бы лесные жители свои земли гораздо раньше, если б претора не отозвал император. В Лонгу Диокт вернулся уже годы спустя, умудренным стратегом.

Новый претор правил провинцией всего месяц. Однажды утром он выехал с охраной в крепость Миарима и сгинул в лесах, и молва утверждала: Райн, сын Орта отплатил за поражение Харода и свое собственное. По его милости жители Гестии около года оставались без правителя, ибо никто из знатных людей Риер-Де не хотел надевать на себя бляху претора или консула сей провинции. Однако Райн никогда не признавался в подвиге этом, напротив, отрицал все, говоря: «Мне не нужна чужая слава». Так или иначе, но еще до того, как в Предречную прибыл новый стратег, сородичи настигли Райна в одном становище, где тот тешился на ложе с молодой вдовой Харода Мудрого. Прикончив женщину на месте, лонги обвинили непутевого во множестве преступлений. Кричали они, что Райн со своей ватагой грабит становища, склоняет к сожительству жен и детей соратников, бесчинством и недомыслием навлек на лонгов беды великие. Повинен смерти он и должен умереть, но прежде получит сполна за свое лихоимство. «Говорил ты, –  кричал один из воинов, – что никому не покоришься на ложе, ибо не родился тот мужчина, коему добровольно согласишься ты принадлежать, ибо считаешь себя сильнее всех! Но сегодня ты покоришься всем нам и умрешь опозоренным». И ответил Райн, сын Орта: больше всего он ценит волю свою и свободу, но, прежде чем воткнуть меч себе в горло, отправит в Стан мертвых немало глупцов, возомнивших, будто они могут нагнуть его. Здесь бы и закончилась история рода Астигатов, не начавшись, потому как лонгов было около сотни, и не жить бы Райну далее, но в сей миг на поляне, залитой кровью неверной вдовы Харода, разверзлось облако тьмы. Инсаар вышел из него и схватил Райна за глотку когтистой лапой.

Инсаар Быстроразящий. Неведомо тем, кто живет ныне, какое зло и жестокость творили Ненасытные в те поры, и люди боялись их стократ сильнее, нежели сегодня, не имея никакой защиты против Неустрашимых. В становища и крепости входили Быстроразящие и брали себе любую жертву, отбирая юных и сильных, а прочих часто убивали. И отводили глаза те, кому посчастливилось не быть выбранным, молча терпя насилие над сородичами и их смерть. Инсаар – живое божество, злая суть Вечного леса и суть вечной жизни, ибо не живут люди и нелюди одни без других, и не живет без них мир. Промедлившие с расправой лонги ликовали – ибо ходили странные слухи, будто в бою Райн убивает врага еще до того, как пронзит его мечом или иным оружием, и падают пред ним на колени поверженные, хотя ран не видно. Теперь же неугомонный сын лесов поплатится за свою наглость! Инсаар поднял Райна над землей и замер так, а воин даже не пытался отбиваться, но безумной яростью горели его глаза. И тут люди узрели небывалое прежде: разжалась хватка на горле Райна, и медленно осел наземь Быстроразящий. Он умирал. Неутомимый и Несокрушимый, Всевидящий и Всевластный корчился в ногах человека, а Райн, рассмеявшись, выхватил нож, ударил им Инсаар в грудь, рассекая мышцы, вырезал еще живое, бьющееся сердце и поднял над головой… Люди стояли, замерев от ужаса, а Райн вдруг рухнул подле убитого. Его трясло, словно от болотной лихорадки, но никто не посмел даже пальцем тронуть Убийцу Инсаар. Чуть придя в себя, сказал Райн сородичам: неведомо, как и почему умер нелюдь, но теперь пути назад нет – он убил Быстроразящего, и серокожие уж точно не оставят сей поступок без воздаяния и не станут смотреть, кто из лонгов виноват в случившемся, а явятся в становище, чтобы покарать всех разом. Так и случилось. Люди проклинали Райна до ночи, но он отвечал лишь одно: «Лучше бы вы готовились к бою, шелудивые трусы!» И говорил еще: «Некоторые из рода людского могут противостоять силе Инсаар». Но не мог объяснить он, как такое получится, и ему не верили. А пред рассветом тени окружили становище и принялись убивать. Как и почему Райн и еще несколько воинов пережили ту ночь, неизвестно, но предводитель серокожих, явившихся за местью, сказал, будто будет преследовать Райна и род людской до тех пор, пока не утолит свое горе, ибо человек убил его брата. «Брат или не брат, а Инсаар первым напал на меня, – отвечал Райн. – Правда на моей стороне!» Но Инсаар не трогала правда людей, оттого и повели они войну без пощады.

Старейшины и жрецы часто говорили в те поры: безжалостность Инсаар и многие Жертвы, что брали они с людей, приносят беды всем живущим. Реки мелеют, и мало в них рыбы, плохо плодится в лесах зверье, и не родят поля, лесные народы голодают в своих шатрах, а имперцы – в своих крепостях. И идет война, бесконечная война – так мир мстит детям своим за непослушание и жестокость. Но Райну, сыну Орта, не было дела до мира, вообще не было дела ни до чего, кроме гордыни своей, а враг попался ему подстать. Вождь Инсаар, приведший сородичей убивать людей, оказался злее всего, что рожала Мать-земля наша, упрямством и яростью не уступая горному потоку, несущемуся по валунам. Люди боялись войны с Быстроразящими и предлагали им огромные жертвы, проводя обряд за обрядом и обещая, что приведут к врагам Райна на расправу, но нелюди оказались беспощадны. Да по правде сказать, некоторые молодые воины, на чьи тела и души Инсаар вели охоту всего чаще, поддержали сына Орта и требовали: «Научи нас убивать серых!» Райн, как мог, пояснил воинам, что нелюдей убивает не он, а некая сила, живущая в его теле, и он будто бы может чувствовать сходную силу в других. У многих она слабее, но есть и такие, у кого она похожа на ураган – но таких мало. Он будто бы всю свою жизнь знал об этой силе, но не мог понять, зачем она и откуда. Если же разозлить или испугать носящего мощь в себе, сила эта сама убьет хоть человека, хоть серокожего. Люди учились у Райна, и вскоре некоторые постигли собственную суть и принялись охотиться за Инсаар, как те прежде охотились за людьми. А когда сын Орта призвал отменить Ка-Инсаар совсем и навсегда, многие послушались. Кричали они: «Что за польза в обрядах? Разве помогают нам Быстроразящие?! Нет, лишь смерть сеют вокруг себя, поступая так же, как и имперцы! За что же нам приносить им Жертвы?»

Жизнь людей стала похожа на сон, полный явных и тайных ужасов. На второй год войны после весны вновь наступила зима, снег покрыл леса и поля, и люди умирали от голода, холода и болезней в своих шатрах, и никто не верил, будто доживет до возвращения солнца и тепла. От пережитых бед они стали похожи на зверей и думали лишь о войне – оставляли ослабевших, женщин и детей в становищах, а сами рыскали по лесу в поисках врагов, ибо Райн обещал: убив всех Инсаар, люди избавятся от забот и печалей своих. Теперь лонги слушались сына Орта, будто живого бога, потому как лишь он один мог истреблять нелюдей так быстро и жестоко, а прочие, идущие за ним, не имели такой мощи. И больше всего ненавидели друг друга предводитель людей и вождь Инсаар, потерявший брата. Отчаянно преследовали они один другого, и не было тех хитростей, на какие бы не шли оба в стремлении убить врага. В одном из сражений Райну удалось ударить вождя Инсаар мечом в грудь, выхватив кусок плоти, и отныне люди стали узнавать его не только по злобности, но и по глубокому шраму. С той битвы предводитель людей носил на груди кожаный мешочек, в который зашил кусок сердца еще живого нелюдя и кусок сердца уже убитого. И отныне соратники начали опасаться его, говоря: «Сын Орта и прежде был безумным, а ныне с ним вовсе никакого сладу нет, разум воина пожирает война и мощь злого духа…»

И вот когда в месяце цветов –  в макушку лета –  лег на землю снег, к костру Райна и его ватаги, что расположились на ночь близ Лесного Стана, явился их лютый враг со шрамом у сердца. И крикнул он: «Смотрите, глупые люди, что натворили вы в безумии своем! И я был безумен, но всему свой час – и войне, и миру. Потому призываю я остановить кровавую жатву и скрепить наш договор обрядом». – «Нет, – захрипел от ненависти Райн. – Ка-Инсаар свяжет меня клятвой, а я не желаю обязательств и договоров! Я живу для того, чтобы быть свободным». Тогда Инсаар шагнул к свету, и все увидели темноволосого высокого мужчину с красивым, жестоким лицом. «Я подарю тебе такую свободу, о коей ты не мечтал, наглец, – сказал он и протянул руку. – Ненавижу я тебя до холодного озноба, Райн, сын Орта, а ты ненавидишь меня так же. Знай же: из такого пламени куется невиданная страсть. Увидим мы, как нашей плотью и кровью живет мир, и познаешь ты суть своей силы, если удастся тебе получить меня, а мне – тебя…»  Райн встал и долго смотрел на своего врага, а люди думали:  никогда и ничего не видели они чуднее и страшнее, чем два воина, замершие на поляне. Золотые пряди Райна доставали до талии, закрывая широкие плечи, а в серых глазах злоба на миг сменилась тоской. Столь же густоволосый и сильный в человечьем облике Инсаар засмеялся, и Райн ответил на этот смех яростным обещанием: будет он владеть нелюдем так, что тот проклянет день и час своего вызова.

Обряд прошел следующей ночью, и со страхом люди ждали развязки, а на уединенной поляне Инсаар и человек пили друг друга. Ни один не притронулся к врагу и пальцем, лишь две воронки сцепились в смертельной схватке, и нелюдь победил. Но, побеждая, понял: последний рывок убьет не только врага, но и его самого, ибо Райн был настолько силен, что и у Быстроразящего не осталось сил. И снял он чары свои, и лег рядом с человеком, коего истощение швырнуло на землю, и сказал: «Я не желаю тебе смерти, потому что жизнь моя будет пуста без тебя и силы твоей. Так покорись мне добровольно, ведь я победил! Ты мечтал встретить того, кто будет сильнее тебя, думал, что ему подчинишься с удовольствием – и вот пришел тот час». Но Райн, сын Орта, не признал свое поражение и ответил нелюдю: пусть он умрет сейчас, но умрет свободным, а может, и врага своего уведет с собой. И тогда Инсаар принялся умолять: «Зачем нужна смерть, если вместе мы подарим миру жизнь, а себе – невиданное наслаждение? Подчинившись мне, ты обретешь себя…»  Райн позволил овладеть собой, но, отдавшись, забрал сердце нелюдя в вечный плен. Вождь Инсаар после молил человека взять его и брать до тех пор, пока не иссякнут силы – а их будет много, ведь мир, получив Дар, отдаст пьющим всего себя.

Воины Райна не узнавали вожака после обряда. Необузданнейший из племени лонгов добровольно признал Инсаар своим карвиром, а тот признал карвиром его – и объявили они о Даре равных, заявив, что никто из них никогда не одолеет другого. «Ты – счастье мое и жизнь», – сказал Райн и назвал любовника Лледеном – «единственным». А Инсаар молвил: «Мое место – рядом с тобой, карвир». Люди стали звать вождя Инсаар так же, как звал его Райн, многие видели его в облике человека и нередко забывали, что перед ними страшный убийца тысяч и тысяч. Люди поклонялись Лледену и чтили его. По слову его были восстановлены обряды, ибо принес Лледен многие радости племени. Отступили голод и мор, и солнце выглянуло из-за туч, и женщины каждый год приносили множество здоровых сыновей. И поклялся Лледен: никого из лонгов, из тех, кто принесет клятву верности его карвиру и потомкам его, не тронут сородичи нелюдя. А когда имперцы, накопив силы, вновь двинулись в леса, Райн призвал лонгов на битву, и племена избрали его вождем. Годами Райну удавалось удерживать Заречную. Имперские воины прозвали его Астигатом – «Ведущим против»; а вернувшийся в Лонгу претором Диокт Счастливый Зверек назначил за голову вражеского вождя огромную награду. Златовласый Райн и чернокудрый Лледен бились рядом, и сила и страсть карвиров хранили людей, давая надежду. На многие славные битвы водил Астигат свою дружину. Карвир же его, для коего не было преград, проникал туда, где не ждали врага имперцы, убивая стратегов в постелях, истребляя легионеров сотнями. Хотя нелюди приняли восстановленный Ка-Инсаар с благодарностью, они осуждали своего Старейшего за участие в противной им войне, но Лледен твердил: «Дороже света и мира мне любимый мой, потому буду я убивать до тех пор, пока живы его враги».

Райн после Дара равных прожил на свете еще пятнадцать лет. За время это имперцы десятки раз намеревались оставить Лонгу, однако воля Счастливого Зверька и понимание, насколько богата провинция, удерживали их на месте. Но однажды утром Райн Астигат попросту не проснулся на своем ложе. Тогда люди в последний раз увидели Лледена таким, как привыкли. Инсаар сидел над телом любимого, и такая страшная сила рвалась из него, что замертво попадали хотевшие обмыть тело Райна для погребального костра. «Я не отдам тебя смерти, – шептал Инсаар. – Пусть умрут все, но ты живи!» Однако даже чары нелюдя не победят смерть, и только союз двух диких стихий пережил и последнюю разлуку, оставив Любовь в веках.

РАССКАЗЫ

Случай на Весенне

Предречная Лонга. Лагерь под городом Саунт-Риер

– Струкцио![2]

Горн трижды вспарывает гомон лагеря, и веселое, злое возбуждение подкатывает к горлу. Помпа милитари[3] – так редко бывает, Максим не терпит впустую потрясать  оружием, но как красиво! Ровные прямоугольники когорт, закованный в железо строй перед консульской площадкой, вымпел со Львами рвется в ослепительно синие небеса. Как хорошо не знать, не думать, просто занять свое место – плечом к плечу с товарищами,  а перед глазами – мощь и слава империи. Консул поднимает руку, и десять квесторов выстраиваются за его спиной. Сейчас Максим будет говорить, он скажет о походах и победах, о жалованье и наградах… и все поверят, а как же, конечно, поверят! Солнечный луч бьет прямо в лицо, приходится отвести глаза – в строю не прикроешься ладонью! – и зажмуриться вновь. Моешь голову солнечным светом, Север Астигат? Соратник-квестор улыбается краем губ, будто Илларий задал вопрос вслух, а потом расправляет плечи. И сейчас совершенно не злит, что варвар чуть выше ростом, а сам – неизвестно, когда догонишь… Десять квесторов за спиной консула, как и положено от века, его надежда и опора. Все в алых с золотом туниках, и Северу так идет этот цвет, цвет власти – высокие скулы заливаются румянцем, и блестят темные глаза. Мы ведь сейчас думаем одинаково, верно? Потому Максим и поставил нас рядом, мой командир видит сердца людские лучше меня, и я не буду сомневаться! Сейчас ты мне друг и брат, и гораздо больше… ведь если брат касается осторожно твоей руки прямо в строю, на параде, тебе не хочется провалиться под землю или ответить пожатием. Осмелев, Север гладит подушечкой пальца ладонь, и солнце будто пробирается в тело, жжет и жжет все сильнее… никто не видит, никто не понимает, а я вот-вот упаду на колени. А горн вновь взлетает над лагерем, играя песнь победы… Максим оборачивается и что-то говорит, а я не понимаю, и Север тоже не понимает, но согласно наклоняет голову, и я киваю тоже. Твой приказ понят, консул! Но не сейчас, сейчас – только мы. Бежим? И срывается с места алая стая – до леса рукой подать, высокая трава хлещет по коленям, и вот уже малахитовая темень, и тут начинается дождь. Проливной, солнечный –  такие бывают только в начале лета. Струи пронизаны светом, искрятся мириадами счастливых огоньков. Хочется смеяться и петь, хватать эти струи и тянуть ко рту. Мокрая горячая тяжесть прижавшегося тела, шепот прямо в ухо:

– Хочешь, напою тебя? – не успев подумать, Илларий кивает и приоткрывает губы нетерпеливо. Дождевая вода на вкус холодная и свежая, губы Севера – как солнечный ветер, тугие и жаркие. Они целуются, а между ними вода, потоки воды, и ноги уже вязнут в лужах… неважно! Туники промокли насквозь, хочется стащить одежду с себя  и чувствовать нагое тело, и свое собственное – лишенное разума, только нежданным счастьем живущее… Север отступает, поднимает руки и тянет с себя тяжелую алую ткань, отшвыривает прочь повязку с бедер. И вот стоит нагой под ослепительными струями дождя. Я никогда не смогу быть таким, как ты, дитя леса, рожденное для бега под этими деревьями, но я постараюсь, если ты мне поможешь. Схватить протянутую ладонь и смотреть, смотреть… вот Север расставляет шире ноги, точно большая кошка, выгибаясь, нежится под лаской дождя и солнца, и капли скользят по телу. По загорелой золотистой спине, гибкой мальчишеской талии… Лонг встряхивает головой, и мокрые пряди падают на плечи, а шалые капли не думают остановиться. Струйка воды находит себе дорогу между приподнятыми призывно полушариями,  а Север смеется. Никто, никто, даже дождь не смеет касаться тебя там! Не позволю отобрать то, что сейчас мое! Вот так, прижать его к себе – сильного, покорного… Податливость, с которой Север отвечает на объятье, сводит с ума, и с гортанным стоном Илларий сжимает ладонями ягодицы лонга, закрывая путь наглым каплям. Ничего не получите – мое! Миг – и оба в высокой траве, она смыкает над ними зеленый покров, и Илларий вздрагивает от яростных касаний губ на горле… Я ревную тебя к дождю, к траве, солнцу, ревную и безумно хочу… не знаю, чего хочу! И сделать своим, и самому принадлежать тебе – я не могу решить! А вода падает с неба, торопя, подталкивая, ладони скользят по мокрым плечам –  быстрее, быстрее… Илларий одной рукой прижимает Севера к себе, а другой, замирая от собственной смелости, гладит пах лонга, с ликующей радостью чувствуя упругое желание в своей ладони… и, глядя прямо в омытые дождем темные камни, что сейчас нельзя назвать человеческими глазами, медленно приподнимает собственные бедра. Я не могу решить, потому – только так. Он раздвигает ягодицы врага и, наслаждаясь дрожью испуга, проталкивает в тело сразу два пальца. Ну же, сделай со мной то же самое! Хриплый вскрик боли, голода, восторга – всего сразу. Я так хотел этого – держать тебя в своих руках, стать твоим хозяином и твоим рабом, возьми меня в плен, возьми меня!..

Плоть входит в него, почти разрывая отвыкшие от вторжения мышцы, и приходится заставить себя прекратить самую смелую ласку, а ведь так сладко чувствовать, как сжимается вокруг его пальцев узкое нутро… Толчок за толчком – скользкая трава под спиной  мешает стать еще ближе, принять глубже…  Илларий завел руки за спину, приподнялся и, откинув голову, сам толкнулся вперед – между его бедер  точно билась сама жизнь, ее жестокая суть, и вот плоть проникла туда, куда нет хода, если не знаешь Любви… Болезненно-яркое, давящее чувство заполненности, и все яростней двигается рука на собственном члене, дождь смешивается с семенем, и Север торжествующе шепчет прямо в искусанные губы:

–  Наконец-то я поимел тебя, неженка!

Свитки посыпались на пол, туда же ухнула плошка с мастикой, а стилос чуть не угодил острием в колено. Проклятье! Илларий вскочил с ложа, быстро огляделся – никого. Он один в зале совета – заснул над свитками, дурак! А теперь вот – перепачканная семенем одежда и мучительный стыд. Да легче умереть, чем кто-нибудь узнает!.. Дождь, солнце, алые туники и обладание… подставил зад варвару, ну пусть лишь во сне, но… вот так и понимаешь, отчего некоторые сумасшедшие отрезают себе плоть, дабы мужское естество не изводило их недостойными порывами. Лучше б его Гай Арминий поимел, да кто угодно!.. Нужно смыть семя с себя и сменить одежду, пока кого-нибудь сюда злые духи не принесли. Сдвинуть ноги отчего-то было почти невозможно – проклиная все на свете, старший квестор консула Максима двинулся к бадье с водой. Здесь все по-походному: купальня лишь одна,  для консула и его десяти квесторов, да и та находится ближе к спальням. Придется мыться здесь, и побыстрее… мошонка ныла ужасно – как всегда без полного удовлетворения, и между ног тоже болело – та сокровенная мужская суть, которой непременно нужно отведать плоти другого мужчины,  так учат жрецы. Но он не процед, не уличная шлюха и не позволит желанию командовать собой! Да еще столь низменному, непозволительному желанию. Смыв белое и липкое с бедер и ладоней, он кое-как оттер мокрой тряпкой тунику и, выругавшись, вылил ковш воды себе на голову. Не слишком-то помогло! Лицо горело, кажется, даже уши жаром налились. В деревянной галерее загремели шаги, и Илларий торопливо сел за стол, надеясь, что его «купание» спишут на удушающую жару – стоял месяц трав, и солнце палило нещадно. То-то ему дождь привиделся…

–  Квестор Каст! Потрудись-ка объяснить, –  какое счастье, что это не кто-то из «гусаков» и не сам Максим! Всего лишь командир Первого легиона Исмений Лорг. – Мои люди вернулись сегодня. Они едва унесли ноги с высохшего русла! Трезены налетели на них, будто саранча, а на вашей карте нет даже следа их вонючих стоянок. Твои пометки врут.

Исмений был неплохим человеком, зря б он не стал ругаться. Стараясь взять себя в руки, квестор выпрямился, отодвинул свитки от себя. Карту они делали вдвоем с Астигатом, но заявить, что ошибся проклятый варвар, разумеется, было невозможно. Илларий Каст – старший и отвечает за все действия квестуры: за попойки Гая, сплетни Сильвия, обжорство Лоллия, тупость Валерия и наглость Севера. Да к тому же, варвар не может ошибаться, ибо в принципе не умеет думать, значит, это вина квестора Каста.

– Покажи мне карту, благородный Лорг, – жарко-то как! И мерзкий сон не желает уходить, путает мысли вязким дурманом. –  Я отлично помню сведения разведки. На триста риеров вокруг высохшей реки никто не обнаружил трезенов.

Вот только размякни с этим несусветным нахалом –  и тут же получишь сполна! Вчера они с Астигатом сидели вдвоем в кабинете Максима и под конец даже начали разговаривать. Точнее, начал Север, сам Илларий, конечно же, и рта б не раскрыл – много чести! Варвар придвинул к нему низкую табуретку, они почти касались друг друга коленями и, перебивая, тыкали пальцами в карту. Увлекшись, Илларий даже рассказал неучу о том, как можно поставить вокруг Саунт-Риер баллисты и куда их ставить нельзя, потому что почва рыхлая, на севере Предречной кругом вода: то болота, то мелкие, пакостные речушки. Втащишь баллисты, а их тут же смоет. Север заспорил, доказывая, что вот если там доски положить… Доски, надо же! На досках долго не продержишься. Наглец заявил ему: «Видно, ты никогда не знал, что значит сидеть в осаде и ждать, когда трезены придут и тебя сожрут. И нечего мне своим возрастом тыкать и старшинством в квестуре! Что ты будешь делать, квестор Каст, если жилы животных на баллисте придут в негодность?» –  «Другие жилы искать!» –  «А если всех коров уже слопали?» –  «Ну, тогда… тогда…»  Север вдруг дернул себя за волосы и засмеялся: «Отрезаешь собственные патлы, неженка, и прикручиваешь, понял? Лучше, конечно, женские – длиннее». Издевался, гадина! Илларий не сразу нашелся с достойным ответом, и тут вошел консул. Вот почему Максим всегда поступает так? Нет бы, поставить варвара на место! Консул согласился с Севером и даже, к ужасу Иллария, рассказал, что имперские матроны в осажденной крепости Пеллур в Абиле приносили воинам свои волосы, чтобы те могли сменить истрепанные в битве жилы. Но не успел варвар раздуться от гордости, будто лягушка, как консул задал им вопрос: «Отчего нельзя установить баллисты с северной стороны Саунт-Риер, даже не будь там топей?» Оба замолчали, соображая, и Илларий додумался первым: «Потому что наклон холмов не пригоден для стрельбы!» –  «Верно», – одобрил консул и улыбнулся ему. А когда Максим улыбался… Илларий думал часто, что за улыбку командира кинется в огонь, и казалось, варвар тоже так считает, потому что Астигат аж позеленел от обиды. «Рассчитайте мне оба угол наклона, потребный для стрельбы с земли», – приказал им консул, и полчаса они пыхтели над свитками – на неумение Астигата писать консул скидки не делал, и потому все записи пришлось вести Илларию, да и чертить к тому же. В конце концов, Север заявил, что при нужде он поставит баллисты «на глазок». «А воинам своим тоже «на глазок» станешь объяснять? – усмехнулся консул. –  Ты должен запомнить и угол метания камней, и дальность поражения; усвоить главное: без описания собственного опыта военных действий наука битв стоит на месте, не развивается. Каждое поколение воинов будто все открывает для себя впервые – так не годится. А теперь я расскажу вам о карробаллистах,[4] вы оба их почти не видели, между тем, поставленный на повозку тяжелый лук производит отменные разрушения в стане врага. Сколько нужно человек, чтобы обслуживать карробаллисту, Север?» Варвар молчал, и Илларию стало почти жаль его – лонги редко использовали конницу, откуда Астигату знать о карробаллистах? «Нет ничего постыдного в незнании, –  Максим отвернулся от них и подошел к поставцу с вином, –  но горе тому, кто не желает познавать нового». Воспользовавшись тем, что консул не смотрит на них, Илларий прошептал быстро: «Одиннадцать», –  и столкнувшись с непонимающим взглядом серых глаз, повторил: – «Одиннадцать человек!» Кажется, Астигат в его подсказку не поверил, зато Максим заметил уловку: «Отлично, квестор Каст, а вот представь себе, что ты командуешь Первым легионом, а квестор Астигат – Вторым. И как же ты станешь слать свои подсказки? Гонять легионеров под стрелы врагов? Стратег полагается только на себя самого, усвойте истину сию! Только собственные знания, своя голова на плечах и уверенность в поступках принесут победу. К тому же, Лар, это только тяжелая карробаллиста требует одиннадцати человек прислуги. Так-то, мальчики, а теперь слушайте…»

Исмений Лорг возился недолго, и когда стол перед ним заполнили принесенные воинами свитки, старший квестор тяжело вздохнул. Он помнил все эти значки наизусть, но чтобы вычислить, отчего произошла ошибка, придется вновь вызывать разведчиков и вместе с Севером перепроверять все сведения…

– Посмотри: вот эта территория, между пересохшим руслом и Весенной; мы хотели встать здесь лагерем, и ты заверял, будто трезенов поблизости не обнаружено, –  Исмений обошел стол кругом и склонился над Илларием. –  Знаешь что? Давай-ка возьмем декаду или две и съездим,  займет всего дней двадцать. Уж больно мне любопытно…

Исмений был прав: проверить стоило. К тому же, одно дело – глаза и уши разведчиков-варваров, другое – собственные. «Вечно ищешь подвох там, где его нет», –   шутил Максим. Командир легиона придвинулся ближе, легко оперся на плечо Иллария, и старший квестор дернулся. Ну отчего он так глупо создан, отчего?! У него уже год никого не было, кроме Серхии, но куртизанка далеко, в Риер-Де, а с мужчинами не хотелось. Все они – совершенно не то, вот только в сны приходят, не спрашивая…

– Ну чего ты дрожишь, Илларий? – шепнул командир ему на ухо. –  Разберемся со всем быстро: куда ушли трезены и где еще раз ударят; и назад. Не бери свою палатку, я прикажу воинам взять «двойную», спать будем рядом…а жаловаться консулу на ошибку я не стану…

Не успел Илларий представить, как они будут спать вдвоем, как гул голосов прервал невеселые раздумья. Исмений Лорг был красив, приятен в общении, но желания вызывал – ровно бронзовая табуретка. Дурак! Давно пора завести любовника, иначе от наваждения не избавиться. Жрецы правы: мужчине нужен мужчина, хотя б иногда, недаром придуман Ка-Инсаар… и уж лучше спать с Исмением, чем… ну конечно, наглый лонг не придумал ничего лучше, чем ввалиться в зал впереди консула и остальных квесторов, и при виде Астигата у Иллария даже пальцы на ногах поджались. Отчего-то он ждал, что Север будет в той же алой с золотом тунике, что и во сне, но на варваре оказалась обычная рубаха из светлой шерсти, перехваченная на талии широким кожаным поясом,  и высокие сапоги. Осталось лишь быстро опустить глаза, но Илларий тут же об этом пожалел – золотистый пушок на коленях Севера никогда не способствовал душевному равновесию старшего квестора. Илларий с досадой повел плечом, освобождаясь от руки Лорга, и встал перед Максимом. Сейчас он избавится от всех них разом, потому что поедет в разведку сам!

– Консул! – Илларий прижал кулак к плечу, потом к бедру, –  командир Первого легиона докладывает о неверных сведениях разведки. Трезены обнаружены в пересохшем русле реки, отряд благородного Лорга подвергся нападению и…

Максим не дал ему закончить. Оглядел гомонящих квесторов: и уже кого-то задирающего Гая, и жующего Лоллия, и хохочущего Сильвия – те разом примолкли.

– Ты и Астигат третьего дня доложили мне о том, что трезены не покидали своих стоянок в Залесье.[5]  Как это понимать? Лорг! – пока командир легиона докладывал о неудачной разведке, Илларий думал: не обойтись им без выволочки. Хоть бы Астигат промолчал! Но, разумеется, ждать от варвара понимания было совершенно бесполезно. Перебив Исмения на полуслове, Север буркнул:

– Консул, позволь? – квестор Астигат всегда слишком буквально воспринимал положение, согласно коему квестура стоит выше командиров легионов, ибо помогает консулу в его многосложных трудах, а старший квестор обязан встать на место убитого правителя провинции. На деле консулов заменяли командиры легионов, да и веса в армии они имели больше. Мальчишки-квесторы – всего лишь уступка традициям брать на обучение сыновей своих товарищей, и дело их – учиться. Ну и по возможности приносить пользу.

– Нет там трезенов! Нет, и не было. У твоих воинов, благородный Лорг, от страха видения случились, –  Север расправил широкие плечи и угрюмо покосился на Иллария.  – Между Залесьем и Весенной – полторы сотни риеров, да еще до пересохшего русла – тридцать или сорок, как бы людоеды там так быстро очутились? Декаду назад нам донесли: сидят себе в Залесье, носа не показывают…

– Что значит «тридцать или сорок», квестор Астигат? – в гневе Максим менялся совершенно, и благослови его ярость Мать-природа! Илларий еще помнил бурный совет в Кадмии, когда только убийство Максимом одного мерзавца спасло их всех от резни. Консул просто размозжил голову негодяя о стену. –  А может, еще скажешь: шестьдесят? Или вся сотня?

Север вытянулся во весь рост и гаркнул:

– Тридцать, консул! – ох, что-то тут было не так, определенно не так! Но… ошибка Севера – твоя собственная ошибка, и потому Илларий кивнул:

– Тридцать, благородный Гней, –  Максим повернулся к нему, и под взглядом твердых карих глаз Илларию захотелось вжать голову в плечи. Не будь здесь соратничков, он бы так и поступил.

– Врут они все, консул, –  Гай Арминий, как всегда, растягивал слова, –  поленились проверить, неизвестно, чем они целыми днями занимаются… От Весенны до русла – рукой подать. А вот к югу есть лес, там трезены и могли засесть…

– Какой лес? Чего городишь? – тлеющая вражда дремала под шутками и совместными попойками: Гай и Север ненавидели друг друга по-прежнему. Отчего это радует? Оттого, что лонг меньше времени проведет с ненавистным «гусаком»? – До самого Залесья одна равнина, остолоп!

– Молчать! – от грозного рыка вздрогнул даже Исмений, хотя командир легиона ровно ни в чем не был виноват и пострадал больше всех. Максим шагнул к столу и буркнул: –  Карту мне! Способен кто-то объяснить, что вы там намалевали?

Север быстро подошел к столу и встал рядом с Илларием, а того душил стыд. Кто-то из них ошибся, перекладывать вину бесполезно… Максима это разозлит еще сильнее, да и противно прикрываться товарищем… никакой варвар тебе не товарищ! Илларий Каст не виноват в том, что консул Максим неведомо зачем возится с неграмотным дикарем, который еще имеет наглость сниться в таких снах… Но они делали карту вместе!.. А пропади все пропадом!..

– Консул, позволь? – Астигат взял стилос и показал точку на карте, от которой веером расходились стрелки – намеченные ими безопасные пути для отрядов. –  Вот здесь – русло реки, южнее – сплошная равнина, прятаться там совершенно негде…

– Откуда ж тогда взялись трезены? – лениво протянул Арминий, а Астигат с такой силой ткнул острием в пергамент, что казалось, пришпилил карту к столу.

– Я тех местах бывал, консул. Давно, правда, но нет там укрытий. Если мы дойдем до Весенны, все выяснится…

– И дойдете, – кивнул Максим, –  вот все вместе и дойдете. Местность намечена для обороны, а вы понятия не имеете, что там есть: леса, реки, а может, вовсе море? И дельфины резвятся? Говоришь, бывал там, Север? Вот ты и отвечаешь за составление новой карты, а квестор Каст – за весь отряд. И чтоб через две декады вернулись!

Река Весенна

Сильвий хмыкнул в темноте и потянул на себя меховую полость. Эта палатка досталась им на троих, но Лоллий ушел пить с Арминием, и потому Север блаженствовал. Ну, если не думать о том, как он наврал консулу и что теперь делать. Да-да, и про сволочь стриженную не вспоминать! Ишь, отхватил себе палатку командирскую, на самом высоком холмике ее поставил и спесь свою надул. Носа не показал с тех пор, как ночь спустилась. Наглупили они с Ларом вместе, а шкуру Максим спустит с одного Севера. Ну кто ж за язык тянул врать? Север бы и не полез, да больно уж противно командир легиона Иллария лапал… Тоненький, легкий, сильный, точно тетива натянутая, красивый… как такого не лапать? Уй, не надо, не надо!.. Начнешь себе Лара представлять –  не остановишься. Сильвий вдруг выругался и сел:

– Слушай, Астигат, и не надоело тебе? – в темноте лица квестора Аэция было не разглядеть, но нетерпение Север угадал безошибочно. –  Арминию ты отказал? Отказал! Станешь процедов покупать? Так здесь их нет!

– Зато ты есть, – решился все же Сильвий! Но сейчас Севера победа не радовала. Еще месяц назад они поспорили –  вчетвером, как водится,  – на задницы друг друга. Арминий первый проигранный спор предпочел забыть – а ведь Север его тогда перепил! – и предложил спорить по новой. Продул имперец и вторую попойку, а вот Сильвия, выбывшего из игры на втором десятке бутылок, видать, споры утомили… ну что ж, задница у Аэция – ох, хороша! Жаль, в темнотище видно плохо! Но вот потрогать  горячее, гладкое – в самый раз.

– Жребий бросим? – Север уже мял ягодицы соратничка, и потому смысл вопроса дошел не сразу. –  Давай, свет зажжем и…

Не будет никаких жребиев, дурень веснушчатый! У Сильвия мордашка подкачала, зато тело было ладным, словно нарочно для забав созданным. Ну и чего с ним эти… церемонии разводить, чай, не Илларий! Так что всадить сейчас по самые яйца, и дело с концом – тем более, сам решился, предложил! Он перевернул Сильвия на живот, подсунул под бедра скомканное одеяло и навалился сверху. Квестор наподдал задом, заворочался под ним:

– Да погоди ж ты, вот дикарь! У меня масло есть! – Север коротко хохотнул в жесткий ежик волос. Масло с собой в поход взял! Трезены все едино так сожрут, не поморщатся, а перед этим скопом отведают иного угощения… трезены, даааа… вот же дурак ты, Север Астигат, и не остановил никто, а теперь по твоей милости… да пусть все остальные, во главе с Арминием в Стан мертвых угодят, но Лар же, Лар тут!..

– Ну, тащи масло свое, –  Сильвий извернулся змеей, потянул на себя походную суму и что-то достал оттуда, сунул в руку холодную склянку, но Север приказал ему: – Сам мажь. Не люблю я эти ваши… выкрутасы имперские. Зад – и тот бережете…

Но все же скатился с Сильвия, силясь разглядеть в темноте, как тот смазывает себя. Запахло чем-то сладким, и Аэций вздохнул удовлетворенно.

– Можно теперь? – Сильвий вновь молча улегся на живот, приподнял задницу – ласкать себя начал, точно. Север привстал сзади него на колени, нащупал скользкий от масла вход и, не утруждая себя ласками, вставил: так сильнее член сожмет, если не растягивать! Аэций взвыл под ним, пытаясь вырваться – ну все они так, «нижние»… на всех обрядах похоже было. Вначале от боли воют, потом от удовольствия. Сильвий не девственник, переживет.

– Больно же! Пусти ж ты, дикарь, больно! – сунуть глубже не удавалось, Аэций сжался, будто его впрямь трезены насилуют.

– Да ты что? Мужчин до того не знал? Расслабься, говорю! – парень принялся бить задницей, точно конь – крупом. Тьфу! Север выпустил мокрые от пота бедра и выругался:

– Пошел ты! Не хочешь – не лезь, спать не мешай.

Сильвий извернулся на одеялах, сел и зашептал:

– Хочу, сил нет терпеть – хочу! Но больно! – легко толкнул Севера, вынуждая опереться спиной на их мешки и свернутые плащи, проворно взобрался на колени. –  Давай так попробуем…

Присел на корточки, обхватил северову плоть ладонью и сам себе вставил – только выдохнул тяжко. Хорошо как у него внутри! Тесно и сжимает, будто кулак… у Лара так же? Не узнать, никогда не узнать. Илларий – не подстилка какая-нибудь, не даст… вот Исмению Лоргу дать наладился, да выкусите вам!.. Будешь теперь вместо объятий командира легиона по болотам лазить, ха! Уж наверняка не спит неженка в палатке, от комарья отбивается… А Сильвий нажал сильнее, опустился полностью –  зад принял член,  как нож в тесто вошел, – откинулся в руках, застонал протяжно.

– Света мне больше не увидеть… давно тебя хотелось, – и мне хотелось,  да не тебя, а что делать? Не гонять же вечно в кулак? Север взялся за подрагивающие бедра и прошептал в шею Сильвия:

– Давай, задом покрути, легче станет, –  тот подчинился, заерзал на нем, каждым движением насаживаясь глубже. Привык, кажется? Прежде чем Аэций успел возразить или помешать, Север опрокинул его на одеяла, вновь придавил распаленное тело собой – так куда привычней! – и всадил, уже не церемонясь. Соратничек опять взвыл, но член вошел свободнее, а Сильвий тут же принялся подмахивать. Всякий раз, как плоть заполняла его до конца, Аэций вскрикивал, и от этих криков кругом шла голова. Север приподнялся на одной руке, второй придавив поясницу Сильвия, чтобы тот не слишком рьяно дергался, и сказал громко:

– Ну, теперь держись! – кончить он еще долго не сможет – давно никого не было, а все Илларий… злые, упрямые глаза, брови вразлет, скупая улыбка… Север драл вихляющий зад яростно, ни в чем себе не отказывая, а Сильвий напоследок даже в свою ладонь зубами вцепился, а другой ласкал себя рывками – и кончил сильно, с утробным стоном, так задницу сжав, что Север не выдержал и спустил тоже. Потом они лежали рядом, и Аэций жаловался: больно, мол. «Флягу не закрыли да опрокинули… Принеси воды! Ну принеси же, Астигат, что тебе, жалко? А еще лучше – вина».

– Вернусь, продолжим, –  полог палатки скрыл от него Аэция, в лицо пахнуло ночной свежестью. Сейчас он посмотрит, чего Илларий там в своей палатке делает.

Может быть, рассказать Илларию правду? Ведь и впрямь поставил отметку на карте «на глазок», потому что сведения разведчиков были путанными, а карту сдать консулу хотелось поскорее. Сам себя обманул! Максим – далеко, в безопасности Саунт-Риер, а они тут таскаются и неизвестно на что напорются. Отец бы убил за такое… а консул просто посмотрит эдак… и сразу пустым местом себя чувствуешь, подыхаешь без плетей и без виселицы. Север представил, как он сейчас признается заносчивому неженке в том, что никогда не бывал в здешних местах, да и значки на карте перепутал намеренно и… морду б начистить аристократу! До чего же руки чешутся, да и не только руки. Войти сейчас в палатку, повалить лицом вниз и ласкать, ласкать до одури, пока Илларий сам не запросит. Хочет же аристократ его, как бы варваром ни обзывал! Трусишь ты, Север Астигат, отказа боишься. И потому не жалуйся, что лишь подстилка Сильвий рядом такой ночью… какая ночь хорошая! Звезды в густой черноте – размером с кочан капусты, луна низкая, и воздух пахнет лесом, влажной травой. Он остановился, оглядел лагерь: в палатке Арминия было тихо – выпивохи угомонились, у второй тоже полог задернут, а караульный квестор Деций дремлет у потухающего костра. Мелькнула мысль проверить посты, которые Илларий вечером выставил: два легионера сопровождения у кривой сосны, двое – вверху у реки;  да ведь неженка до смерти оскорбится, что в его дело лезут. Оскорбляться Илларий умел знатно – потом декаду разговаривать не будет, а Северу белый день Станом мертвых казался, когда Каст на него сердился. Сидит и молчит, точно пень обледенелый! А рот откроет, так сразу заткнуть хочется. Глаза – зимними озерцами, нос задрал, и вперед – изрекать. Бестолочь! Недавно Север видел одну штуку. Максим как-то сходил посмотреть, как квестура во владении мечом упражняется, и похвалил Севера за умение не только гладий в бою использовать, но и родную спату. Так Илларий пошел к разведчикам-лонгам просить, чтоб его тоже научили! Видали такого остолопа? И чего у самого Севера не попросил?..

Полог палатки Иллария был задернут, и Север остановился, прислушиваясь. И куда ж неженку унесло? Отлить пошел? Север бы ни за что не объяснил, отчего уверен, что Иллария в платке нет,  но безошибочное чутье лесного жителя кричало об этом на все голоса. Потому он поднял полог, оглянулся воровато и вошел внутрь. Вином не пахнет, лишь слабо тянет травяной горечью… ну и где ж ты, Лар? Север пошарил по одеялу, рука нащупала что-то мягкое – никак нижняя туника, шерстяная. Он прижал к лицу тряпку, она пахла Ларом… всхлипнул сквозь зубы и, разозлившись внезапно, отшвырнул рубаху. Илларий первый же на него накинется, как обман всплывет! А что всплывет, Север не сомневался – завтра отряду идти дальше, а он местности не знает. Что там – к югу от Весенны? Неведомо. Он выбрался наружу, еще раз оглядел лагерь. Вроде и придраться не к чему, но неспокойно как-то. Точно в спину зверь пялится…

Сильвий заснуть и не думал и, напившись воды, принялся учить Севера целоваться. Ну вот еще, придумали! Зачем мужику с мужиком такие нежности устраивать? Жену целуют, невесту… хотя вот с Ларом б он не отказался! А у Сильвия губы были каким-то цыплячьими, шероховатыми, словом, они не столько целовались, сколько гоготали, затыкая друг другу рот. Потом Сильвий сказал, что у него уже все едино задница – точно ворота крепости и почему б им еще раз не попробовать? Северу жуть как хотелось вначале сходить проверить, вернулся ль неженка к себе, но он удержался. Конечно, вернулся, куда аристократ денется? А заметит внимание к себе, начнет губы поджимать. Потому Север поставил дружка на четвереньки и объездил по второму разу. Теперь они не торопились и удовольствия получили больше – и свалились на одеяла разомлевшие, довольные… засыпая, Север услышал какой-то низкий гул, но отмахнулся сердито. Его и так наутро весь лагерь на смех поднимет, нечего загодя скакать, позориться.

****

Как гадина только посмел?! Как они оба посмели?! Война, кругом враги, консул их послал в разведку и очень ими недоволен, а они, что они делают?! Все Сильвий виноват! Подстилка ненасытная! Аэций Севера соблазнил, ну конечно! Сам бы варвар не стал… ой, врешь, стал бы, еще как! Илларий зацепился за что-то острое бедром и остановился. Высокие своды кружились над головой, норовили задавить. Куда он попал? Метнувшись испуганно, он увидел меж деревьев пламя лагерного костра, но вместо облегчения только сильнее затрясло. Да он же до смерти теперь не забудет стоны и возню тех двоих… и мчался вниз по склону, не разбирая дороги, от омерзения дышать не мог. Гадость какая, Мать-природа, какая гадость несусветная! Сильвий так вскрикивал… хорошо ему было… и Северу тоже: «Ну, держись теперь!» – и низкий сытый вздох.

Илларий медленно осел на землю, зажал уши ладонями – не помогало. Ничто теперь не поможет! Он их слышал, почти видел, чувствовал, как жесткие ладони сжимают бока шлюхи… мерзкая дрянь, тупая гадина Аэций!.. Вернуться, распахнуть полог, придраться к пустяку и убить – прямо в лагере. И пусть потом что угодно говорят и думают. Но кого убить, кого?! Сына уважаемого в Гестии человека или дрянного варвара, посмевшего дарить себя, свое тело… другому. Да какая ему, Илларию Касту, вообще разница, с кем спит проклятый варвар?! Должен же он с кем-то спать, почему не с Сильвием? У Аэция хватило смелости, решимости сделать то, что хочется… только не место и не время этим заниматься, оттого Илларий так разозлился. Он отвечает за всех этих дураков, перед консулом отвечает! А они… они… Север, гадина!.. Илларий прижал руку к груди, силясь унять бешеный стук сердца, потом притиснул обе ладони к животу. Нутро переворачивается, как вспомнишь! Да еще сон дурной, запретный – там, в палатке, все было так же, как во сне с дождем? Сильвий с Севером украли его мечту… хотелось плакать. Зарыдать, убить или!.. Ярость рвалась на волю, пришлось придавить ее сильнее, и ладонь легла на напрягшуюся под туникой плоть. Его трясло, холодный пот выступил на висках, и капля потекла по щеке… Вскрик Сильвия, когда ему всадили… Илларий, вообразив раскаленную твердость между ног, шире развел бедра и задвигал рукой. Он кончил мгновенно, содрогаясь от жгучего стыда, но ярость пропала, пришло тупое опустошение. Никому ты не нужен, а меньше всего – Северу. Варвар совершенно его не знает, но выводы уже сделал и наверняка считает, что Каст скучен до невозможности, раз не пьет вино бочками и не вертит задом. Вон Сильвий повертел и добился… Позор, страшный позор думать о таком! Пусть варвар хоть медведя тут дерет, нет и не будет тебе до этого дела!

Илларий с трудом добрался до своей палатки на вершине небольшого холмика, мельком глянул на реку – Весенна спокойно катила свои буруны. Заставил себя не смотреть в сторону палатки разухабистой парочки и, войдя внутрь своего жилища, ничком свалился на одеяла. В сотый раз повторив себе, что его ничто не волнует, кроме приказа консула, поджал ноги к животу, закрыл руками голову, и тут ночную тишину разорвал истошный вопль:

– Вода! Запруды прорвало!

Лагерь стремительно заливало – это Илларий понял сразу, едва откинув полог, – и лишь его командирское жилище гордо возвышалось над сошедшей с ума Весенной. В последней вспышке погасшего костра старший квестор увидел торчащую из воды ногу и кинулся вниз. Что-то, будто тараном, ударило под колени, он едва успел вытянуть руки, чтобы предохранить себя от удара, и мутная волна накрыла его с головой.

****

– Слушай, сказать чего хочу, – Илларий давно заметил: волнуясь, варвар начинал говорить куда менее правильно, чем обычно. И неудивительно! Пережив такую ночь, вообще можно разучиться разговаривать. Свисающие грязные пряди, заляпанные зеленью штаны, огромный синяк на скуле – Север походил на болотного духа. Илларий подозревал, что сам выглядит еще хуже – разбитая Гаем Арминием губа распухла и кровоточила, а туника совершенно потеряла цвет. Напившийся ночью племянник претора ни в какую не желал быть спасенным и отчаянно отбивался от тащивших его Иллария и Лоллия. Теперь пить было нечего, и трезвый Гай требовал публичной казни старшего квестора или, по крайности, порки. Да что там! Илларий сам готов был повеситься на первой же сосне, но, как верно говорил Максим,  у командира собственного горя не бывает. У квесторов не осталось ни припасов, ни снаряжения, да и оружие сохранили лишь трое: Север с Сильвием, чья палатка стояла в стороне от главного потока, и они успели выскочить, хоть и голыми, но с мечами в руках, да Деций, дремавший у костра при полном вооружении. Спасшиеся на деревьях легионеры сопровождения поглядывали на перепуганных, перемазанных грязью юнцов без всякого сочувствия. Что ж, приходилось признать вину, свою вину! Не проверил запруды, бегал по лесу, как последний дурак, подглядывал за чужими постельными играми… а потом… Илларий даже смотреть на Севера не мог. Ему казалось, будто лонг каким-то образом догадывается о терзающих соратника мыслях, и это было невыносимо! Любой воспитанный человек понял бы, что с ним не хотят говорить, и убрался, но Север продолжал топтаться около и таращиться на Иллария из-под грязной челки.

– Чего ты хочешь? – варвар самолюбиво задрал подбородок. Врезать бы по наглой роже! Все из-за него, и позору теперь не оберешься. Поставили старшим Иллария Каста, так он чуть подчиненных не утопил и, главное, загубил разведку. Что он доложит Максиму? Прости, консул, я под деревьями в кулак гонял, потому пришлось вернуться, чтоб не околеть с голоду в диких лесах? Никогда он Северу этого не простит и не забудет! Мать-природа, как будто лонгу есть до прощения и прочих чувств Иллария Каста какое-то дело! Белобрысый оскалился, ну точно зверюга, вот-вот укусит.

– А ты что нос дерешь, неженка? – прошипел варвар. –  Я по делу сказать хочу.

– Ну так говори, квестор Астигат. У меня много дел, –  нужно просто держаться от него подальше. Только драки тут не хватало. Север вдруг схватил его за локоть и потащил прочь от поляны, на которой они остановились, сбежав от потопа. Не успел Илларий вырваться, как лонг прижал его к дереву, встал так, чтобы прочим их не было видно и сунул прямо в лицо какой-то обрывок кожи. Широкая, криво продубленная лента, и нацарапано что-то, точно острием…

– Видал?! – Астигат встряхнул у него перед носом воняющим тиной обрывком. – Это я нашел час назад у кривой сосны. Дел у него, видишь ли, много! Сюда смотри, дурак благородный!

– Эй, вы чего там, голубки? – Гай Арминий, по пояс голый,  сидел на мокрой траве, обматывая ступни какой-то тряпкой. –  Сам пороть нашего умнейшего и храбрейшего командира хочешь, Астигат? Я не согласен! Тащи его сюда – вместе выпорем.

– Именно, –  глумливо хихикнул Лоллий, –  завел всех неизвестно куда, да еще и запруды проспал. Пороть! Север, хватай его!

Илларий дернулся, пытаясь вырвать руку – с квесторов вполне б сталось устроить ему порку, сразу после потопа они едва его не избили! Но Астигат держал крепко и, не ответив на призыв товарищей, поволок Иллария дальше в лес. И все равно сквозь листву старший квестор видел, как Сильвий напоказ похлопал себя по голой сытой заднице… а он-то считал, что хуже, чем яд в кубке из рук родной сестры, и быть ничего не может! Презрение товарищей, грядущий позор от Максима и наглый варвар, отчего-то предпочитающий шлюху… Ну уж Астигату он своей слабости не покажет. Илларий резко остановился, вырвал странный обрывок у Севера и, стараясь, чтобы голос не дрожал от обиды, буркнул:

– Ну и что в этой коже примечательного? Кто-то потерял пояс, только и всего…

– Потерял, –  с расстановкой произнес Север, –  вот только кто же? Это трезенские руны, Илларий.

Сердце екнуло и замерло. Назвал по имени! И тут понимание обрушилось на голову, точно топор. Трезены? Трезены?! Не может быть! Дикарь нарочно его дразнит! Видно, хочет, чтобы опозорившийся аристократ еще и от страха обмарался.

– Врешь! – запальчиво крикнул старший квестор. –  Ты сам уверял: никаких трезенов в округе и близко нет…

– Я соврал. Соврал консулу, –  вопреки всем домыслам, дикарь и не думал издеваться. Вздохнул тяжело и вытер ладонью нос. –  Ты пойми: мы тут в ловушке. Они наверняка уже след взяли, выследят нас и придут… уходить надо. И быстро.

– Зачем ты Максиму соврал? И в чем? – в голове не укладывалось! Если б Север отправил их под трезенские мечи,  вопросов бы не возникло. Илларий никогда Астигату не верил и не понимал, отчего консул верит. Но Север пошел с ними сам, да еще и признался.

– Зачем соврал? Неважно! – варвар, как всегда, разозлился в миг и, тряхнув волосами, рявкнул: –  Но я тут никогда не был, понимаешь? Здесь должно быть укрытие… может быть, пролесок или овраги… эх, да что говорить? Ноги нужно уносить, Илларий!

– Не будем мы бегать, –  решение пришло мгновенно. Вот оно – то, чем он свою вину загладит! – Пойдем и разведаем, где трезены прячутся. Вдвоем пойдем.

Астигат как-то странно посмотрел на него, потом протянул почти весело:

– Ты с рождения такой или кормилица уронила? – и прибавил, поправляя пояс: – Бери меч Сильвия, а еще хорошо б ножи…

****

На разъезд людоедов они наткнулись часа через четыре после выхода из лагеря. К чести соратников, даже Арминий не хотел их пускать… а может быть, за себя боялся? Все-таки четырнадцать воинов – это больше, чем двенадцать, но ведь напади трезены,  и преимущество в два человека все равно не спасет! Дойдя до негустого перелеска, прячась в высокой траве, они забирались все дальше на юг, и у Иллария уже не было желания тыкать варвара ошибками и враньем – вот же он, лес! Не указанный на карте – Север перепутал значки, – а в лесу засада, в которую и воины Исмения Лорга угодили, а теперь и квесторы вляпались. Но Илларий, ступив под тень деревьев, выразительно скосил глаза на лонга и покачал головой, а тот в ответ пихнул его локтем в бок. Оба наглупили отчаянно, и это, как ни странно, сближало.

На трезенов они налетели на гребне глубокого оврага – это была идея Севера: все-таки войти в лес и убедиться, хотя б следы стоянок отыскать. Илларий поддержал, иначе тут еще кто-нибудь напорется, в этом не отмеченном на картах лесочке… теперь он дышал лонгу в затылок, молча признав его право идти впереди. Астигат знал лес… Ничего не поделаешь, именно потому и выгодно брать на службу дикарей, и как же жаль, что Север – один из них. Ну вот Сильвий, аристократ Сильвий Аэций, плюнул на родовую честь… да просто потому, что чести нет, вот так! Вновь разозлившись, Илларий пропустил миг нападения, и лишь свист пращи привычно швырнул его на землю. Трезенов было человек восемь-девять – в высоких меховых шапках, вооруженных тяжелыми пращами… о бое и думать нечего! Но вот катиться по камням и сучьям – вниз, с крутого склона? Астигат ему времени на раздумья не оставил. Просто спихнул с откоса, и они покатились, а внизу пришлось ползти, слыша над головой ругань на ненавистном наречии. Когда Илларий уже перестал понимать, куда они ползут и в какой стороне выход на равнину, лонг остановился и молча потянул его за тунику – в четверти риерах темнела неглубокая нора в откосе. Они забрались туда и вытянулись во весь рост.

– Ждем до сумерек, –  губы Севера почти касались его уха, но Илларию было все равно – избитое падением тело нещадно болело, и саднили ободранные о ветки руки. Лонгу хорошо! Привык ползать…

– Не приказывай мне! Я старший квестор, –  они лежали так близко, что дыхание смешивалось, –  сам знаю, что надо до ночи подождать.

– А то давай ждать не будем, божественный Илларий! – обозлившись, лонг назвал его императорским титулом, и это кольнуло пребольно, хотя откуда варвару знать, что дядя ненавидит его из-за близости к трону? Все ненавидят. –  Вылезем – и вперед! Только, знаешь…

Север придвинулся к нему еще ближе и прошептал издевательски:

– Меня-то трезены сразу сожрут. Они нас, лонгов, так ненавидят, что драть не станут. А вот тебя… задницу твою оттопыренную – поимеют запросто. Всей кучей, а члены у них – будь здоров! Хочешь, да? Соскучился по мужику? Тогда вылезаем…

Неизвестно, что решило дело: может быть, полная позора ночь или полный опасностей и напряжения разведки день, а скорее всего,  память о благодарном вскрике Сильвия, –  рука лонга замерла над его задницей, а Илларий, неловко размахнувшись, врезал соратнику в ухо. И попал, определенно попал! Костяшки заныли от удара, но долго торжествовать победу квестору не дали: сверху, на гребне откоса, вновь что-то затрещало – трезены обшаривали пролесок. Север рывком прижал его к себе, навалился сверху и, вдавив тело в пахнущие летом листья, выдавил глухо:

– Сука! Ну, ты и сука, Каст. Лучше б ты меня утопил…

А потом, будто совершенно забывшись от страха, стиснул ягодицу Иллария, точно клещами, – так они и лежали. И лишь через три часа смогли выбраться из норы и поползти к равнине.

По возвращению в Саунт-Риер Илларий и словом не обмолвился о том, что наглый варвар никогда не бывал на реке Весенна и трезенов они обнаружили случайно, благодаря найденному обрывку кожи, – Северу и без того влетело за не отмеченный на карте лес. Одни Инсаар ведают, отчего старший квестор промолчал. Быть может, потому что Астигат заявил Максиму, будто б они вместе смотрели запруды и те выглядели крепкими, а еще… слишком много хотелось забыть, да не получалось! И разговаривать с Севером он не мог, и даже касаться себя боялся в том месте, где железная ладонь лонга оставила синяк. И изо всех сил сдерживался, чтобы при первом же удобном случае не вызывать на поединок квестора Сильвия Аэция – ведь консул обещал порку за свары. Но из ночи в ночь Илларий слышал возню за пологом палатки, и горечь поднималась со дна души. Страшно терять свое, но еще страшнее оказалось потерять то, что никогда твоим не будет.

Трефола. Первый год союза Лонги

С отбором людей у них вообще страшная путаница выходила. Про самих себя они многое поняли, научились нить, что во время соития между ними возникала, и помимо ложа вытаскивать. Илларий после сказал, что давно удивлялся –  ни с кем другим такой связи не было... впрочем, у него и любовников негусто. Север даже хмыкнул, чем вызвал у карвира улыбочку ледяную, и тут же поспешил пояснить: смеется он не над тем, что у консула мужиков было мало, а над тем, какие они оба дураки. Ведь как есть дураки. Север слышал от стариков –  перед первым обрядом своим еще, –  что только Ка-Инсаар связь нерасторжимую дает, жар и страсть, отданные нелюдям вместе. У самого вождя, как у многих лесных жителей, обрядовых любовников набралось бы не меньше восьми-десяти, но ни с кем, кроме Алера и Иллария, он не проводил дольше одной ночи, а об обрядовом соитии обычно мало чего помнишь. Илларий кивнул и ответил, что у него обрядовый, выходит, был только один –  тот, кто девственности его лишил, и о той ночи он правда мало запомнил. «Да как же ты обряды справлял-то?» –  удивился Север. Лар и в квестуре сторонился имперских Ка-Инсаар –  это Север хорошо помнил, но не обязательно же насиловать, можно и по согласию! И ляпнул сгоряча: «Я думал, ты в квестуре с кучей аристократов ложе делишь!» Лар аж позеленел и выдал: «Это ты, Астигат, в квестуре аристократов имел как подстилок. Сильвий, Гай... как ты мог с Гаем Арминием спать?! Мерзость!»  Вождь даже растерялся на миг. С квестором Сильвием они, и правда, ложе делили долго, но Гай?! Да у него б плоть раньше отсохла, хотя имперец и предлагал. Он хотел все это Илларию объяснить, но промедлил, и консул дверью хлопнул. Север тогда обозлился страсть –  не иначе Лар еще и у Брена странностей понабрался, вдобавок к своим собственным! Вечером того дня Илларий напился, что с ним бывало очень редко. Сидел на лежанке, молчал, а когда Астигат присел перед ним на корточки, вдруг ткнулся лицом ему в плечо, зашептал что-то: «Прости, прости», –  только это Север от карвира и услышал.

«Даров не возвращают», глава «Чище первого снега»

– Прости. Прости, –  глухой голос, руку на плече держит, не отпускает. И чего с ним такое, а? Ночь за окном, Брен спит, полегче мелкому. Спальня,  неяркий свет лампионов, и они – вдвоем. И с чего бы консулу Касту так надираться и на людей кидаться?

– Лар, ну не кисни ты, а?.. Учти, я тебе не мим уличный, плясать перед тобой не стану. Пойдем в постель…

– В постель? – голову поднял, в потемневших глаза огоньки – опасные огоньки такие. –  Был всегда хамом, хамом и сдохнешь.

Чего?! Сам наорал, обвинил неизвестно в чем, да еще и обзывает!

– Мне не до твоей дури. Не хочешь меня, так и скажи. Насильно держу, что ль?

Встать теперь и уйти. Умеет Каст больно сделать, только он один в целом свете и умеет. Но стоило повернуться, как консул вскочил с лежанки, и в тот же миг Север растянулся на меховом ковре – подсечка была точной.

– Дури? Сам не можешь мимо мужской задницы пройти… а меня обвиняешь… да мне никто не был нужен… вот тебе – да!.. Всех, до кого дотянулся, поимел! И плевать тебе было… а я… ну и гадина ж ты, Север!

И все это – скороговоркой, с тяжелым выдохом, и лицо побелело. Вздернул на колени, толкнул к лежанке – Север даже не сопротивлялся, так обалдел. Вот напился-то Илларий, никогда таким не видел! А сумасшедший придавил его своим весом, сдернул с него штаны и как выплюнул:

– Ты сейчас получишь сполна! За реку Весенну получишь, –  надавил на поясницу, заставив зад приподнять, и собственную тунику задрал, –  за вранье! За блядство... змея белобрысая!

Любовник сунул руку ему ко рту, нажал, заставляя разомкнуть губы. Скинуть его с себя можно, конечно, но… зачем? Хочет же, хочет, и я хочу – только его, единственного. Север облизал оба пальца так, точно это член был, и даже зажмурился. Собственная покорность доводила до безумия. Научился радость видеть в подчинении… Лар научил, никто больше б не смог. И пусть сейчас Илларий это видит. Запомнит, тогда, может, и дергаться перестанет. Смоченные слюной указательный и средний толкнулись в его тело, точно таран в стену, а Север только зубами скрипнул. Не девственник, потерпишь! Долго Илларий его не растягивал, отодвинулся и сжал ладони на заднице – сильно, жарко.

– Вот так, –  в голосе торжество и едва слышное удивление, –  пусть следы останутся… как у меня тогда остались!

Навалился и вошел – тягуче-медленно, бережно и жестко – так и нужно. И Север принял плоть любовника, замер, привыкая, а потом ткнулся лбом в согнутую руку и начал задом крутить. Илларий дернул его на себя, казалось, вот-вот порвет, но боль была короткой. А после – награда. Карвир будто всегда знал, куда касаться и когда… вот и сейчас каждый шрам на его плечах и спине губами перетрогал, а сам толкался все глубже, пока Север не перехватил ладонь Иллария и не прильнул благодарно губами… вот так, все ближе и ближе, и отступает тьма, замолкает страх. Они вместе – и справятся. Вместе – и поправится мелкий, и не придут за ним нелюди, а если придут… мы вместе! И плевать мне на твою ярость и обиды, карвир, и на свои плевать… только держи меня, крепче держи, ты все едино мой, а я – твой. Тугое, жадное подрагивало в нем, пробивая себе дорогу, Илларий потянулся, сомкнул кольцом пальцы на его члене и приказал:

– Нечего молчать! – наподдал бедрами, вжался до упора и тут же опомнился. – Прости меня, прости!..

Дурак… ну, дурак же!.. Не видит разве? Север приподнялся, оперся руками в край лежанки и задвигался навстречу любовнику, и сам не знал, стонет в голос или нет… даже если и стонет, то пусть – раз Лару хочется. Нить давно звенела и пела между ними, сметая сомнения и горечь. Пока она жива, мы непобедимы, верно, Лар?

****

– А ты все-таки дурак… ученый придурок, –  Илларий сидел за его спиной и что-то там плел из волос. Венец, кажется… сам Север сесть побаивался – задница прилично побаливала, все ж таки чаще надо пользоваться, ха! Но Илларию не так часто хочется местами меняться, пусть карвиру хорошо будет. –  Я тогда со стыда сгорал, думал, ты догадался, а ты ревнуешь до сих пор.

– О чем догадался? – ишь, угроза в голосе! Чудной он, его Лар.–  Что ты последняя бестолочь, к тому же, наглая? Это я понял, как только первый раз тебя увидел.

– Ну, может, и так, –  Север развалился удобнее, от удовольствия чувствовать спиной гладкость карвировой кожи вздохнул тихо, –  да только я ж почему тогда Максиму соврал? Потому что тебя этот… как его?.. Исмений Лорг лапал. И не отрицай, тебе нравилось! Больно же! Не дергай!

Илларий рванул его за прядь, потом ткнулся лицом в затылок, шишку приличную наверняка набив, и чуть только не взвыл:

– Надо Квинту рассказать!.. Исмений, значит, меня лапал? И потому ты нас под трезенские мечи погнал? А ты Сильвия… и потому Весенна… ох, Север, если б ты знал!..

И чего гогочет, сумасшедший? Квинта еще своего приплел, мать его, Иварийского… ну погоди, Лар, вот сейчас отдышусь, и я тебе!.. 

Дождь по крыше

Время действия: пятая глава «Даров не возвращают».

Плечо разболелось во сне, и Илларий долго ворочался, оттягивая пробуждение. Сломанные кости в сырости срастаются плохо, твердил лекарь-имперец, да Илларий и сам понимал. Как всегда в полусне хотелось вдруг оказаться дома… ладно, где его дом? В заколоченном, похоже, навсегда родовом особняке Кастов, в гестийской цитадели, что была домом не ему – консулу Максиму, а Илларий просто подхватил упавшую консульскую бляху. И вместе с бляхой всю провинцию, не дав ей упасть, разлететься на тысячи кровавых осколков. У него получилось? Ну-ну. Консул Лонги спит в деревянной двухъярусной хижине, где после дождя по стенам течёт вода и хлюпает на полу, ливни же в Трефоле часты. И союзника, ненаглядную белобрысую гадину, с рассвета унесло к нелюдям под хвост. Если и правда к нелюдям, в разведку, Северу не поздоровится.

Война замерла, распалась на короткие стычки после долгих поисков в огромных холодных лесах. Напав на Трефолу, нелюди попробовали их на зуб, поломали несколько и отступили. Иди речь о людях, обычных врагах, Илларий думал бы: затаились, силы копят. С Инсаар не угадаешь, разума не хватает. Насилие для них способ насыщения –  когда жратва лупит тебя по зубам, что ты делаешь? Проклятье! Для того Илларий и влез в эту войну, чтобы чудовища никого больше не съели.

Он повернулся, осторожно выпростал больную руку из-под тёплой полости, похлопал по мехам справа от себя. Север ушёл давно, волчьи и медвежьи шкуры, устилавшие ложе, успели остыть. Сверху хлюпнуло, Илларий задрал голову к пологу из кожи, только на днях прибитому по его приказу, и тихо выругался. Оставаясь один, он начинал сомневаться, и это было хуже всего. Хуже протекающих крыш, беготни по оврагам и болотам, тревоги за Брендона, ссор с союзником, даже хуже опалы. Дом теней не отпускает души, но явись Максим сейчас непутёвому ученику, что бы тот услышал? Вернись в Гестию, верни своих людей по домам, начни переговоры с Кладием, пошли богатые дары его жадным любимчикам. Ты имперский консул, Илларий Каст, пусть и угодивший под суд и в немилость, тебе не место среди варваров. Сумасшедшая война с богами – не твоя война.

Илларий рывком отбросил полость, сел в развороченных мехах. Лекарь снял повязку прошлым вечером, но казалось, деревянные дощечки и навощённые для крепости обмотки никуда не делись. Мускулы почти не слушались, рука ныла от плеча до пальцев, боль отдавала в бок и под лопатку. Нелюдь подрал его серьёзно, хорошо, подох поганец! И серые уши сгнили, нанизанные на верёвку. Ненависть – вот что тут держит, а на одной ненависти далеко не уедешь. О любви он не смел и заикаться, даже лёжа в собственной постели не смел. Союз заключён от отчаянья, от того, что жизнь императорского племянника завертелась кувырком. Он и вертится, на ноги встать не может.

Илларий сунул босые ступни в мягкие войлочные сапоги – шупы, как их здешние называют. Раздвинул губы в улыбке, злой, неискренней, дражайший дядюшка её не терпел, да и союзничка передёргивало. Без Севера висеть ему на первом суку, собственные командиры повесили бы, а не они, так посланные дядей убийцы. Он и Астигат вместе влезли в самую безумную войну, какую земля видала, бросили вызов богам. Из-за сомнений бой не прекращают, да и клятва карвиров не позволит предать, хотя есть же лазейки… рыжий выползень Ристан отыскал бы выход, подлость бы подсказала. Илларию дворцовая наука тоже временами шла впрок. Оставить в Трефоле несколько отрядов для ловли нелюдей, самому рвануть в Гестию, брошенную после осады на милость голода и разрухи. Связаться с дядей, внушить ему, что судьба переменилась и у опального племянника найдётся защита. Дядюшкин страх довершит остальное, и не придётся себя на части драть.

Диска с молоточком – рабов позвать – в опочивальне владык Лонги не было. Необходимость орать, едва проснувшись, бесила больше луж на дощатом полу. Завести бронзовый диск ничего не стоит, как и полог прибить, и потребовать тёплую купальню, и приборы для разделки мяса к столу, и поприжать дикарскую простоту хотя бы вокруг себя. Сделать несуразный деревянный дворец похожим на дом. Илларий терпел неудобства молча, разве вот полог – ну, так вода же на постель лилась! И теперь сообразил, почему не гонял здешнюю прислугу, не тыкал в нос союзнику. У базилики Сарториска он понимал многое, но не всё. О своей драгоценной персоне думал, как варвар его унизит, о давно никем не тронутой заднице, о перепуганной дядюшкиной роже, об очевидных выгодах союза. И не предвидел главного: союз убил Предречную Лонгу, без малого триста лет оплот имперский. И имперского консула Каста, сына Марка, внука Великого Гая, тоже убил.

Илларий закружился по спальному покою, наступая шупами в лужи, натыкаясь на лавки. Народ валил в Трефолу толпами, ясно – где вожди и армия, там и прибыль, и спасение от врагов, от разбойничьих шаек и неурожая. Предречная мелела быстро, как притоки в засуху, зато Заречная наливалась силой, богатством, удачей. Если он решит остаться, назвать столицу лонгов домом, провинция изменится непоправимо. И сам Илларий Каст пропитается варварским духом, растворится в ласках на этом ложе из мехов, в общей драке, забудет, кто он есть и для чего заключил союз.

Он врезал кулаком по ближайшей лавке, гаркнул хрипло – прибежали. Постельный раб с чистой одеждой, раб-цирюльник с деревянной миской и принадлежностями для бритья, дюжие дворцовые прислужники с лоханью воды. Хорошо, заставил хотя бы воду для омовения горячей держать. Север мылся холодной – и на привалах, и во дворце – и дразнил неженкой. Ёжась от озноба, прижимая к груди больную руку, Илларий подставлялся под мочалку и терпел отвращение. Рабы прятали глаза, то ли боясь хозяйского гнева, то ли прикидывая, как им мыкаться в дикарском городе, выстроенном посреди чащобы.

Вымывшись и одевшись, он вышел в приёмную, опять же, деревянную, с лавками по кругу, с лужами в середине. Отстранил лекаря с целебной мазью, отыскал сухую скамью, уселся, завернувшись в плащ. Сжав зубы, велел звать просителей. Командир Второго легиона влез, расталкивая очередь: лонги не дают место для ночёвок, жалеют дрова для обогрева. За плечом командира подпрыгивал низенький трибун из Пятого: лонги забрали себе бочки с солёной бараниной, нам вонючие потроха оставили. «Врезать бы в рожу их старшому, консул, да ведь союз не позволит!» Армейские дрязги они с Севером обычно улаживали сообща, но сегодня Илларий закусил удила. Что значит «места не дают, дрова жалеют»? Вы безрукие разве, сами нарубить не в состоянии, поляну для палаток не расчистите? Вчера варварский командир плакался Северу, мол, имперцы спят в крепких палатках, а мы в протекающих шатрах. Впору посмеяться, только совсем не весело. А с мясом он пошлёт разобраться, и пусть явится глава провиантской службы Пятого, вот с кого шкуру спустить.

Следующим к нему прорвался не рив – косматый, бородатый, в длиннющей холщёвой рубахе и замызганных штанах мужик. Загудел на весь покой, не дожидаясь толмача. Морщась, Илларий вылавливал отдельные слова. Не простой дикарь к нему пожаловал – жрец. Того единственного в Трефоле, да и во всей округе, храма Инсаар, возле которого Север предал огню тело Максима. Оказалось, беженцы из Предречной, устав ночевать вповалку на площади, вышибли ворота и расположились в храме. Ужом проскользнувший в приёмную толмач-остер шепнул в ухо: в храм не одни имперцы вломились, ещё голодранцы из лесных становищ, что тоже пёрли в Трефолу, будто там мёдом намазано. Илларий обещал к обеду навестить храм, остер перевёл, а жрец всё гудел, пока его стража не вытолкала.

Потом пришлось слушать про беды беженцев, про голод и мор, цепенея от бессилия, глядеть в изъеденные нищетой лица. Армия союза вместе с обозом – сто тысяч душ с лишком, ещё тысяч десять городских, что до войны здесь жили, и в этот котёл добавились сдёрнутые побоищами поселяне речных деревень и усадьб. И каждый день прибывали охотники из племенных стоянок, купцы обеих провинций и сожжённого Астигатом Остерика, всяческие проходимцы, шлюхи и лучше не знать, кто с ними. Дети, женщины, раненые, хворые. Чем прикажете кормить эдакую прорву в краю, где землю пахать начали лишь недавно? Перед ним стоял пожилой аристократ, прежде бывавший на приёмах Максима, и монотонно рассказывал… Сыновей убили на войне, виллу разгромили варвары, увели с собой жену и дочь, сам едва спасся. Старые, тусклые глаза говорили: спасся для того, чтобы увидеть консула в логове заклятых врагов! Илларий не отвернулся, выдержал до конца и отпустил просителя, распорядившись выдать зерна и шкур для шатра.

Купцов он встретил почти с облегчением. Эти не обвиняли, не жаловались, и просьбы у них были выполнимые. Дать охрану караванам в обмен на долю в товарах, дозволить рубить лес, подтвердить звание почётных эмпориатов и даже почтить присутствием свадьбу. Будущих родичей – кудлатого, как положено, лонга, и непривычно заросшего рива – он пригласил к обеду. Копчёное мясо оказалось сносным, вино кисловатым, но сойдёт, а разговоры утешительными. Едва ли варвара и имперца, задумавших поженить детей во имя торгового договора, прельщала обещанная за смешанные свадьбы награда. Они уповали на будущие барыши, между сватами их делить проще. Купцы верили в то, в чём сомневался Илларий Каст, больше чем родич вождя дикарей, верили в союз Лонги.

Илларий ел мясо с ножа, глотал вино из надтреснутого, но всё ж стеклянного кубка. Мерзкие мысли чуть притихли, ярость забилась в угол, готовясь выпрыгнуть на союзника, когда тот явится.

****

Храм, разумеется, возвели из сосен и дубов. Разлапистый нижний ярус, странно нависающий над ним верхний, уродливые балюстрады – явная попытка изобразить творения имперских зодчих, но попытка нечестная. Ни колоннады, ни лепнины, крыша держится на толстых балках, и всюду неуместные в храме кокетливые завитушки. Защитные молитвы от нелюдей, лонгианские руны, объяснил суетливый остер-толмач, истинное святотатство. Илларий хотел огрызнуться, но смолчал. Не хватало остеров втянуть в драку с богами! Только никто, ни в Предречной, ни в Заречной, не будет с благодарностью принимать насилие и убийство в угоду тварям, прикинувшимся высшей силой. От нелюдей следует защищаться, на них следует нападать, а тем, кто лижет серые лапы, с бывшим консулом не по дороге.

Он послал передать запершимся в храме беженцам, что выгонять их не намерен. Ещё получишь камень в голову или стрелу в горло, с отщепенцев станется. Самовольные вселенцы успокоились, высунулись из пропитанных влагой окон, гадая, наверное, зачем он к ним пожаловал. Илларий велел свите остаться за оградой и вошёл во двор храма один, даже толмача прогнал. Бледное маленькое солнце повисло над дощатой верхушкой нелепого строения, ноги мёрзли в неизбежных лужах, пугал и злил буро-зелёный лес, где врагов как деревьев, без счёта. Вот он, за храмовым порогом, и тянет жадные ветви к стенам.

Посреди двора высился столб, под ним плита – каменные, надо же. На плите следы костра. Того самого, погребального. После Максима никого тут не жгли, лонги предпочитают справлять тризну в своей чащобе. Илларий отбросил промокший край плаща, присел около плиты на корточки. Ладонь положить не решился, так и сидел, не чувствуя зова, боясь окликнуть. Стылая капля мазнула по щеке, начинался дождь, в распроклятой Трефоле обычное дело. Неустроенная, страшная, каждой улицей, каждой рожей напоминающая о предательстве Трефола. Чужой город, его город. Отныне и навсегда. Дал слово, скрепил обрядом, повязал себя и всю Предречную намертво, а консул Максим молчит, не о чем ему с предателем говорить.

– Илларий!

Он не вздрогнул, просто поднял глаза. И голос узнал, конечно. Из пелены дождя к нему шёл Север: сапоги союзника увязали в грязи, куртка в пятнах, будто по болоту ползал, волосы растрепались, липнут ко лбу. Свита рядом, таращатся беженцы, не обругаешь, не потребуешь ответа. Илларий встал на ноги, подождал, пока подойдёт, остановится у плиты.

– Здесь?

– Да.

Губы Севера вымазаны синим, Илларий не сразу сообразил чем. Варварский выговор отчётлив, значит, волнуется, а в глазах тяжёлый блеск нагретого исчезнувшим солнцем железа.

– Нашли?

– Да.

– Где?

– От Медвежьего луга семь риеров на запад. Уже отправил туда отряд. Если загонят, завтра поедем.

Значит, неуловимых Инсаар обнаружили, и завтра, даст военная удача, они побеседуют. По-своему, по-людски. Илларий обогнул плиту, с которой дождь смывал и не мог смыть старую копоть, но союзник остановил, коснувшись запястья.

– Постой, а жертва? Забыл?

Илларий мотнул головой, с волос полетели брызги. Ни к чему Максиму капли крови из его пальца или зарезанная на камне курица. Он подарит мёртвому консулу серую морщинистую тушу главного нелюдя или войдёт в Дом теней. Только бы раньше не рехнуться.

Север удерживал, мешая пройти. Рука Астигата была тёплой, и сам он ярким, горячим, будто не проторчал в осеннем лесу полдня, будто не провожал умирающего брата, не объявлял войну богам.

– На вот… последние.

В ладонь посыпалось нечто мокрое, синее и мелкое. Поздние лесные ягоды, кислые, наверняка подмороженные.

– Ешь, не отравлю! – смех ошпарил живительной злостью. Точно запалили костёр, но не тот, погребальный – обычный, что на привалах разводят.

Север потянул его руку вверх, и Илларий взял губами ягоду. Покатав терпкость на языке, проглотил с усилием. Ещё один шаг от себя прежнего, в новую неизвестность.

– Я оставил беженцев в храме, – предупредил он, смаргивая дождь, – им некуда деваться.

– И правильно, – одобрил союзник, поворачиваясь к воротам и свите, – обряды отменили, чего этому сараю пустовать?

****

На потолке, верно, собралось целое озеро, но полог пока держался. Развалившись на меховом ложе, Север хлебал из кубка местное варево, то ли из овса, то ли из хмеля, и рассказывал про разведку. Чисто вымытые волосы обвивали плечи и шрамы золотой сетью, и Илларий невольно жмурился. Пил вино, вопросами почти не перебивал. Завтра они схватят нелюдей, так будет, потому что должно быть. Война покатится дальше, уже по-человечьим законам, и времени на сомнения не останется. Из-за добрых новостей они с карвиром и не поссорились, во всяком случае, не сцепились с разбегу.

В тонкой рубахе из шерсти, с голыми, бесстыже задранными коленями, Север казался отчаянней, уязвимей. Ожидание драки доводило до безумия, срывало броню, и он не прятался за грубость и шутки. Илларий поправил толстую свечу в изголовье, чтобы свет падал на ложе. Перекатился ближе, отобрал кубок, чуть сплеснув на себя. Север засмеялся, показав небритую сильную шею. Ткнул пальцем в пятно на рубахе:

– Эй, грязнуля! Не обвиняй других потом.

Илларий, сморщившись от боли, зачерпнул в горсть мягкие пряди на затылке, оттянул голову Севера назад. Глянул в тёмные, полные лесных тайн глаза, сейчас беспомощно затенённые ресницами, и брякнул вовсе не то, что собирался:

– Почему не разбудил?

– Так у тебя рука… – Север не пытался высвободиться, жёсткая дикарская шкура истончалась, наливаясь весёлым блаженством, – лекарь не…

Поцелуй в горло оборвал оправдания. Илларий помедлил, ощупывая губами нежданно нежную впадинку под челюстью, потёрся о щетину. Зверь подставляет ему шею, не боясь укуса, никакой обряд не заставит так открыться, если не доверяешь.

– Меч я держу правой, – невнятно сообщил Илларий, надеясь, что союзник его понял, а впрочем, плевать, – попробуй ещё раз… оставить меня.

– Загрызёшь?

Снова этот смешок, шальной, дразнящий. Владей он обеими руками, подмял бы Севера под себя, а пришлось просить – поцелуями в горько-сладкие от гадкого пойла губы, лёгкими, щадящими до поры поглаживаниями. Илларий застонал первым, плечо ломило от напряжения, и Север, хохотнув ему в рот, перевернулся на бок, придвинулся вплоть.

Задранные рубахи мялись между телами, Илларий тёрся о подставленные бёдра, твёрдые, тёплые, будто оживший камень, расправлял губами свежие, обнажённо-розовые шрамы на спине. Подсунул искалеченную руку Северу под голову и перестал замечать боль. Оба плыли в запахе нагретого дерева, долгих дорог, ставшей душной сырости, и капли собирались на лбу, текли по вискам. Север был тяжёлым, потным, норовил вывернуться, перехватить ласкающую ладонь, приласкать самому, и радостная злость пела в его стонах. Обошлись слюной, ибо Илларий понял – к сундуку не встанет и пойманную зверюгу не выпустит.

Просто вместить, вдавить себя в него – бьющегося в меховом облаке, по-мальчишески сжавшегося, стискивающего кулаки. Ухватить за плечо, раскачиваясь, двинуть сильнее, и Север распахнёт бёдра, никуда не денется, и рванёт низ живота опустошающий вихрь, натянется, зазвенит раскалённая нить.

Семя выплеснулось, но сцепку Илларий не ослабил, пока не остыла мутная влага, размазанная в паху Севера. Золотые прядки лезли в губы, щекотали нос, Север и не думал отстраняться, двигался на его члене, выпивая досуха. Потом, сыто выдохнув, расслабился наконец, ткнулся лицом в сгиб затёкшего локтя.

– Болит?

– Меньше.

– Ну, я спать тогда.

Не позаботившись одёрнуть рубаху, союзник растянулся на животе, хвастаясь семенем на поджарой, восхитительно красивой заднице. У постели что-то зашипело, Илларий обернулся, чувствуя, что насчёт руки поторопился, и очень. Болит, сволочь! А с потолка льёт, вон свеча погасла. В закатном свете факела у дальней стены Астигат и впрямь божество лесных краёв, распалённое, ублажённое, мускулы бугрятся на пояснице, на длинных ногах, стелется по вмятым мехам спутанная грива.

– Хватит пялиться… то есть не хватит, но… чего не спишь, Лар?

Голос глухой, самую малость томный, будто на продолжение напрашивается. Илларий положил ладонь туда, где на коже высыхали белые потёки, с оттяжкой огладил.

– Это твой дом, – нажав на «твой», сказал он, – может, тебе нравится дрыхнуть в болоте, мне – нет. И не смей исчезать, не предупредив…

– Ты мне доходчиво объяснил, – фыркнул Астигат, соизволив чуть приподняться, –  а болото… осень же, дожди, крыша и протекает. Хочешь, вели управителю заняться, мне лень. Всё едино завтра уедем, и неизвестно, когда вернёмся.

Север завозился, натянул покрывало на себя и вдруг коснулся губами ноющего запястья. Хохотнул со знакомой дерзостью, вновь поцеловал, проводя языком по выступающей вене.

– Это наш город, наш дом. Не нравится, давай переделаем, хоть крышу, хоть нужники. Или новый построим.

В глотке пересохло, и Илларий не нашёлся с ответом. Таращился в потухающие тени на стене, пока не услышал рядом ровное, спокойное дыхание. Предательство не зачеркнёшь, но кое-что исправить можно. Толпы проходимцев и беженцев приставить к делу – пусть восстанавливают разрушенное войной, здесь, в Предречной, и в Гестии, если удастся наладить поставки. Чинят дороги, мосты… за оплату жратвой. Жратву достанут купцы, нечего им даром подряды на лес и пеньку отдавать. Они уедут с рассветом, нужно распорядиться сейчас. Осторожно вытащив руку из-под щеки безмятежно спящего Севера, Илларий встал с постели. Под ногой булькнуло холодным, и он улыбнулся темноте. Бывший консул Каст своротил гору – и шарахается от камешков, переплыл море – и боится дождя. А вот вам, подавитесь! И для начала голодранцы займутся починкой виллы того старика-аристократа, что сегодня его добил. 

****

Остер-толмач ещё не ложился, прибежал быстро. Управителя подняли вместе, и тот долго, недоверчиво зыркал, шевелил кустистыми бровями. Заикнулся было про совет с Астигатом, но Илларий попытки разбудить союзника пресёк. Рана приковала его к городу, Север занимался армией и разведкой, теперь они поквитаются.

– Крышу этого… вашего дворца разобрать к нелюдевой матери, – цедил Илларий, невольно подражая венценосному дядюшке, – настелить железом. Достань, где хочешь, а не то на твоё место, лонг, охотники найдутся. Поставить тёплую купальню, с бассейном, и тоже чтобы крыша железная… во Втором легионе есть умельцы, я пришлю.

Он велел остеру послать гонцов в войска, пусть собирают отряды строителей. Потрудятся на благо Лонги, свои и чужие одинаково, глядишь, драк поубавится. Управитель всё пялился, и Илларий навис над ним для внушительности.

– В нашу с вождём спальню – диск и молоток. Бронзовые.

Варвар встрепенулся, каркнул невразумительно: дескать, для чего тебе молоток, господин? Илларий запахнул плащ, прикрывавший испачканную семенем рубаху, и пояснил с достоинством:

– Нерадивых бить буду.

В опочивальню он вернулся на заре. Скоро подъём – и в путь, но согреться успеет. Лужи на полу расползлись маленькими озерцами, капли стучали по лавкам, от окна сквозило морозом. Северу без разницы, умотался и дрыхнет. Астигат перед ним тоже душу до конца не выворачивает, а много чего в той душе накопилось – с этой мыслью Илларий нырнул под покрывала. Пристроил больную руку, здоровой притянул к себе Севера, с силой обнял. Много лет назад консул Максим обмолвился: лучшие союзы заключаются теми, кому никуда друг от друга не деться. Илларий вдохнул запах прелого дерева, передёрнулся и зарылся носом в белобрысые пряди.

Урок

Время действия: приблизительно за 7 лет до событий «Искр в пустоте».

Ментор успел наловчиться говорить свистящим внятным шепотом, а ведь и пары месяцев во дворце не провел. Или вовсе обходился жестами – подсовывал ученику пергамент, проводил длинным прокопченным тьяком ногтем по строкам. Туштон-ер-Гаалмед когда-то обучал языку ривов царских детей. Юний полюбопытствовал, зачем отпрыскам правителя Абилы язык чужаков, коль скоро мирный договор двести лет как не подписан. Абила закрыта от львиного народа со времен разгрома под Омманусом, и, чтобы отправить посольство, нужно для начала сей разгром признать. Ментор ответил уклончиво. Туштон, сын Гаалмеда, во дворце императора превратившийся в Тусия, боялся Юния. Отводил взгляд, подметал бородой мрамор столешницы. И все свистел.

– Госссподин, стих несравненного Музлия-ер-Суима зачти-ка явственно. Я подготовил перевод за несколько ночей, стараясь поспеть к нашему уроку.

Явственно, ну-ну. Юний всегда умел хорошо устраиваться. Ему и его драгоценному «зятьку», разумеется, урок не помешает. Потому что ментор и ученик будут шептать друг другу на ухо, дабы не нарушить течение беседы. Зал большой, при желании можно усесться у окна или рядом со статуей Лоера в удобной нише, но Юний развалился на лежанке в паре локтей от абильца и Виниция заставил устроиться рядом. Голосов они не понижали.

– Сраный консул не понимает, против кого идет… ну и соратнички подзуживают, а как же? Гонцы таскают письма туда-сюда, туда-сюда… только успевай отлавливать! Кассию третьего дня пригнали жалостное такое, мол, вступись за нас, иначе Домециан с потрохами сожрет, не подавится. А потом и за тебя возьмется. Я тебе показывал… Кассий, понятно, не дурак, отвечать пока не стал. Ждет заседания.

– Будет ему заседание.

Виниций уже пьян и частит, а Юний тянет с ленцой. Абилец мягко касается голого локтя.

– Госсподин…

Тусию хочется убраться отсюда поскорее, но раньше второй стражи урок заканчивать неприлично. Юний может заподозрить, что платит дармоеду. Сенатор Кассий не дурак, а вот Тусий, похоже, от страха разум потерял. Юнию чхать на то, выучит ли остерийский отпущенник язык старинных врагов. Просто последние месяцы имперец не спускает с него глаз. Заказал статую, нагнал толпу ювелиров и мастеров по ткани. Нанял трех менторов после того, как Данет обмолвился, что хотел бы совершенствоваться в науках. Подарил свободу… Сам Кладий никогда б не сподобился, доминатор и в мыслях не держит чаянья рабов. Свободу, туест дост! Сиди, как привязанный, жди, пока у хозяина дойдут руки приласкать.

– Я читаю, уважаемый Туштон, имей терпение.

Абилец надул толстые щеки, затряс бородой. Понравилось, что не обозвали имперской кличкой. Если ментор будет слишком дергаться, стараясь пресечь нерадение ученика, Юний заметит внимание к разговору с «зятьком». Лучше поднести пергамент к лицу, прикрыться. Кажется, будто Юний стоит за спиной, давит на плечи. Его присутствие всегда так ощущается… странно и страшно.

…синела осень.

На гибель старого коня ирсам не бросил.

Перевод красив. Неужели Тусий сам сочинял?.. Поэзии в толстеньком низеньком менторе ни на асс. Удивительный ритм, совсем не имперский.

Хлеба в соку стояли, синела осень…

Не бросил.

Бросил, еще как, стихи вечно лгут. И почему осень вдруг «синела»? Абила жаркая страна, ранней осенью там, как и в Остерике, преобладает желтый и… желтый. Белесое небо, выцветающее к зиме, точно затасканный ковер, и куда не глянешь, палевая ширь песка. И черные ребра скал.

– Ирсам на языке ривов – сотник. Я не стал переводить дословно, хочется, чтобы ты вдохнул аромат моей страны. Сотник возвращается с войны, в чистом поле конь его захромал. Товарищ славных битв, великих походов. Видишь, с какой тоской и любовью воин думает о своем вороном?

– Данет, позови, чтоб подали сласти… Гай, и что затеяли эти болтуны? Воистину, избавьте меня Инсаар от подобных друзей. Они пихают консула в пропасть. Кто там с ним? Секунд, Маулон, подлиза Фовий, кто еще? – длинный зевок. Вроде бы разнеженный, но чувствуется в нем вечный голод, неутолимый и жадный. Когда скульптор приходил лепить свою глупую статую, Юний являлся следом. И часто дожидался, пока мастер сделает перерыв. Снимал Данета с холодной скамьи, поворачивал к свету. «Чтоб мне… до чего ж ты красив, мальчик! Губы давай сюда, ну. И повернись… этот распроклятый город никогда еще не видел Любви, более достойной своего титула». 

– Господин мой, каких сластей ты желаешь? Мед или…

– Сласти для тебя, Данет. Вижу, нос повесил… Тусий, шавка абильская, ты мне мальчишку не утомляй!

Я не хочу сладкого. Данет вовремя прикусил губу. Хозяин изволит наградить, он добр к безродному чужаку, никому не нужному в огромной столице, добр… Теперь придется давиться розовым вареньем, засахаренным миндалем и всем, что приволокут рабы. Давиться напоказ. И слушать про ополоумевшего консула Иср-Басты, которому приготовили петлю. Сенатор Кассий отдал бы годовой доход, чтобы сейчас оказаться на месте остерийского отпущенника иль абильского ментора. Кассий ненавидит Домециана, но ненавидит по-умному. Открыто, не тая презрения в речах, в то же время избегая ответных ударов. Юний же боится Кассия… имперец вообще остерегается военной фракции.

– Все, кого ты назвал – мелочь, не стоящая упоминания. Парочка тупых легатов, младшие сыновья известных родов, не годные даже собственным семьям. А Корин, представь, уехал. Гхааа! Забыл сказать, господин Юний! Вчера так радовался, когда письмо читал…

Виниций здоровенный мужик, а рядом с Домецианом – точно щенок у лап вожака волчьей стаи. Юний приподнялся, расправил широкие плечи. Сильное тело, проседь в густых прядях… давит мраморной плитой, нет, крышкой усыпальницы древних архонтов весом в тысячу фальдов.

– Везунчик? Вот! Я ж говорил, Гай! Нечего было сопли загодя распускать. Иср-Баста достанется тебе, пусть моя Ида радуется, когда ты наденешь консульскую бляху. Донателл Корин не станет таскать этому ворью хворост в костер, у него своих дел полно… к Друзу, наверное, помчался? В Бринию? Там сейчас жарко. Растрясут дикарей, поделятся добычей. Друз обещал.

– Мнууу… и пусть еще вина принесут, Да… господин Данет. Нет, у Корина якобы жена захворала. Или снова беременна, не разобрал. Они, сыкуны, стратегу не поверили. Решили, что Везунчик их консула продал за Бринию, гхааа!.. Мол, он не мешает сожрать этого дурака, сгноить в тюрьме, а император ему – бляху бринийского правителя. По-моему, Везунчик попросту плевал на их возню. И правда, в Бринии сейчас золото рекой потечет… а жена, ну, жена воина родит и на соломе. Не из-за бабы же…

Синела осень… на гибель… не бросил…

Донателл Корин. Везунчик. С тоской и любовью. Осень не бывает синей, а память – холодной. Уехал и женился, наплодил детей… «снова беременна». Доно бросил друзей и армию, бросил консула Иср-Басты, верного сторонника военной партии. Он не позволит жене родить на соломе. С любовью… в абильской фактории, куда Туштон, сын Гаалмеда, водил ученика, дабы тот проникся звучанием речи у ее истока, толковали о неразрушимых проклятьях. Нужно только узнать имя… имя этой сучки… чтоб она в родах умерла. И чтоб Везунчик сдох в слезах у ее постели! Женщины часто умирают при родах, его собственная мать, должно быть, ушла в Дом теней из-за очередного ребенка. У Данета Ристана не было сестер и братьев, не было матери, был отец… лучше бы не было! Лучше бы ничего не… почему его мать не прокляла завистливая соперница? «И подотри за собой, ковры мне испачкаешь!» У кого узнать имя этой твари? Не спросишь же прямо… послать раба в дом Корина, тамошние слуги скажут имя хозяйки. Вроде бы доброжелателю, решившему просить Заступницу о здравии. Управители Юния допрашивают рабов обо всех приказах «молодого господина Данета». Туест дост… он же снял золотой обруч с волос, когда собирался на урок. Черную ткань подчеркивают серебром, менторы крепко вколотили науку изящества. «Ты должен брать пример с зеленоглазого Гая Вителлия, возлюбленного императора Лорки. Тот никогда не надевал ничего, кроме черного и белого, не носил желтый металл, лишь серебро и изумруды. И император обожал его до самой смерти». Но Юний – плебей, вылезший из неизвестной клоаки, – любит блеск золота. И утверждает, что к рыжим волосам только оно и подходит. Обруч Данет снял, а виски давит… и в живот будто вилы воткнули. Говорят, злые слова переходят на проклявшего. Ну и в шлюхин зад… в шлюхин, такой, как у него теперь, благодаря Везунчику и Юнию.

– Данет!  – Юний стоял рядом, жесткие пальцы сжимали запястье. Абилец растекся на низком табурете кулем, дрожит от страха. Не трясись, ученая шавка, не тебе же отвечать на вопросы. Нельзя так распускаться, Юний замечает всякий пустяк. – Ты чего?

Карий взгляд жжет и гнет к полу. А руки уже шарят по телу, оттягивают пояс.

– Мне жаль бедную женщину, мой господин.

– Армиду Корин? Да какое тебе дело?

Армида! Тезка принцепессы. Везунчик рухнет перед урной с прахом и станет биться башкой о плиты.

– Слышал, благородная госпожа добра к простым людям…

Хорошо, что Юний уже отвернулся. Впрочем, ладони с талии не снял, держит, будто хищник – добычу.

– Гай, и ты, любезный… а не пошли бы вы прогуляться? Вернетесь после второй стражи. Данет, ну хватит киснуть. Я найду, чем тебя развеселить.

Синела осень…

Красная бабочка на желтом цветке

Время действия: около трех-четырех месяцев после «Урока».

– Солнечные камни мы приобрели у купцов, следовавших за армией Донателла Феликса. Взгляни, господин, какие размеры и разнообразие…

Мерзость. За годы, проведенные в Риер-Де, Данет ни разу не слышал о Везунчике, а теперь об этом шакале трещали решительно все! Юний с Виницием, Кладий – на торжественном приеме и позже в спальне, и вот абил тоже завелся. Джайма,  поверенный абильского царя и знатный толстосум, чье настоящее имя Данет для верности записал на пергаменте, оглядывал храмовые мозаики с такой гордостью, будто собственноручно лепил на стены янтарь и еще какие-то камни. Остеру до смерти хотелось подойти и посмотреть, заглянуть в каждый зал храма Трехликой Змеи, облазить все улочки фактории, говорить, говорить… с любым, кто не пропитался душным запахом повелителя Всеобщей Меры, кто не доносил Юнию и не поминал Везунчика. Джайма – купец настаивал, чтобы его так звали, не разводя лишних церемоний,  – насмешливо наблюдал за ним из-под широких бровей. Как будто чувствовал и знал: и цель приезда в факторию, и причину жадного любопытства и волнения молоденького отпущенника. А у Данета поджимались пальцы на ногах и потели ладони.

– Янтарь, халцедон, сердолик, «лунный серп», «глаз сокола»… а в правом углу что, любезный? Не разберу.

– Так подойди ближе, господин, и все увидишь.

Этот закутанный в багряную хламиду по самые уши бочонок с деньгами над ним насмехается! Как над мальчиком, впервые вырвавшимся из-под отцовской опеки. Абильский храм ничем не походил на святилища ривов – ряды высоченных колонн и летящие своды портиков – скорее, южные строители были сродни остерийским. Тот же полумрак и калейдоскоп самоцветов, забота о сохранении древних тайн. Вера в Трехликую Змею тщательно оберегалась от чужаков, удивительно, что Данета вообще пустили в храм, даже на ритуал пригласили. В незапамятные времена огромная змея погналась за своим хвостом в подземных пещерах и разрушила царство абилов, уничтожила мужчин, они были ей неугодны. С тех пор тамошние мужи ставят женщин выше себя и задабривают чудище, строя ему величественные храмы. Над алтарем из мелких красных камней возвышалась желтокожая дева с тремя ликами и змеиным хвостом. Нет, не дева – женщина в самом соку, высоко подняты шарообразные груди, ноги расставлены и выпячено лоно. Плоские лики задраны к своду. Недобрая и некрасивая… бабища. У ступней Трехликой копошатся согбенные виной мужчины. Весной, в месяц, что ривы посвятили цветам, богиня выбирает себе супруга из смертных. Еще на родине, в гимнасии Возлюбленного Луны, ученики смеялись: у абилов женщины имеют своих мужей. Бредовый слух оказался истинной правдой, Туштон ему объяснил. Мужчина срывает с юной жены покров невинности, но она проделывает с ним то же самое, а когда ей приходит время рожать, жрецы погружают его в некий морок, и муж испытывает все муки появления дитя. Жаль, что Везунчик не из Абилы!

– Благодарю, мудрый Джайма. Но уверяю тебя, мне известны люди, что продали бы столь незначительные камни дешевле эмпориатов стратега Корина. «Глаз сокола», коим здесь выложены стены, на рынках в Иварии идет от пяти до двенадцати риров за штуку. На рынке Лумидия, куда стекаются крупные закупщики, можно сбить цену и до четырех и даже трех. Впрочем, мне привезли фальды превосходных камней, если пожелаешь, я сделаю заказ…

Кажется, прозвучало достаточно небрежно. Хватит с него Юния и Кладия – ни одна тварь больше не будет обращаться с ним, как с безголосой вещью, подстилкой, чья ценность в упругой попке и способности не блевать при виде белесых телес императора. Ну, цокай языком, цокай! Храм в фактории новый, строился наспех, наверняка переплатили за доставку камней и редкой древесины.

– Что до твоего предложения показать мне ритуал свадьбы, то, боюсь, зрелище того, как какого-нибудь юнца уложат на алтарь кверху задом и засунут в него деревянный или каменный член, не слишком прельщает. Имитации божественного соития одинаковы во всем мире, в них нет ровно ничего таинственного и чудесного…

Джайма захохотал, обнажив мощные челюсти – аккуратно расчесанная бородка ткнула в потолок, точно перст. А ведь влиятельный купец еще молод, не больше тридцати пяти… молод и крепок телом, просто несносные хламиды здорово портят фигуру.

– Терракотовым! Член будет из терракоты, с ярко-красным навершием. Оу, очень толстым!

Белозубо улыбаясь, Джайма подступил к нему, и Данет ощутил себя голым. Собственно, этого он и добивался – желания, натиска, чтобы иметь возможность оттолкнуть притворно, затеять игру в преследование. Для того и одевался в прозрачный шелк всякий раз, как ментор Туштон приводил Джайму в сады Львиного дворца. Туника доставала едва до середины бедер, натягивалась при каждом движении, соблазнительно колыхалась. Данет не уставал нагибаться за ранними цветами, и ягодицы у него горели от взглядов абильца, точно от щипков.

– Поверь, во время ритуала супруг Трехликой извергнет семя. Иначе нельзя – наша вера требует, чтобы единение было добровольным. Суженный богини влюблен в нее всем сердцем… я знаю, что на твоей родине иначе, – Джайма умерил голос, но в прохладной тишине храма каждое слово слышно, будто вопль казнимого огнем. Тяжелая ладонь легла на живот, чуть прикрытый белым шелком. Огладила – медля, завоевывая, наслаждаясь. Воистину, если бы они встретились с Джаймой наедине в тот месяц, когда Юний катался по приморским провинциям, устоять было б труднее. Но Домециан вернулся, и пусть у Джаймы сколь угодно красивый рот и сильные руки, плоть можно держать в узде.

– Не иначе, юный господин, твой собственный зад сжимается при воспоминании о страсти божества… ударах ритуального жезла… Трехликая проведет супруга по лабиринту наслаждений, а вместе с ним пройдем и мы. К концу ритуала даже самые суровые мужи жаждут оказаться под могучим любовником.

– Вероятно, сие ты познал на личном опыте, мудрый Джайма? Кто же укладывает тебя лицом в подушку? – получилось! Купец вновь хохотнул коротко и отступил. Встряхнул кистью, пряча похоть в рукавах.

– Я пришел сюда, чтобы обсудить важное дело. Времени у меня – ровно до вечерней стражи, а солнце уже садится. Прости, жалкому слуге не до ритуалов чужой веры, когда его ждет император.            

Джайма опять осклабился. Кажется, узрел самодовольство. И это тоже к лучшему, купец должен поверить, что в императорском дворце для Данета Ристана открыты все двери. Весьма непрочная иллюзия. Юний изобразил равнодушие к обманутому аристократишке из Порции, так и не дождавшемуся обещанной за взятку помощи в судебном процессе. Спесивец приехал в столицу облегчить свой кошелек, ну что ж, в этом ему точно посодействовали… Домециан аристократишку терпеть не мог, только потому Данет и решился обстряпать дельце. Двести тысяч риров пошли на подарки нужным людям – деньгам непозволительно лежать мертвым грузом. Но когда Данет попытался влезть в интригу с назначением помощника префекта рынков, Юний ехидно спросил, как поделят барыш. Играй, да не заигрывайся, мальчик – вот что это значило.

– Пройдем в покои старшего жреца, там нас не побеспокоят…

А в покоях жреца за плотными занавесями понаверчено много маленьких дырочек, куда так приятно приложить ухо? Ладно, уж в науке говорить шепотом Данет определенно преуспел. Поклониться и кивнуть – и пусть Джайма идет впереди. Мелодичный звон перед алтарем прервал расшаркивания, и Данет едва не раскрыл рот, подтверждая пренебрежение купца к впечатлительным юнцам. Сплошь затянутая в красную с золотым шитьем тяжелую хламиду, к ним летела неведомая бабочка. Бабочка, забывшая освободиться от кокона. И впрямь летела – потому что закрытые тканью ноги несли ее очень быстро. Не поймешь даже, мужчина это создание или женщина, ибо лицо закрывают частые и тонкие цепочки и звенят – каждой прикрепленной к цепочке серебряной звездой.

Джайма переломился в поясе, а существо остановилось около, цепочки звякнули особенно громко и замерли перед лицом. Высоко зачесанные черные волосы, изящные руки гладкостью выдают возраст. Ногти накрашены алым, а на ногах явно массивные деревянные каблуки, подобные тем, что мастерят себе горожанки, чтобы пробираться по лужам. У абилов, кажется, нет процедов, но сходство почти полное. 

– Тэнна тиван улирэт. Мэ итисрах?

Голос звонкий, немного писклявый. И безграничная уверенность в своей власти, такое дается лишь правом рождения, вроде гонора Иллария Каста… Джайма откликнулся так резво, точно его ткнули иголкой.

– Мэ итисрах танэ ико, адабат!

Величайший! Купец назвал незнакомца «величайшим». От неожиданности появления «бабочки» прочие слова застряли в памяти, наотрез отказываясь переводиться. Данет поклонился на всякий случай – под звон цепочек и резкий, гортанный смешок. «Представление… показ… долго тянется… слишком долог. Кто чужак?» Или – «чужой кто такой будет?» А Джайма ответил, что чужак его хороший друг. «Мой хороший друг, величайший!» Тьфу! Ему еще не скоро удастся постигнуть все премудрости речи абилов. Туштон учил и низкому наречию, и высокому, принятому во дворцах меж посвященными. Убегая от страшной ямы, Данет целые дни просиживал над свитками, но высоким стилем пренебрегал. Верховное жречество Абилы и придворные царя в сердце Риер-Де?.. Да кто поверит в такую глупость? Кладий поверит, ха! Император смертельно боится заговоров, даже самых нелепых. То есть, чем нелепей подозрение, тем быстрее болванчик Кло купится.

«Бабочка» несколько мгновений рассматривал Данета в упор – меж цепочек упрямые темные глаза едва угадывались. Нет народа спесивей и дурнее ривов. Им настолько наплевать на обычаи варваров, что они самого царя Арамея прозевают под носом. Подумаешь, крутится какая-то заморская летунья в храме фактории… «бабочка», конечно, не царь, но ранг высок, раз гордец Джайма стелется, подобно слуге. Купец распрямился, лишь когда незнакомец, покачивая бедрами, скрылся за алтарем. Грудь у создания плоская, точно плоская, и кадык в наличии. Если б не эти признаки, Данет бы решил, что все ж спутал обращение: величайшая произносилось «адабат-иатта». Духи песка, смилуйтесь надо мной! Попытаться доказать Кладию, что в его столице тайком живет… кто, кстати, живет?.. и все распрекрасные ставленники Юния полетят со своих должностей! И префект претория, и префект городской стражи, и глава императорских соглядатаев – и даже Кассий Марон, много лет ведающий имперской военной разведкой. Домециана скандал тоже заденет, стоит хорошенько растравить ужас императора. Рано, слишком рано, у него не хватит на такое сноровки. Туест дост!.. Ему бы пару верных людей, способных разнюхать подробности, пролезть в храм, скажем, ночью… он бы и сам полез, но разве Кладий отпустит?

К жреческим покоям они шли в полном молчании. Судя по надутым щекам, Джайме страсть как хотелось заговорить, быть может, просить придержать язык, но купец с собой справился. Данета лихорадило все сильней, Джайма прав в своем презрении: жалкий юнец не умеет себя сдерживать. Без единого слова абил распахнул перед гостем низкую дверь, указал на покрытую вездесущей красной парчой лавку и придвинул тонкий кувшинчик с танцующими на серебряных боках цаплями. Глоток крепкого сладкого напитка оказался весьма к месту. Верса… с большой примесью опьяняющего зелья. Дрожь немного унялась, и Данет заглянул в прищуренные глаза абила. Полезно научиться отвечать на немые подначки с такой твердостью. У мальчика из Архии отличные менторы.  

– Мне доподлинно известно, что носящий венец намерен уменьшить провоз товаров через границу с Абилой. Провести подобный указ через Сенат труда не составит – мирный договор до сих пор не подписан, а военная партия разорвет любого, кто покусится на безопасность рубежей империи, –  голос не дрожит. Измена императору – вот что значит этот разговор. Джайма колыхнулся на соседней лавке, и Данет почувствовал волнение тяжелого, разогревшегося под хламидой тела.

– Насколько именно уменьшить, и каких богов должен благодарить я за важные сведения?

Купец, несомненно, сохраняет лицо, но подвоха не ожидал. Никто не ожидал, и партия плебеев, радея о кошельках крупных негоциантов, наживающих состояния на южных товарах, попытается дать отпор императорскому указу. Вот только Домециан решил перекрыть ручеек, с тем чтобы потом дозволить избранным… он часто использовал этот фокус, и Данет попробует повторить.

– Благодари бога жадности, мудрый Джайма. Если таковой существует, разумеется. Мы выстроим цепочку… – Светлые звенящие змейки вертелись перед глазами. Проклятье, Туштон выложил ему довольно много про обычаи абильской верхушки, разгадка близка и проста как белый день. Данет тряхнул волосами. Сейчас он должен навязать Джайме соглашение, прочее ждет. – …цепочку, где твои люди будут незаметны. Мой человек среди, хм, избранных счастливчиков, коим разрешат возить государственные товары, прикроет их. Цены неизбежно возрастут, особенно на драгоценные масла, шелк и пряности…

– Мы станем передавать товары названным тобой перекупщикам? А цены?.. Наши купцы не пойдут в кабалу, мы не данники империи! Прямо скажем, напротив.

– О цене договоритесь сами. Мне должна отходить пятая доля со всех сделок, заключенных с моим человеком. За это император не заметит дыры в его границе.

Улыбка далась огромным усилием. Все-таки его трясет, еще как! Одна ошибка, и безродному остеру, посмевшему влезть между Юнием и имперской казной, вырвут язык и засунут в зад. Предварительно подарив оный зад стражникам в Трех Бдящих. Юний может распознать обман, может случайно проболтаться Кладий, коему Данет намеревался напеть в уши при первой же возможности, может сорваться с крючка императорский закупщик Тит Руфин, запуганный угрозой поведать Домециану о многотысячных кражах… Может звезда Аспет рухнуть на землю, и тогда мы все сгорим!

– Мне пора, любезный, а ты поразмысли… и к твоей выгоде держать нашу беседу в тайне. Абилы подвергнутся изгнанию, стоит хотя бы звуку выйти из этих стен.

Джайма встал. Наклонился близко, обдав запахом мускуса и крепкого нара. Облизнул полные губы.

– А что в случае огласки произойдет с тобой?

– Не твоя печаль. Думай, как вы обойдете приграничную стражу, там настоящие волки, одичавшие без жалованья. Столковаться с ними не так уж трудно, но…

Укоризненный жест прервал его. Джайма вздохнул и вдруг опустил руку на плечо Данета.

– Ривы желают друг другу силы, но, скорее, подобное рвение следует сдерживать… позволь пожелать тебе терпения! Ты слишком мне полезен, чтобы сгинуть.

****

Сколпис нахохлился в углу лектики, точно смешной маленький гриб. Ну, если б у грибов росли куцые бороденки… вид лекаря, колдующего над зельями, заставил содрогнуться от смеха, более похожего на икоту больного. Данет развалился на подушках, откинул назад гудящую голову и закрыл глаза. Сколпис затрещал, не дожидаясь поощрения. Пусть трещит, поможет успокоиться… на Новом мосту отпущенника императора ждет цвет будущего Риер-Де – Камил Вестариан и Вителлий Каст, чтоб их черви сожрали. В столь милом обществе он будет пробовать гестийское последнего урожая, улыбаться, кривляться, как обезьянка уличного мима. Есть ли у Вителлия надежные люди, способные разнюхать про «бабочку»? Каст весьма пронырлив и умеет вертеться, но вот кузена ему так и не удалось отправить в Дом теней, жаль… Обратиться совершенно не к кому, он один в этом сраном городе, словно в пустыне. Тимий? Десятник претория еще молод, но хватка у него, как у истинного рива, и, кажется, Тимий знается со всяческим отребьем. Рискованно, ибо каждый готов предать.

– Сколпис…

Скороговорка и не думала прерываться. Зелья у ученого отменные, Кладий будет дрыхнуть сколько положено. Бедолага Сколпис и не подозревает, что сонный порошок нужен отпущеннику не для собственных сладких грез. Завтра Юний уезжает в Иварию, он что-то зачастил туда, и они с императором останутся наедине. Ну, если не считать болвана Патриса, что с успехом заменял Данета на высочайшем ложе последние пару декад. Патрис юн и глуп, он не доставляет хлопот, пусть понаслаждается роскошью дворца и тощей задницей Кладия еще месяц.

– Не больше трех ложечек, о роза садов империи! Всыплешь еще, рискуешь никогда не проснуться. Размешать, взболтать и пить теплым…

– Сколпис, ты всякий раз мне об этом напоминаешь. Послушай, любезный… что означает, когда мужчина имеет кадык и член, но говорит тонким голосом? И вообще похож на женщину. 

Он определенно заметил выпуклость впереди бабочкиного кокона, такое не спутаешь! Сколпис разбирается в уродствах и болезнях лучше жреца-недоучки, хотя в храме Возлюбленного Луны натаскивали на поиск целебных трав и даже учили делать операции, но Данет видел свое будущее в другом и отлынивал. Впрочем, чтобы определить у себя «хворь легионеров» знаний остера хватило. Смешно, он перепугался, как девица, впервые подхватившая от любовника срамные выделения, не понимающая, куда бежать со своим позором. Всего лишь полгода назад Данет Ристан едва не сиганул вниз башкой с мениана, а теперь ему, видите ли, захотелось жить! Не сгнить от постыдной болячки, во всяком случае, да еще «подаренной» Домецианом. Сколпис отыскался вовремя – седой, юркий человечек с запасом травок… в имении Децимов от схожей хвори лечили куда хуже, и Данет так и не узнал, кто наградил его проклятьем – оценщик или приказчик, что отымел раба у амбарной стены. Или благородный Корин, было б забавно.

– Щадящая кастрация, господин, вот первое, что приходит в голову.

Сколпису приходило в голову весьма много и исключительно удачно. Оставшегося без службы ученого привел к отпущеннику дворцовый раб – пожилой, степенный перуниец, полагавший, что своей заботой заслужил милости Данета. Госпиталь для ветеранов, давший приют сотням бывших вояк и горстке лекарской обслуги, распустили за недостатком денег. Казна пуста, в ней веками свищет ветер, во дворце сию присказку повторяли на все лады, точно молитву Неутомимым. Скрюченный медикус не подвергал сомнению способность имперских казначеев распоряжаться состоянием Мартиасов. Войдя в покои остера, Сколпис попросту опустился на колени и замер со скрещенными на груди руками. «Молодой господин, молю тебя не оставить несчастных ветеранов. Некоторые так стары, что не поднимаются с ложа, мы кормим их протертой пхалтой с ложки… некоторые потеряли конечности в войнах за Риер-Де, утратили зрение и слух. Когда госпиталь закроют, им останется ползать в пыли, выпрашивая подаяние. Склони внимание носящего венец к нуждам убогих, и я отдам себя тебе в вечное рабство». Данет растерялся. За каким козлиным отростком ему рассыпающийся на ходу от дряхлости раб? И почему он должен слушать о страданиях ветеранов-ривов? Уж наверняка вояки, топча цветущие земли, насилуя, сжигая и грабя, не помышляли о жалости к побежденным. Родные братья Донателла Корина, только ниже рангом! Он приготовился оказать услугу перунийцу, и впрямь хорошо за ним присматривавшему, но остолоп притащил ему это недоразумение.

Елозящий по ковру Сколпис вперил в него цепкие глазки. Ну, сейчас начнется! Вопли, слезы… разве ему недостаточно собственных бед? В любую ночь Кладию наскучит старательный, но неумелый Патрис, а заражение императора опасной хворью грозит ямой с собаками и крючьями. Юний притащил ему эту мерзость и преспокойно отправился развлекаться. Данет знал, что в армии позорная болячка передается от мужика к мужику со скоростью летящей стрелы. Конечно, император тут же ее подхватит. «Господин, возле твоего прекрасного рта я вижу характерные припухлости. Нет ли у тебя похожих в паху и за ушами?» Данет ошеломленно подтвердил догадку лекаря, немедля выругав себя за глупость. Довериться неизвестному старикану!.. Сколпис шустро вскочил, велев рабу нести таз с теплой водой и жасминовое масло, бесцеремонно пихнул Данета к ложу и задрал на нем тунику. Беглый осмотр мигом лишил Сколписа нарочитой угодливости и вычурной красоты словес. Без тайного злорадства и ложной стыдливости лекарь ощупывал его сухими проворными пальцами, и Данет едва не застонал от облегчения. Ему нравились люди, влюбленные в свое дело, в увлечении сем не замечавшие ничего и никого, только результат. Сколпис отправил перунийца в госпиталь за ингредиентами к целебным зельям, опустился на пол, приняв исполненную терпения позу уличного торговца и наизусть зачитал отпущеннику выдержки из трактата «Об опасностях телесного соития». Данет постарался не упустить ни единого совета, а ведь в гимнасии медицина нагоняла тоску. «Корень перчанки, растворенный в неком секретном зелье, защищает от заражения, очищая кожу, убивая болезнетворные миазмы… ни в коем случае не пить, господин! Наносить на потребные для удовольствия члены. Ну да, и внутрь тоже, смочив смесью мягкую ткань».

Сообщая Юнию неприятные новости, Данет допустил лишнюю резкость, но имперец только хмыкнул. И не протестуя, позвал к себе Сколписа. Значит, догадка о том, что обращение к придворным лекарям либо бесполезно, либо чревато бедой, была верной. При особе носящего венец молчание – всегда к лучшему. Ластясь и прикидываясь ревнивцем, Данет поведал императору о погибающем госпитале, добавив, что повелителю вовсе не обязательно тратить на ветеранов казенные монеты. Достаточно намекнуть толстосумам, вроде Каста или Вестариана. Иллария как раз принесло в столицу из лонгианских лесов, и Данет наслаждался, наблюдая, как морщится драгоценный племянничек от приказа дяди. Позже остер наведался в госпиталь, проверяя, получили ли старики свою пхалту и уход. Он бы с удовольствием всыпал в кашу этим беззубым палачам мышьяк, но сделка есть сделка. Сколписы на дороге не валяются. Ученый шнырял по дворцу, точно мышь, ухитряясь никого не раздражать, и всегда оказывался полезен. Вот и сейчас Данет убил бы часы, сравнивая приметы «бабочки», поселившейся в абильском храме, с известными ему признаками увечий и болезней, а у лекаря ответ нашелся с ходу.

– Мне не по душе это твое «щадящая кастрация». Абил успел обзавестись кадыком, значит, его искалечили уже взрослым. Жестоко.

Сколпис упрятал пузырьки с сонным зельем в расшитый жемчугом мешочек, сунул снадобье Данету на колени и удовлетворенно хихикнул.

– У тебя отличные суждения, господин, когда ты не вязнешь в жреческих предрассудках. Но твое образование сходно с туникой нищего – дыры у ворота и у подола. Что может означать кастрация в зрелом возрасте? Внезапную перемену участи, опалу… преступление? В Риер-Де столь сурово наказывают охотившихся в императорских угодьях, а еще насильников честных девушек.

Исключено. Джайма оказывал «бабочке» великий почет, с чего бы купцу трепетать пред вором иль другим проходимцем? Данет убрал мешочек в кошель на поясе, вытащив оттуда десять риров. Судя по потертому одеянию, дворцовые щедроты Сколпису впрок не шли.

– Покопайся-ка в сводах абильских законников, любезный. И купи себе новый плащ. Найдешь примеры подвергшихся кастрации, и я отсыплю тебе полсотни кругляшей с профилем божественного доминатора.

****

Старшие принцепессы разительно отличались одна от другой. Болтливая, слегка туповатая Миллисента и молчунья Армида не особо ладили, и находиться рядом с новоиспеченными матронами было сущим наказанием. Всякая женщина кичится замужеством до первой беременности – поговорка не лгала. Обеим девицам подыскали мужей одновременно, и выбор делал честь изворотливости их подлинного папаши. Больших ничтожеств, чем наследник принцепса Лориа-Динора и богач-сиротка Гай Обол, в империи не водилось. Зятья не помешают Юнию вертеть дочерьми и их состояниями как угодно, а для пользы имперец еще до брака подложил Армиду под своего любимчика Виниция. Девица попыталась взбрыкнуть – к удивлению остера, ей нравился веснушчатый болезненный жених, – но с Юнием такие штучки не проходили. Виниций, впрочем, с разбегу воспылал страстью к пепельноволосой умнице и пялился ей в рот, беспрекословно подчиняясь. Однако ж постигнутые тайны близости лишь добавили Армиде злонравия. На месте Миллисенты Данет бы остерегся вот уже более получаса мучить лютню, терзая слух всех, кто находился в утренних комнатах.

Принципесса самозабвенно тренькала простенькую мелодию, напевая себе под нос и закатывая глаза. На лице Армиды с каждым аккордом все резче проступало сходство с отцом, а рабыни старались слиться с драпировками. Данету музицирование мешало несказанно, хотелось удрать подальше, чтобы еще раз прикинуть всю «цепочку» договора с Джаймой и погадать о «бабочке». Или с толком закончить трактат на абильском, заданный Туштоном. Но распорядок дня во дворце отличался жесткостью доспехов копьеносца: семейство и приближенные императора всегда должны находиться поблизости от священной особы. Даже если последняя судомойка знает, что император протрет зенки не раньше вечерней стражи. Сиди с вздорными девчонками и болваном Патрисом, изображай величайшее счастье, всякий миг закладывая башку. Наслаждался кошачьим визгом Миллисенты один Патрис, томно прикрывал веки, покачиваясь в такт. Щенок пытается льстить… духи песка, он сам был таким, даже хуже. Патрис чрезмерно молод – всего-то пятнадцать! – очарован свалившимся успехом, но не напуган, не одурманен. В начале своего рабства при дворе Данет болтался, точно дерьмо в сточной канаве, цеплялся за Юния, лебезя с восторгом, с упоением… кончил после порки, куда еще… целовал избившую руку, прыгал на задних лапках, благодаря за всякий день без боли. За день жизни. Истинная правда, и нечего подменять воспоминания. Имперское сучье превратило его в вонючий студень, все они, все!.. И начал Корин. Лебезить и прыгать приходится и сейчас, но в Архии он был старше Патриса – и поверил Везунчику. В Риер-Де его привезли уже в том возрасте, когда мужчине рукой подать до тоги, и он поверил Домециану. Вот за это выцарапать бы себе мозг и сердце, чтобы никогда… «Я люблю тебя!» А уж как я умею любить, гнусное зверье, вы узнаете.

Стилос вильнул по пергаменту, оставляя омерзительное пятно. Пропал урок. Зато Армиде словно дали пинка, даже странно, как чья-то ненависть заражает прочих. Принцепесса скинула кисейное вышивание на мозаичный пол, выпрямилась в кресле, одарив сестру взглядом тигрицы. Миллисента не соизволила понять, а Армиде большего для ссоры и не требовалось. Хорошо б везунчикова жена в точности повторяла свою царственную тезку! 

– Милли, ты не могла бы убраться со своей лютней в другую залу? У меня уши болят от этих завываний!

От гнева юная матрона стремительно старилась. Нравом Армида, скорее, пошла в мать – императрица не признавала сдержанности. Рабыни затряслись так, что занавеси заколыхались, точно от шквала. Патрис захлопал светлыми глазенками, а Данет прикрылся испорченным трактатом. Почему он должен торчать здесь, вдыхая ароматы женских притираний, слушая всякий вздор, когда на конюшнях полно отменных лошадей, так и манит прокатиться? Зачем ему вольная, к которой Кладий приложил печать со Львами, если он прикован, как каторжник к галерной скамье? Железное правило Домециана: императора нельзя оставлять без присмотра, последствия будут ужасны. Раз или два в году Кладий просыпался до обеда, проклятье!

– В тебе говорит зависть, милая Ида. Мой супруг не устает твердить, что я исполняю «Песню весны» куда мелодичней знаменитой Руаллы с Нового моста. 

Ну и зря. Армида – любимица и отца, и матери, да и Кладия, пожалуй. Она запросто свернет Миллисенте шею; убивать детей Мартиасам не привыкать. Армида улыбнулась вкрадчиво, сложила ладони на коленях. Само смирение.

– Если ты гордишься тем, что поешь красивей презренной дикарки, вой дальше! Наверное, твой супруг близко знаком с этой Руаллой…

– А мне нравится, божественная, прости…

Песчаные владыки, кто тянет Патриса за язык? Настолько стремится угодить, что совсем разум потерял. Армида развернулась к мальчишке – так воин в бою выбирает более слабого врага, чтобы после растоптать прочих.

– Ты кто такой? Вообразил, будто отец вспомнит о тебе к ночи? Твои кишки уже растащат псы!

Псы, не псы, но порку Армида могла устроить. Данет поспешил вмешаться, ибо пока зелья Сколписа не излечат его полностью, к Кладию лучше не прикасаться. А выпоротый Патрис – дурная замена.

– Божественная, – он встал и поклонился низко, – невежественный юнец всего лишь желал выразить безмерное восхищение тобой и твоей божественной сестрой. Да благословят вас Инсаар и Мать-Натура!

Армида не удостоила его ответом, отвернулась медленно. Кивком приказала рабыне поднять вышивание. Прикинуть, что бы значило молчание, Данет не успел. Ближайшая к двери рабыня метнулась за занавески, хлопнув створкой. Вернулась тут же, шепнула что-то Армиде – даже эти девки соображают, кому стоит выражать почет. Ясно, с таким трепетом встречают только Домециана.

Юний вошел в распахнутые двери – обе створки, как для императора! Дорожная короткая туника, кожаный легкий нагрудник, накидка на тускло-золотых прядях. Собрался в Иварию, так чего не уберется? Верхняя губа побелела и подрагивает, ну прямо как у дочки.

– Вон. Все пошли вон. Кроме тебя, рыжая сволочь.

Данет восхитился сквозь липкий испуг. Когда-нибудь он станет гонять царственных деточек, а они не посмеют возразить ему. Торопятся исчезнуть, шурша вышитыми подолами. В этих стенах каждый дерется в одиночку, будь ты раб или принцепесса.

Юний отпихнул ногой низкий столик, жалобно взвизгнула упавшая лютня.

– Ты впрямь решил, что слепишь дельце за моей спиной? Сучонок!

Свинцовая затрещина швырнула на лежанку. Предвидя попытку защититься, Юний вывернул ему кисть и врезал еще. Следующий удар будет кулаком. Извернувшисьужом, Данет соскользнул на пол, обнял высокие сапоги. Вцепился – не оторвешь. Если мразь изуродует его, у Кладия надолго не задержишься! А он не уйдет, пусть лучше удавят здесь, имперцы должны ответить… бить по плечам и спине не так весело, правда?

– В чем моя вина?! Пощади!

Домециан тянул за волосы, силясь оттащить от себя. Слизывая кровь с рассеченной губы, беззвучно всхлипывая, Данет втискивался в голые колени. И сдался, только когда имперец, изловчившись, саданул его в живот.

– Меня оболгали! Господин мой, нет слуги более преданного!

– Заткнись, ублюдок! Помесь дерьма с навозом… чего тебе не хватает, а? Срать скоро золотом начнешь!

Ругань подкреплялась пощечинами. Ну, проболтайся же ты, гадина, кто донес! Юний прижал его к полу, навалился. Данет зажмурился. Нельзя смотреть Домециану в глаза, иначе затянет. Безумный вихрь – сродни тому, что несет мертвецов в чертоги Дома теней. Имперец распластывает под собой, рвет одежду, вдавливает раскаленную дубину меж бедер.

– Раздвинь ноги, подстилка! Только на это годишься.

Покориться – и боль уйдет. Она притупилась быстро, оставив слепящее унижение. Закончив, Юний скатился с него, поднялся с рычанием неутоленной ярости. Буркнул кому-то у дверей: «Позови прибрать». К вечеру слух облетит весь дворец… не о том думаешь, дурак. Донести мог императорский закупщик Тит Руфин, но тот сам трясся от ужаса, что Домециан прознает об утаенных деньгах. Выследили, и если добрались до Джаймы…

– И кому ты собирался продать право провоза через границу абильских товаров? Соврешь, отведаешь кнута и ласк подвальной стражи.

Юний слегка поддел его носком сапога, а Данет едва не рассмеялся. Все же сболтнул, сытый боров! Не выведал Домециан про факторию, и государственных закупщиков четверо… от трусливого скота Руфина следует избавиться, найти другого. Благо, Кладий-то останется в Львином дворце, долгими ночами о чем не поворкуешь?.. «Доминатор, твой закупщик обманывает тебя, обкрадывает казну, преклони слух к доказательствам».

– Я не успел ни с кем договориться, господин… почему мне нельзя? – распахнуть глаза, заморгать непонимающе. Он милый, глупый мальчик, под стать Патрису. Наверняка рожа в синяках, придется замазывать, чтоб император не приметил. И сесть он завтра не сможет. Пустое – такова цена свободы и силы; он ее заплатит, выложит до асса, и настанет их черед платить. Время, когда избитый щенок скулил и глотал нар от отчаянья, прошло.

– Потому что здесь я беру себе, что пожелаю. А ты всего-навсего сладкая попка, не слишком уже тугая!

Если не видишь склонившегося над собой злого духа, то не примешь его слова за истину, несмываемое клеймо. Милый мальчик станет смотреть на перевернутый стол и похотливо облизывать распухшие губы.

– Попробуй дернуться до моего приезда, раскаешься!

Стукнула дверь. Рабыня выскользнула из-за драпировки, принялась убирать. Повздыхала сокрушенно над разбитой хрустальной вазой – варенье пролилось, придется долго отмывать. Так вот куда Юний совал пальцы… смотри на вишневые пятна, запоминай причудливый узор, представляй себе «бабочку», Джайму, храм в фактории и тамошние самоцветы. Чтобы купить в портах Теплого моря, скажем, триста фальдов красивых камушков, годящихся для отделки, потребуются тысячи риров. Но в столице самоцветы рвут с мясом за стоимость куда большую… деньги он отыщет, надо лишь связать все нити воедино. Помыться перед тем, как проснется Кладий, и… ну да, теперь он глотает нар просто для удовольствия. Пара кубиков не помешает. 

****

Повелитель Всеобщей Меры отбывал ко сну уже третий час. Умаявшиеся на приеме рабы бесстыже дрыхли в галереях. Привалившись натруженными спинами к стенам и ларям, сопели и кашляли в своих рабских кошмарах. Иногда какой-нибудь ревностный преторианец толкал невольника, поднимая на ноги, но едва воин отходил, как храп раздавался вновь. Чадило пламя в серебряных и золотых чашах, и сквозь занавеси мутно-желтыми всполохами пробивалась заря. Принцепс Лориа-Динор, чье кресло стояло рядом с императорским, давно взывал к Данету, и отпущенник отлично понимал немую просьбу. Ну, благородная скотина, наши цели расходятся. Твоя подагра умоляет об отдыхе, но конец приема означает, что пьяная тушка Кладия ляжет на меня одного – с не менее пьяным Патрисом на подхвате.

Кладий так и норовил сползти с седалища, непристойно задирал тунику, редкие прилизанные маслом волосенки не скрывали раскрасневшуюся лысину.

– Не ум-мееете танцевааать, сучьи дети!

Гибкие, перевитые сильными мускулами под гладкой кожей, танцоры испуганно смешались, застыли в круге придворных. Какой-то сенатор, воспользовавшись заминкой, потянул за руку ближайшего к нему юного плясуна. Тот зарделся, покорно подставил губы для поцелуя. Не забудь слупить с сенатора плату за услуги, красавчик.

– Вооот вы сейчааассс увидите! – кажется, император вознамерился преподать танцорам урок. Помешать Кладию опозориться окончательно с места Данета удобней всего – придержать за плечи, уговорить ласково. Не зря ж остер устроился точно за высочайшим креслом. Но кто он такой, чтобы спорить с божественной волей? А Патрис подзуживает, верещит с пола, тащит Кладия за подол. Сопляк ублажает болванчика слишком уж долго и успешно, пора обрезать крылышки.

Патрис помог Кладию встать, и оба затоптались, закружились под одобрительные выкрики льстецов, взбрыкивая задом и скалясь. Теперь на Данета уставился не только принцепс, но и префект претория, и государственный казначей, и еще кто-то потрезвее. Тщатся сохранить ошметки величия! Вот она, моя судьба, корячится в золотых огнях, и иной я не желаю. Явись мне неведомый бог времени, предложи повернуть свое колесо вспять, я откажусь. Сквозь опущенные ресницы тронный зал видится страной чарующих снов, где власть и деньги падают с расписанного Львами потолка – просто протяни ладонь. Разорви любого, кто посмеет мешать…

– Господин Данет, он пришел. Нам пора, – десятник Тимий подобрался так незаметно, что остер едва не шарахнулся от алого плаща преторианца. Кивнул осторожно. Тимий будет ждать его в извилистом ходе, что ведет к скрытым под землей развалинам древней цитадели Торквиниана. Легко выбраться из хмельной толпы, рукоплещущей пляске императора-шута, никто не окликнул в спину. В галерее Данет наткнулся на сплетенную в объятиях парочку и поспешил отвернуться. Принцепесса Армида милуется по углам с собственным законным супругом, ну-ну. Гаю Виницию, месящему грязь в провинции Иср-Баста, было б полезно узреть, с кем ему изменяет любовница.

Тимий караулил его за дверцей тайного хода и тут же высоко поднял факел, освещая дорогу. Стертые минувшими веками лики в каменных проемах сопровождали спуск. Львиный дворец строили поверх разрушенной крепости, и даже архитекторы не знали, что скрывают руины – святилища иль казармы. Иногда в толще стен находили человеческие кости, а там, где заканчивался ход, на влажной земле, близ пристаней, поутру обнаруживали весьма свежих покойников. Спускаясь по узким, крутым ступеням, Тимий передергивал литыми плечами. Не по себе десятнику, и явно не от близости умершей славы предков. Нищему аристократу с пятью завитками на запястье требуется кормить семью, одаривать греющих ложе и не стыдиться перед богатыми собутыльниками. В претории полно сенаторских сынков, прячущихся от войны, Тимию же приходится считать гроши. Но страх перебил жадность: десятник отказался встречаться с наемником в одиночку.

Убийца ждал их у широченной каменной тумбы, стерегущей пристань еще с правления Торквиниана. Невысокий, жилистый, ловкий варвар смирно сидел на корточках, пряча ношу в траве. С близкой реки тянуло прохладой, в верховьях Тая, в сердце Риер-Де, всегда свежее, чем в Нижнем и Среднем городе. Впрочем, в кварталах бедноты Данет пока не бывал, он вообще ничего не видел, кроме купален Санции и двух дворцов. Скоро все изменится, ну, или Юний растерзает его. С каждой ночью в дворцовой удавке страх отступал все дальше, остера даже не знобило, хоть он и выскочил из залы без плаща.

Тимий махнул варвару, зашептал громко:

– Показывай товар, не тяни!

Бритая, дышащая чесноком рожа придвинулась вплотную. В сером тумане рассвета движения убийцы казались незаметными, плавными, точно под водой. Варвар растянул веревки бездонного мешка, Данет ухватился за край дерюги. И с наслаждением взглянул еще раз. М-да, не скажешь, что закупщика Тита Руфина прикончили ударом кинжала в грудь уличные грабители и забрали с собой трофей. Судя по содержимому мешка, голову предателя какие-то безумцы перепутали с кожаным мячом.

– Отлично. Осталось последнее. Ты справишься?

Данет не знал имени наемника, приказы тот выполнял без лишних слов и уточнений. И сейчас варвар бездумно сплюнул на землю.

– Справлюсь. Но плату вперед.

– Голова должна оказаться прямо под дверями императорского закупщика Латула. И уложи ее так… пусть сука поймет, откуда ему принесли украшение, и пусть заречется болтать и жаловаться. Предупреждение касается и тебя, любезный.

Убийца скривился. Не убедил, да? Данет качнулся на носках и позволил варвару прочесть на своем лице историю императорского любовника. Архийский рынок рабов; торчащую из глазницы колодника длинную иглу; яму с бешеными псами, похотливое сопение Кладия под мольбы мальчиков о пощаде, Домециана с плеткой в руке. И ярость.

– Любезный, если из-за тебя мне придется менять решения, ты дорого заплатишь. Дороже, чем закупщик. Он-то быстро сдох.

Варвар, согнувшись, дернулся прочь. С маской нельзя расставаться и на миг, ибо после она не налезет. Милый мальчик вернется к повелителю, и колесо завертится вновь. Что-то мокрое, шершавое коснулось ладони. Убийца поцеловал ему руку, оцарапав кожу щетиной. Кажется, последним руки ему целовал Везунчик. Ну, если не считать привычной угодливости рабов… В переулке между отцовским домом и забором купца Мемнона. Крепко обхватил запястье, застегнул тяжелый браслет и поднес к губам раскрытую ладонь. Почему он все это помнит? В месяце солнца Донателл Корин получит свой второй триумф за сожженные бринийские деревни, забитое в колодки мужичье варварских дружин. Верховный стратег Друз вытряс из императора милость, Юний не прекословил из желания сохранять мир с военными. Туест дост, стоит ли править империей, чтобы дрожать перед кучкой высокородных грабителей? Почему Домециан не удавит Друза, а заодно и его дружков? Данет помог бы без колебаний.

Обратный путь был короче. Данет перепрыгивал через ступени, торопясь вернуться, стараясь не расплескать упоение ужасом убийцы. Истинное наслаждение, когда тебя настолько боятся. Иного выбора нет. Едва ль Домециан с легкой душой вырезал тех командиров преторианцев, что возвели Кладия на трон. Их семьи могли отплатить, но обделались и поклонились новому хозяину.

Император плакал на полу. Морщил нос, тер кислое личико, расквашивая сопли. Рядом тоненько похрапывал Патрис. Придворные перешептывались, опасаясь подойти. Нередко божественный в подпитии отдавал уж больно дикие приказы.

– Данет, счастье мое… они меня ненавидят, предают! Хотят убить, я знаю! Где ты был?!

– Уже вернулся, повелитель. Пусть ненавидят. Я тебя люблю. 

****

Юний разнеженно потянулся, на плечах вздулись мускулы. Ни болезни тварь не берут, ни возраст, ни вечные разъезды… приехал – и тут же закрутил вокруг себя водоворот дел и просителей, а когда за окнами запели ранние птицы, ввалился к Данету. Другого остер не ждал, и, случись иначе, пошел бы сам.

– Куда делся милашка Патрис? Ааа… устал-то как, чтоб злые духи разодрали смотрителей дорог…

Не угадаешь, сколько ему уже выложили про исчезновение Патриса. Тимий вроде бы держал язык за зубами, за преторианцем числятся провинности и посерьезней. Данет перевернулся на живот, устраиваясь так, чтобы Юнию, при желании, удобно было обнять. Тело ныло в истоме, тягуче сводило бедра. В пустоте мыслей таяли последние раскаты животной радости. Для Юния он – сладкая дырка, но имперец для него – крепкая плоть, все довольны. Не верилось, что лишь полгода назад некий остерийский сопляк блевал в нужнике, заново осознавая свою растоптанность. Домециан обращался с ним, как с процедом – лупцевал под дурное настроение и брал, когда вздумается. Чтобы выжить, требуется пища, уму и телу одинаково. А с Кладием грозит голодная смерть.

– Представь, господин, Патрис оказался вором. Неблагодарный мальчишка… ты столько с ним возился. Нагрудный знак доминатора, помнишь, тот, где Лев выложен топазами и рубинами?..

– Неужто Патрис свистнул? Дитя прелюбодеяния всегда и дитя пьяного ужина, умишка ни на асс.

– Ты прав, господин. Император горевал о пропаже два дня, а глупец отмалчивался. Наверное, хотел продать при возможности. Драгоценность вернули преторианцы. Десятник доложил, будто пряжка его пояса закатилась в щель между плитами, он полез доставать и открыл тайник. Отыскались еще и парные браслеты с мелкими алмазами.

Удачная находка: обвинить Патриса в краже вещиц ценных, но не уникальных. Тимий сгоряча предложил сунуть в тайник «Славу Риер-Де» – огромный, во всю грудь медальон, которому насчитывалось лет пятьсот. В летописях указывалось, что алмазы величиной с голубиное яйцо победителям-ривам преподнес исчезнувший ныне народ как выкуп за свободу. Алмазы вставили в творение лучших ювелиров  – медальон невиданной красоты, а дарителей уничтожили. Кладий мог поверить в несусветную дурь полукровки Патриса, но Юний – никогда. Хотя Домециан и подвержен суеверию, наделяющему ублюдков врожденным безумием и склонностью к преступлениям, он не притащил бы в постель доминатора настолько тупого человека.

– Должно, бездельник дулся в кости с приятелями, вот и закатилось в щель… Кло очень бесился?

Данет позволил себе смешок. Не презрительный, сочувственный. О, он даже защищал Патриса напоказ пред императором и «разъяренным» Тимием. Конечно же, заступничество не спасло юнца от порки и изгнания, а наказание более суровое в намерения Данета не входило. Не чудовище же он, в самом деле. Жестокость полезна лишь при крайней необходимости, в прочих случаях следует выставлять себя сострадательным и участливым. Юний зевнул раскатисто и все же обнял Данета поперек намеренно подставленной талии. Зеркальное серебро над ложем отразило два смутных силуэта, обнаженных, почти прекрасных.

– На твоем месте я б сам прикончил эту пархатую свинью.

Полупризнание объединяло их. Запретное откровение, спрятанное так глубоко и надежно, что не вырвется ни под пыткой, ни в бреду, ни в хмельном угаре. Молодой остер и рив, разменявший пятый десяток, одинаково не желали своего повелителя на ложе. С изгнанием полукровки Данету вновь придется ублажать императора, такова цена… искать себе более резвую замену Юния заставила необходимость, ибо тело Кладия убивало в нем крохи вожделения. Данет благоразумно оставил без ответа опрометчивые слова. Придвинулся ближе, сминая покрывала, потерся подбородком о плечо, отмеченное широким, почти незаметным шрамом. Точно, когда-то Юнию пришлось тащить нечто неподъемное, и ремни врезались в кожу.

Откликаться на откровения имперца было опасно, это остер уразумел еще в ночь убийства маленького Луциана Мартиаса. Юний велел зарезать ребенка, быть может, собственного сына, ради чего?.. Данет далеко не все понял из скупых признаний, вырванных болью. Юний говорил не с ничтожным рабом, вовсе нет, просто Данет оказался единственным существом, перед кем не страшно вывернуть себя, ведь наутро безгласного слушателя не составит труда устранить. Много позже, уже вынырнув из рабского бездумья, Данет перебирал в памяти каждый звук и жест той ночи, но истина плутала в закоулках души врага. Принцепс Росций пытался свергнуть всесильного отпущенника; дабы отвести от себя беду, Юний представил заговор как покушение на императора. Но страх Кладия перед переворотом не знал удержу. Стоило в гнилой рассудок запасть идее, будто Росций готовился посадить на трон Луциана, и ребенка списали со счетов, точно непроданный товар. «Кло сам ребенок… кто его защитит? Сучья жизнь!»

Ничего, я разгадаю твои загадки, грязная мразь, и вот тогда ты повертишься. Жаль портить ненавистью часы отдыха, но она всегда рядом, вроде костылей калеки… паршивое сравнение! Он не калека и на вершине власти не станет слюнявиться из-за спесивых трутней, они лишь получают заслуженное.

Едва касаясь, Юний погладил ему лопатки, надавив сильнее, пересчитал пальцами позвонки, и ладонь улеглась в ложбинке меж ягодиц. Воистину, чувство сродни насыщению, меняющему страх и усталость на жажду драки. Данет вжался пахом в покрывала, впитывая жар, что становился волей. Прежде ему часто делалось плохо от одного присутствия Юния. Верно, чем охотней ты гнешься, тем успешней тебя… поедают? Раньше Домециан жрал его, как сочный окорок, а сейчас они рвут друг у друга куски. Жрецы Быстроразящих сочли б такое толкование телесного соития сущим богохульством.

– Злишься еще? Ну-ка посмотри на меня, – надо же, Домециан помнит об их встрече пред отъездом в Иварию. Данет приказал себе не бояться, повторяя, как заклинание, что предупрежденный кровавым подношением на своем крыльце закупщик Гней Латул скорее накинет петлю на шею, чем побежит доносить.

– Данет, чего ты хочешь? – в карих равнодушных глазах было что-то. Так над очагом сквозь темень заслонки прорывается пламя. Тревожный признак. Закатывая ему взбучку, Юний никогда не беспокоился о последствиях. Считал, что выпоротый мальчишка усвоил науку и поджал хвост. А это «хочешь» смахивает… на извинение? Домециану важно, чтобы за императором надежно приглядывали, потому и задабривает.

– Господин мой, я всем доволен. Ты вернулся, повелитель наш здоров, мне нечего более желать, – дабы звучало убедительней, Данет приподнялся на локтях, подаваясь навстречу ласкающей руке. И тут же застонал от чувствительного щипка. Ну, он мог бы попросить еще раз натянуть его, но Юний уже вымотался.

– Нет. Чего ты хочешь? И не болтай чепухи. Новые комнаты? Или… ты вроде свел дружбу с пронырой Кастом. В следующую декаду он устраивает прием в папашином загородном хлеву. Откуда только деньги взял?.. Тебе полезно будет съездить. Эту семейку лучше держать на виду.

– А…

– Я останусь с Кладием, ты развлекайся.

Песчаные владыки, спасибо! Комнаты ему без надобности. В начале нового мальчика для императорских удовольствий запихали в конуру, где пылились узкая лавка, прикрытая льняными покрывалами, и крошечный стол с медной посудой. Приставили одного раба – благословите Инсаар провинцию Перуния! – без добросовестной помощи Данет бы мигом загнулся. Юний пичкал его наром, к ночи приказывал наряжаться и вталкивал в опочивальню Кладия. В комнатенку Данет возвращался почти в обмороке и лежал до вечера ничком, борясь с тошнотой и слабостью, а раб смачивал ему виски и заставлял глотать снадобья, смягчающие отравление. Ему было плевать на голые беленые стены, на свой статус – ниже самого низшего. Тем паче что Юний водил его в собственные роскошные покои очень часто. Вместе с вольной Данет получил комнаты не хуже, поблизости от тех, где обитал носящий венец. Их убранство презирало дерево, повсюду – золото и серебро, искусные фрески на высоких потолках, изумительно выделанные ткани… Данет ненавидел сие жилище куда яростней прежнего. И искал удобную возможность выпросить у Кладия дом. Пусть самый скромный, но свой, куда никто не ворвется без предупреждения, где можно закрыть за собой двери и забыть о дворцах – до следующей вечерней стражи. К Юнию опасно обращаться, тот откажет и напоет Кладию.

Сейчас следует изобразить потрясенную благодарность. Восторг изображать не требовалось. Юний сменит его рядом с императором, даст глотнуть воздуха, а Вителлий остеру нравился. И, что важнее всего, удастся встретиться с Джаймой без забот, позвать абила на прием к проныре – ко входу для прислуги. Сыщется же в имении Кастов укромный уголок, наверняка хлевом там и не пахнет. «Проныра» и «наследник великого Гая» – простонародье всегда метко подбирает прозвища. Над Вителлием частенько потешались, но кличка выдавала приязнь и любопытство, а Иллария люди сторонились. Наследников чего-то великого в Риер-Де как навоза в коровнике, аристократ чересчур высокомерен, чтобы собрать сторонников.

Юний улыбался со снисходительностью взрослого к причудам младенца. Якобы не сдержав чувств, Данет извернулся на ложе и прижался губами там, где размеренно билось сердце имперца. Поймал такт, осторожно высунул язык и лизнул соленую от пота кожу. Иногда Юний вдруг делал или говорил нечто… ловушка, укорачивающая привязь. Наивный юнец долго бегал кругами.

Домециан небольно прихватил его за пряди на затылке, вынудив поднять голову.

– Дошло? Не перечь мне, рыжая ты заноза, и все получишь… ааа, как же спать охота. Погаси лампионы и не мешайся. 

****

Яркая синева плескалась у самых сандалий, солнце гладило лодыжки. Данет украдкой подтянул тунику выше, оперся на заведенные за спину руки и скривился от усилий подавить неуместный порыв. Петь, орать, скакать, как ополоумевший жеребенок… прыгнуть с невысокого берега в воду, стащить туда же и ковыряющего соломинкой в зубах Вителлия, затеять возню. Загорать, начхав на мнение менторов о подобающей придворному белизне кожи. Да, сбросить опостылевшие тряпки, растянуться на траве, раскинуть руки и голосить… ну, хоть боевую везунчиковых легионов, благо, незамысловатые куплеты горланили на всех перекрестках. Данет запомнил, пока лектиарии двигались в бурлящей толпе.Нельзя.

Камил Вестариан, оба сынка Лориа-Динора, многочисленные братья и кузены хозяина, их дружки и прихлебатели отдыхают в поместье Каста, а Данет Ристан здесь… ждет Джайму и прощупывает развеселую компанию. Подлинную суть милости Юния остер постиг, лишь оказавшись на вилле, не походившей, конечно, на хлев, но весьма небогатой. По пятам его догнала новость из столицы: император разрешил Донателлу Корину триумф раньше, чем просила партия военных, и город встал на дыбы. По улицам предместий носились торговцы и приказчики, с полей гнали стада тучных баранов и табуны лошадей, в птичниках под ножами истошно кричали куры. Домециан и не ведал ценность своего мимолетного благодеяния: цвет молодости Риер-Де отправлялся лицезреть триумф, а Данет с хозяином, некстати подхватившим лихорадку, оставались на вилле. Удить рыбу, гулять по лугам и пить до рассвета. Он не увидит Феликса. Не будет стоять за креслом Кладия, когда триумфатор спешится у ступеней дворца, приветствуя повелителя. Не подаст императору венок, дабы тот увенчал им черные вихры. Даже не радость… лучшее, что случилось с ним за год.      

– Убрались они уже? – Вителлий выплюнул соломинку, оглянулся на скопище белых низких строений, по самые крыши утонувших в густой зелени. Гости давно распрощались, но мешкали, как то свойственно бездельникам. Если б Данет так копался, собираясь на этот деревенский прием, Кладий непременно б егоне пустил. С вечера император ныл и грозил карами, но Юний парой невнятных намеков убедил повелителя в необходимости пригляда за Кастами.

– Твои родичи и друзья, благородный. Отчего ты стремишься от них избавиться?

Проныра наморщил нос, фыркнул. Гримаса его не портила. Данет достаточно разбирался в канонах искусства, чтобы уверенно отнести приятеля к совершенному образцу человека. Ну, точнее рива. Тело аристократа оставалось сильным и гибким, хотя от пирушки тот переходил в веселый дом, а оттуда в наблюдательскую ложу Сената. Добавить сюда правильные черты и ясность глаз – и рисуй героя эпохи Лорков, очередного остолопа, размахивающего гладием на пользу империи. И все равно Вителлий скорее притягивал. Хотелось длить разговор, толкнуть аристократа в плечо, ощутив упругость прикосновения. Вывести его из равновесия, чтобы насытиться эмоциями. Трогать, тормошить и успокаивать… насытиться? С чем же еще сравнить непостижимое чувство, коим сменялась вечно голодная пустота внутри?

– Брось, Ристан. Разве ты не замечаешь, насколько они тупы и примитивны? Или прикидываешься? Мои родичи и приятели похожи на обитателей зверинца. Кинешь им кусок – прыгают на задних лапках. Поднимешь кнут – несутся в нору и гадят там, –  Каст нагнулся, развязал ремешки сандалий и сделал то, на что не решился Данет. Взбаламутил босыми пятками прибрежный ил, и волна окатила ноги обоим. – Мать-Натура надоумила позвать тебя в гости. Я считал, ты откажешь. Раскрашенная неженка, запертая в опочивальне, точно жены царя Хат-Шет. Киснешь со стариками!

Вместо злости пришло удивление. Подстилка забыл, как говорят меж собой сверстники, когда они равны. Или вообще не знал, в гимнасии сына Аристида Ристана избегали. Ничто не роднило внука великого Гая и появившегося на свет в купеческой лавке отпущенника, но Вителлий не подчеркивал разницу, он ее устранял. Грубоватая простота выдавала жгучий интерес – к императорским милостям. Иначе зачем бы Касту себя настолько ронять?

– У тебя обычно такой вид, словно в зад запихали копье и велят при этом улыбаться. Не сразу и разглядишь, что природа не обделила тебя умом. Оставь жеманство, понял? Давай начистоту.

Вителлий изобразил болезнь, чтобы остаться с ним наедине, даже на триумф не поехал. Юний полагал проныру полезным в единственном деле – кусать облагодетельствованного наследством Иллария. Неудовлетворенное честолюбие стоит дороже и метит выше, но имперец не принимал этого в расчет.

– И в чем же ты стремишься к откровенности, благородный? Сидя на заднице возле тухлого болотца наследство не вернешь. И дяде-императору не угодишь.

Положим, назвать верховья Тая болотцем – чересчур смело, но пусть аристократ попробует на вкус свое варево.

– Да! Я сижу на заднице… а что прикажешь предпринять? Если б мне дали консульство или позволили войти в Сенат, но дядюшка и не чешется! Ему известно, что я пытался! Сука-кузен слишком живуч, а теперь консул Максим вцепился в него, как в военный трофей! И защищает, не подступишься.

Данет поерзал на колючей траве. Непривычно. И речной простор, и манера разговора. Вителлий распахивает душу, но отнюдь не полностью. Проглотит ли наживку?

– Консульство Бринии пока не занято. Император не приветствует возвышение фракции военных, и без того все зависят от стратегов. Быть может, Везунчику и не достанется бляха, – брошено с должной ленцой; переваривай, проныра. Вителлий развернулся к нему. На холеной морде недоверие и предвкушение… запрыгаешь, точно твои дружки за подачкой!

– И дальше что? Ты чужак, Ристан, тебе позволительно не ведать наших обычаев. Триумфатор имеет священное право требовать провинцию по своему выбору. Конечно, Феликс ухватится за Бринию!  

– Ваши древние обычаи гласят также, что триумфатор на день торжества становится выше повелителя Меры. Напомнить, откуда взялась сия традиция? Или без примеров поверишь, что Корин не отнимет у доминатора печать и не примется шлепать указы? 

Вителлий поджал губы и стал до омерзения похож на кузена. Впрочем, проныра быстро понял нелепость обиды на собственное невежество.

– Только не надо цитировать ветхие таблицы! Вам, остерам, положена ученость.

Лукавство плескалось в синеве, подобно лучам солнца в прозрачной водной глади. Остерам положено учиться, лонгам и келлитам – валить лес, бринийцам – добывать янтарь, перам – растить злаки,  чтобы ривы всего этого не делали. Львиный народ умеет лишь властвовать и воевать. Вот пусть внучок великого Гая и повоюет за расположение отпущенника. Юний долго втолковывал Кладию, что фракция военных отнюдь не настаивает на консульстве для Везунчика. Напротив, просит отправить стратега в Сфелу на помощь дряхлому претору. Без должности и объявленных привилегий, но со всей возможной властью. А что, Корин отменно пограбил бринийцев, зачем ему бляха и плаха – в случае нового бунта? Куда спокойней убраться за три тысячи риеров, спрятаться за спиной старика и грабить «тигров».

– Еще древние законы ривов гласят, будто Сенат избирает императоров… благородный, у тебя отличный дом. И угодья богаты.

Вителлий передернул плечами. Сообразил, что большего покуда не выжмет. Два-три месяца можно подержать Каста на крючке, заманивая вожделенной бляхой. Потом консула все же назначат… проныра именно для того и обхаживает императорского любовника, интересы лишенного наследства – ничто и для партии военных, и для аристократии. Как и Джайма, Вителлий ищет пути к влиянию. Скоро Данет Ристан сам будет раздавать посты и награды, а абил и рив ему помогут.

– Угодья не мои, – Вителлий сразу помрачнел, – берег реки и луга принадлежат казне. И ты восторгаешься моим домом лишь потому, что не гостил на виллах разлюбезного кузена. У него их семнадцать. Давай окунемся, а? Голова разболелась. 

– Ученому остеру не преподали искусство пловца. Прости, благородный.

– Я тебя научу! Не бойся, приставать не стану. Раздевайся!

Они встретились глазами и заржали, точно удравшие от менторов озорники. Данет представил, как теплые волны обнимут тело, подхватят, даря легкость и силу, и с готовностью схватился за ремешки сандалий. Кто-то резво бежал к ним от дома, размахивая руками, спотыкаясь в траве.

– Управитель. Наверняка злые духи принесли еще гостей. 

****

Джайма хитрее лисицы, изведавшей капканы и жестокость охотников. Пробираясь вслед за управителем к границе имения, Данет едва не угодил в лисью нору, а раб сказал, что от зверьков спасу нет. Развелось – не переловишь! Абил перенял их повадки, иначе не придумал бы прикинуться ювелиром, проволокшимся весь неблизкий путь от города, дабы показать «господину остеру» образцы камней. Камни послужат для отделки парадного наряда, и мастер не посмел принять столь важное решение без ведома заказчика… Юний их не поймает, не поймает!.. В Архии дети часто ходили в степь ставить ловушки, но отец не отпускал Данета. Остановиться бы, сесть в траву и понаблюдать; он же не помнит, как лиса и выглядит, в Тринолите те не водились, все больше мыши. И младшему приказчику, рабу, ценимому за умение считать, не позволили бы праздно тратить время.

Управитель довел его до спуска с холма, где ждал юный и смуглый посланец Джаймы. О, то есть посланец ювелира. Вниз бежала дорожка, выложенная старыми, рассыпающимися плитами, по ее сторонам тянулись стены разрушенного укрепления, а из щелей всюду торчали желтые цветы роталиса. Столько красок, песчаные владыки… смотреть больно! Мальчишка шагал впереди, оглядываясь на Данета, видно, сомневался, что господин одолеет спуск. Значит, он кажется придворной неженкой? А вот вам! Данет разом перемахнул пяток ступеней, задохнувшись от непонятного волнения, хлопнул смуглого по спине. В будущем доме надо устроить площадку для упражнений, нанять менторов гимнастики, а лучше – бывалых воинов. Ему двадцать один год, неужели… двигается он, как семидесятилетний старикан, разве суставы не скрипят.

У конца ступеней стояла горбатая широкая повозка, запряженная невзрачным мулом. Верно, купцы средней руки в таких и ездят. Прежде чем влезть внутрь, Данет обернулся. Белая вилла на холме, зелень лугов, запах травы и пряная пыльца роталиса. Закупщик, чья смерть стала залогом, никогда не разотрет в пальцах цветок. Зачем?.. Как ни осторожничай, Юний дознается, и игра пойдет по-настоящему. Чья еще башка слетит, точно мяч? Опасно позволять себе отдых, сопливый восторг приводит к ошибкам. Они все воры, проклятые ривы, и закупщик был вором! А Данет Ристан украдет у них чуточку свободы.

В повозке знакомо пахло мускусом. На балке притулился прикрытый замысловатой резьбой маленький лампион. В тусклом свете бородатый, огромный в своей неизменной хламиде Джайма походил на великана из сказок. По лицу абила скользили тени. Ты примешь новые условия, любезный, не зря у меня в животе натягивается жгут, цепью сковывая чужую волю.

– Стопы моего нетерпения угодить привели к горе жадности, господин. Гора долго противилась, но, отряхнув прах гордыни, согласилась с мудрыми доводами.

Другими словами, закупщик и Джайма встретились и договорились. Сделка заключена. Товары из Абилы потекут через границу, и пятая доля осядет в кошеле Данета.

– Превосходно. Но чтобы гора не родила, гхм, мелкого лисенка, нам следует побеспокоиться о будущем. Умасливание многих гор, горок и кочек в империи обойдется дорого… – в зад вшивого мула церемонии! И башку императорского отпущенника завтра могут подбросить к воротам абильской фактории. – Джайма, дай мне денег. Четыреста тысяч риров.

Купец хрюкнул – иначе б этот звук Данет не назвал. Хрюкнул и запыхтел, завозился на сидении.

– Господин, я уже советовал тебе покупать нар и тьяк в фактории. «Золотая слеза» не имеет вредных примесей…

– Я не спятил и не объелся нара, любезный. В вашей фактории тайно живет брат царя Арамея…

Парчовая хламида надвинулась на него, вздыбились тени. Крепкая ладонь легла на губы, и Джайма прогудел низко:

– Безумец! Кто подучил тебя шутить величием династий?

Данет отпихнул купца от себя. Разматывая кокон абильской храмовой «бабочки», он не сомневался, что Джайма увидит только угрозу. Хорошо еще глотку в запале не перерезал.

– Это дар моего доверия. Я сохраню тайну от повелителя и от прочих. Но скажи, Джайма, ради любопытства… как ваши лекари смеют увечить взрослых мужчин? Разве не противно сие Инсаар? Мальчик, подвергаясь кастрации, меньше отнимает у богов.

– Да, в империи царевича Аррида истыкали б кинжалами. По приказу родителей, – застарелая, глухая тоска слишком очевидна. Джайма не просто служит «бабочке», он ему сочувствует. Отлично! Данет наклонился ближе, нашарил в полутьме огрубевшую большую руку.    

– Обещаю тебе молчать. У наложника нет чести, и отец мой был трусливой мразью, так что клясться нечем. Но я всегда отдаю долги. И нуждаюсь в друзьях. 

Джайма не двигался, лишь топорщились волоски над полными яркими губами. Данет продолжил с горячностью:

– Мне безразлично, что твой царевич вынюхивает в Риер-Де. Родись я двести лет назад,  напросился бы в войско Абилы – чертить карты, переводить речи пленных иль отсасывать вашим церетам.[6] Только б кто размазал эту гниль, перетопил их в Теплом море! Гордые ривы… но империя сильна, вам ее не сокрушить, и потому я желаю построить свою… понимаешь? Соглашайся, и мой рот на замке.

– Дар твоего доверия что-то уж слишком легковесен, – Джайма, тихо заурчав, перехватил запястье остера, – четыреста тысяч… учти, господин, малейший вред тому, кто для меня ценней жизни, и ты окажешься на погребальном костре.

Данет благоразумно решил оставить при себе признание о Сколписе. Без лекаря ему б не вызнать тонкости абильских законов. Власть в могучем царстве передавалась лишь старшему сыну старшего сына, а прочих наследников-мужчин убивали, едва новый правитель надевал венец. Способ избежать междоусобных войн – не хуже всякого другого. Джайма так раболепствовал перед «бабочкой», да и не он один – Сколпис ходил в факторию, толковал с прислугой, – что сомнений не осталось. Закрыть путь к трону можно и без смертоубийства, достаточно лишить человека возможности плодить детей. Конечно, для доказательства заговора сведений не хватило б, но для беседы по душам – вполне. Джайма ему полезней другом, чем врагом.

– Ты не продешевишь, любезный. Мы удвоим твою ссуду, дай срок. У меня на примете выгодная сделка, потребуется не более трех месяцев, чтобы собрать барыш… и тогда я вновь попрошу тебя о помощи.

Где-то совсем рядом с повозкой пронзительно заверещала труба. Южная дорога в риере от виллы Каста, туест дост! Везунчиковы войска прут в город. Если выбраться наружу, услышишь мерный топот тысяч сапог, почуешь запах нагретого железа, пота легионеров, смеси вина и лука. Данет потер виски. Он не позволит себе принять встречу за предзнаменование неудачи; их так много, желающих напомнить, где подстилке место. Когда самоцветы из Иварии, купленные на абильские деньги, будут продавать в Риер-Де по тройной цене, когда выгорит дело с закупщиками, тогда и сочтемся. Джайма отчего-то вздохнул, начертал в воздухе охранный символ.

– Твоя дерзость, господин Данет, даже забавна. У нас говорят: храните Инсаар от юного царя, старой жены и эмпориата, что думает не о выгоде. Пожалуй, четыреста тысяч у меня найдется.

Раб

Краткое содержание: знатное семейство приобрело нового раба.

Личико маленькое, продолговатое, вместо рта красный вывороченный кусок мяса. Руками так и машет, будто их у неё не две, а двадцать, как у абильской богини-змеи. Смеётся визгливо, говорит громко, вертит перед гостями задом. Она гордится, что похожа на мальчишку: худая, угловатая, груди тугие, острые, голос то взлетает ввысь, то падает до распутного шёпота. Его жена идёт по садовой дорожке впереди гостей, прозрачные шелка тянутся вслед, гости улыбаются похабно, она замечает и рассыпается смешком, мельтешит отвратительно костлявыми руками. Мужчины исходят похотью, особенно смазливый юнец  Кассий, последняя столичная знаменитость.

Его жена. Почему так случилось, почему жена? Ему сказали, он поверил, что должен слушаться. Сам император сказал. «Кло, сестричка Друза составит твоё счастье, на то моя воля». Кло и Лу – отец дразнил их этими именами-кличками, только давно никто не звал императора Лу. Наверное, с того дня, когда… для всех была ночь, Ночь Наказания, а для него белый обычный день. Приехал гонец и сообщил, что отца у него больше нет и отца Лу нет, пусть они собираются, едут в столицу. На погребальные костры. Костры вышли огромными, прямо до облаков. Потом он и Лу долго жили одни, кузены-сиротки, так про них болтали рабы. К ним ходили люди, очень много людей, пока  наконец не пришёл человек с монеты. Кладий и сейчас помнил, чем от него пахло – утомительной дорогой, вкусным обедом и немножечко кровью. Человек с монеты доводился им родичем, и его все боялись. Невысокий, до черноты загорелый, с глазами синими и жестокими, поневоле испугаешься. Он объяснил что-то про деньги, про наследственные права и увёл Лу с собой. Кладий плакал, он и теперь чувствовал солёные потёки на губах и на пальцах. Человек с монеты обернулся на пороге и сказал: «Такой богач не должен плакать. Купи себе игрушки, мальчик».

В следующий раз, когда Кладий увидел Лу, того велели звать императором Паулином Мартиасом, и никак иначе. На голове Лу сиял каменьями венец, рядом стоял человек с монеты, подпирая Лу плечом. Ментор приказал отдать поклон: «Поклонись императору и Великому Гаю Касту, господин». Кладий поклонился, но Лу его как будто не узнал. А Каст сдвинул светлые, сожжённые чужим солнцем брови и спросил, отчего Кладий всё ещё ревёт.

Деньги и земли. Всё дело в отцовском состоянии. Кто-то ему толковал… Кладий не запомнил кто, но получилось убедительно. Император Лу принял его в род Мартиасов из-за наследства. Богатство нужно держать в семье, он же не спорил! Только зачем они навязали ему эту Мелину? Гадкая женщина, на него даже не смотрит, а если смотрит, то так, словно он таракан или крыса. Ему велели разделить с ней постель, он же подчинился! Сидел на ложе в ночной рубашке и ждал, пока она принарядится. Боялся, что не сможет обладать ею, ведь с тех пор, как рабыня из прачечной приласкала его, прошло много лет. Мелина ворвалась в спальню, бросилась к нему – страшная, злая, волосы убраны в пучок, зализаны, будто она облысела, губы сочатся красным, худые пальцы скрючены, вот-вот разорвут. Он отпрыгнул, затрясся от стыда и страха. Крикнул, чтобы она убралась. Мелина захохотала, как безумная. Правильно про неё рассказывали! Первый муж Мелины покончил с собой, только низкий трус и сумасшедший способен на такое, значит, она тоже сошла с ума и сейчас его растерзает.

Кладий прятался от ненавистной жены с декаду, прятался и от её брата, явившегося помочь взойти на супружеское ложе. Друз, чем-то похожий на человека с монеты, пугал не на шутку, но всё же меньше, чем его бешеная сестрица. Им всем нужны деньги, завещанные отцом, вот они и заставляют сунуть в Мелину член, чтобы уродились дети и наследство перешло к ним. Он просил, отбивался, но Друз не слушал. Привёл в спальню, отослал рабов, помог раздеться. От его прикосновений, властных и сильных, член прилип к животу, и Кладий стоял перед шурином голый, возбуждённый, а тот брезгливо морщился. Потом буркнул: «Понятно». И убрался восвояси. Кладий потрогал себя немного, надел любимую ночную сорочку и уже завернулся в одеяла, когда Друз вернулся. С проклятой Мелиной и мускулистым рабом, служившим на конюшне.

Жена прекрасно умеет принимать гостей, вон в каком они восторге. Сейчас свернут с дорожки, доберутся до него, и придётся бежать. В собственном доме он прячется по глухим уголкам сада, по каморкам и подвалам. Даже велел поставить в нижней галерее кровать и стол, только бы не заставляли есть с Мелиной, её родней, надоедливыми, насмешливыми гостями, сидеть с ними в одних комнатах. Жена показала пальцем на белый нежный цветок, завизжала что-то, и красавчик Кассий Марон с улыбкой оборвал стебель, протянул ей. Они рвут его цветы, топчут траву! А он не смеет возразить. Вдруг запрут, вышлют в провинцию, пожалуются императору? Кассий и ещё какой-то юнец в воинском облачении, вились вокруг Мелины, целовали ей руки. Кассий чудо как хорош в кожаном лёгком доспехе, с мечом у бедра – настоящий воин. И волосы у него чёрные, блестящие, вьются кольцами, и улыбка красивая, белозубая. И колени, обласканные солнцем, стройные, закованные в дорогие поножи, Кладий вылизал бы их языком, справился бы куда лучше Мелины и других женщин. Никогда, никогда молодые привлекательные мужчины не обращали на него внимания. Теперь кончено, юность осталась позади, никто не посвящал ему стихов, не говорил о любви, не ласкал, не обнимал на горячих от страсти покрывалах. Да он и не знает, что такое страсть, вот тебе отцовские деньги! Дожил чуть не до тридцати лет и ни разу не прикоснулся к желанному.

– Кладий! Что ты здесь делаешь?

Увидели. Жена остановилась на тропинке, выпятила яркие губы. Будь его воля, он бы вышвырнул все её кувшинчики и склянки с притираниями, нет, в глотку бы ей забил! Пусть бы подавилась стеклом, отравилась мастикой! Если… говорят, мастику для губ варят из свинца – или это в белила добавляют свинец? – не важно. Залить яд в ненасытный рот и смотреть, как она станет корчиться, молить о пощаде, мерзкая сука!

– Дорогой, я велю проводить тебя в дом. Здесь сквозняк, простудишься.

При посторонних она вежлива, только губы кривит и когти поджимает. Когда они одни – орёт, будто торговка рыбой. Гости разглядывают его, как диковинку. И не сбежишь – обступили.

– Отчего тебя не видно при дворе, благородный Кладий? Император недавно сетовал на скуку. Сдаётся мне, ты бы его развлёк.

Какой-то сенатор, высокий, начинающий полнеть. Издевается прямо в лицо. Конечно, при дворе над ним будут глумиться, то-то Лу никогда не зовёт, разве что перед свадьбой пригласил. Посадил далеко от себя, разговаривал, точно они едва знакомы.

– Благородный Кладий, очевидно, погружён в науки и искусства. Не будем ему докучать.

Это военный, приятель Кассия. Переглядываются, почти пальцами тычут. Нашли забаву! Он им не скоморох с Весёлой площади, он Кладий Пульхр Мартиас, императорский родич! Как они смеют?! Мелина не удержалась, брызнула смешком:

– Мой дражайший супруг действительно погружён… но не в науки. Воспитание не позволяет мне приводить подробности. Поверьте, вам не захочется их слышать.

И громким шёпотом – Кассию: «Больной ублюдок!» Мелине надо, чтобы ей сочувствовали. Первый муж, мол, повесился, второй только презрения достоин, а она страдает, не находит покоя. Мужчины и рады её спасать – прямо в супружеской спальне, где он с женой был лишь раз. Мелина улеглась на подушки, раздвинула ноги. Его толкнули к ней, позади пристроился раб с конюшни. Раб творил с ним нечто невыразимо приятное, пальцами и языком, и у Кладия получилось.

– Что-то мне холодно. Благородная Мелина, не пойти ли нам в дом? Благородный Кладий, прости за вторжение.

Кассий. В чёрных глазах – жалость. Оскорбительней тысячи издёвок, зато они уйдут! Кассий выручил его, а ведь не обязан. Человек с монеты, Великий Гай, умер – к чему теперь стараться, подлизываться к родичу всесильного? Кассий Марон и Гай Каст были любовниками. Гай владел этим смуглым, чернявым красавцем на ложе, брал так, как его, Кладия, никто не возьмёт. Ему досталась Мелина, ну и раб-конюх, если очень попросить. 

****

Женщина положила ладонь ему на затылок. Высунула розовый кончик языка меж губ, вздохнула призывно. Он не стал ждать приказа, наклонил голову и лизнул её бедро. Она приподняла невесомый край туники, развела колени. Красивая, нарядная. Чистая. Не то что прежние его дружки и подружки, воняющие потом и прогорклым маслом, больные всякой дрянью, жадные до грошей. В любой беде всегда найдётся удача, ну и наоборот. Наконец-то повезло, и своего он не упустит.

Он сунулся было целовать ей живот, но Мелина отпихнула – с силой надавила на плечи, всаживая длинные ногти глубоко в тело. Разорванные мускулы полоснула боль. Сколько ещё маяться?

– Юний, посмотри на меня, – и говорит она совсем не так, как бывшие его женщины. Не картавит, не шепелявит, сокровище и только. – Клянусь именами предков, я ещё никогда не вкладывала деньги столь выгодно.

Он осклабился, качнулся к ней, подставляясь под ласку – да, я твоя вещь, ты меня купила, так владей! Не стесняйся, госпожа. Мелину ему послали Инсаар, не иначе. Два месяца, пока она гостила на море, он сопровождал её носилки, стоял около, когда она принимала посетителей. Хороший отдых! В столице хозяйка к делу не приставила, держала в покоях. Опасалась, видно, мужа и брата.

– Жаль, что ты раб, – она перебирала ему волосы, склонялась низко, – ты красивей всех моих мужчин… и уж этого Виргиния, зачем я с ним связалась? И Кассий удрал. Конечно, ему сейчас нужна жена, а не любовница.

Мелина уставилась в стену, разрисованную голыми девками и парнями, порхающими в облаках. Прикусила губу. Странные эти богачи. В эдакой роскоши – и находят повод для слёз. Ложе широкое, мягкое, даже подстилка, на которой он сидит, и та мягче постелей, где ему спать доводилось. Занавеси шевелит осенний ветер, но в покоях тепло. Трубы под полом, по ним течёт горячая вода, и зимой не замёрзнешь. Он должен вгрызться в Мелину, удержаться рядом. Такое счастье выпадает раз в жизни.

– Госпожа, ты ведь можешь вернуть консула Виргиния. Хочешь, подскажу?

Кассия Марона она едва ли вернёт. Он в столице уже кое в чём разобрался. Кассий и впрямь с трудом отмылся от прошлых скандалов, когда всемогущий любовник ему провинции дарил. И теперь связаться с замужней бабой, да ещё из императорской семьи, да ещё вдовой самоубийцы? Кассий дураком не выглядел. Вот консула, приятеля Кассия, он знал, как заарканить. Консул в долгах с головы до пяток, а муж Мелины богат.

– Не хочу!

Слёзы текут по нежным щекам, даже сердце щемит. Мелина спасла его, вытащила из петли. Болтаться ему на верёвке, если бы не её прихоть. До того как на рынке рабов холёная аристократка уставилась на него, будто на вышедшего из моря нерея, он и не думал, что тело и рожу тоже можно продать. Раньше продавал только силу, ну и… прежний хозяин, что платил ему жалованье, сам с врагами расправляться не желал. Тут мертвяк, там, глядишь, выследят – никакое жалованье тюрьмы и казни не окупит. У него к рукам кое-что прилипло, хозяин обозлился. Велел: или сворованное отдашь, или страже заявлю. А чем долг возвращать? Драной рубахой? Придушить хозяина, так не подступишься – друзья, рабы, наёмная охрана. Он стоял на рабском рынке и думал, что если его купят, как раньше, грузы таскать, то недолго продержится, с калечным-то плечом. Спасибо, папаша удружил, век не забудешь!

Мелина, хвала богам, бабёнка бойкая. Сама на рынок поволоклась, выбор смазливого лектиария управителям не доверила. Она шла по рядам, прятала под покрывалами белую кожу, лилейную, как говорил скотина Виргиний, ножки едва плит касались. Он поймал взгляд чёрных, будто у породистой кобылки, влажных глаз – и уже не отпустил. Мелина заплатила столько, что хватило и хозяину рот заткнуть, и на таверну осталось. Проводы жизни свободного рива он устроил знатные. Да полно! Никогда свободным не был, нищие такой привилегии не достойны.

– Не хочу, – повторила Мелина и осторожно, кончиком пальца, утёрла ресницы, – он мне надоел. Одна спесь на уме… и подарочек подкинул, сукин сын!

Она ударила себя кулаком в живот, снова расплакалась. Ну, чем здесь помочь, он тоже знал. В Иварии повитухи, что тайком травят плод, водились в кварталах у гавани, а в столице этого добра в Виере навалом. Только ни к чему Мелине рисковать, позволять грязной тётке в себе ковыряться.

– Ты замужем, госпожа, – он привстал на коленях, опёрся локтями на ложе, – проведи ночь с супругом, ребёнок консула станет законным.

– Ты видел моего мужа?! – она вскинулась, слабо хлестнула его по щеке. – Сам проведи с ним ночь! Если кишки не выблюешь, потом расскажешь!

Он поймал её ладонь, притянул к губам. Целовал, пока рыдания не утихли. Ласково толкнул Мелину на ложе – до чего ж она лёгкая, стройная, и пахнет так, что башка кругом идёт.

– Юний, обними меня… я не дурная женщина, просто… за Парку выдали, я молчала! Позорили, попрекали его смертью – слова не проронила! А теперь Кладий – за что мне, вот за что? Мой муж малое, слабоумное дитя! Слюни пускает, игрушками забавляется. Брат заставил его лечь со мной… не хочу вспоминать, тошнит!

Мелина рыдала на плече, а он слушал. Очень внимательно. Этого её муженька из императорской фамилии он и впрямь пока не видал. Слюни пускает – страшно-то как! Папаша решил на первый Ка-Инсаар их с братцем подставить любителям нетронутых задниц. Братца и подставил, пятеро поимели – вот где страх. После того обряда у них в семье голодных ртов поубавилось: братец помер, одна из сестёр сбежала. Видно, поняла:  её в свой черёд продадут. Надо было с ней подмётки рвать, руку бы сохранил.

– Я с тобой откровенна, а ты помалкиваешь, – подняла лицо, зарёванная, доступная, прекрасная, – Юний Домециан. В империи два рода Домецианов – аристократы и плебеи. Последнего Домециана с завитками на запястьях прикончили варвары в Бринии, плебеи благоденствуют, пряностями торгуют. Неужели дела у купеческого рода так плохи, что сыновья отдают себя в рабство?

Ну, аристократы и купцы удивились бы, явись им нежданный родич. Имя он подцепил на иварийском рынке, когда только к морю приехал. То есть пешком пришёл, денег лошадь нанять у него не водилось. Лавочники болтали о каком-то Юнии Домециане, может, о том, что дал варварам себя зарезать. Так хозяину и представился. Новый город, новая судьба, и имя тоже новое. Мать звала его Релли, как издавна простонародье зовёт аурелиос, полновесный золотой – на него дом с рабами и садом можно купить. Мать гордилась косами до бёдер, пушистыми, солнечными, он уродился в неё, вот она и придумала. Релли-золотко, третий сын шлюхи и вечно пьяного говножора.

– Выбери мне имя по своему вкусу, госпожа, – он поцеловал ей колено, дивясь гладкости кожи, – если это не нравится.

– Нравится, – засмеялась Мелина и притянула его к себе, – и твоя тайна мне нравится.

Вся тайна в том, что он почти калека. В Иварии для тех, кто обеими руками владеет, сущая благодать – боги позавидуют. Пиратские флотилии осадили город с моря, едва половина судов без выкупа проскакивает. Ему б нашлась работа – кровавая, лихая, да рука отказывала, повисала плетью, куда уж за оружие браться. Тормоша лежащую перед ним женщину, он жалел, что не добил папашу, когда была возможность. Говнюк не стерпел непослушанья с тем обрядом и продал строптивого сына на строительство канала. Днём и ночью вольные, нанятые на стройку, и императорские рабы таскали каменные плиты на кожаных хлипких ремнях. Кормили хлебным мякишем, растворённом в забродившем пойле, а грошовый заработок отходил папаше. Однажды тот, кто тащил груз впереди, оступился, подгнившие доски не выдержали, ремень врезался в плечо, тяжесть плиты рвала кожу и мышцы, дробила кости. Он помнил лишь, что крохи разума потратил не на крик – на попытки вырваться. Ему повезло, старый ремень лопнул, и плита сорвалась, ломая стропила, увлекая вниз.

Лекарь позже рассказал: вытащили его без памяти, башка в крови, рука на жилах болтается. Хвала нелюдям, лекарю платили дороже за тех, кого удастся на стройку вернуть. Почти оторванную руку лекарь ему пришил, подручные ухаживали за больными честно, и месяца через два он сполз с тюфяка и ушёл. Не на стройку – в сарай, что его семейка считала домом. Папаша торчал во дворе, пьяный и злой, ну, как обычно. Он сжал здоровой рукой морщинистую шею, зашвырнул папашу в комнату без окон. Мать, братья и сёстры смотрели равнодушно, и он понял:  ничто здесь не держит. Папашу приложил об стену, снял с него сапоги, натянул на себя и убрался, не кивнув, не попрощавшись.

Ладно, чего вспоминать, беситься? Прошлое сдохло, а будущее – вот оно, потягивается на вкусно пахнущих покрывалах, добавки просит. До встречи с Мелиной он и не знал, как женщину толком ублажить, но научился быстро.

– Придётся деньги брать у слизняка Кло… я изрядно потратилась в Иварии, – зевнула Мелина. – Найди мою Фотею, вели ей идти к управителю этого… потом вместе с рабыней пойдёте на Новый мост, там принимает повитуха. Она мне поможет.

Ну нет, в задницу блохастого козла повитухину помощь, и Фотею заодно. Женщины часто от выкидышей умирают, ещё загнётся щедрая хозяйка. Он сам разыщет управителя, расспросит, сообразит, каков собой слизняк Кло, надо думать, муженёк, родич императора Паулина. Он в последний раз коснулся губами мокрого лона своей госпожи, легко поднялся с колен и поклонился, пряча в доставшихся от матери кудрях лицо.

– Как прикажешь, благородная. 

****

К повитухе на Новый мост он, конечно, для приличия наведался. Старая сука драла за услуги столько, что ей бы брюхо вспороть. Фотея, любимая рабыня госпожи, семенила следом, попрекала почём зря. И за оградой особняка не отвязалась: «Не туда идёшь, Юний, не положено комнатным рабам по саду шнырять!» Может, и не положено, но управитель загулял где-то в саду, а его требовалось отыскать. Он и шёл напролом, топча постриженную траву, перешагивая через дурацкие маленькие клумбы, и выбрался на лужайку, далеко опередив замешкавшуюся Фотею.

Трое мужиков топтались по краям залитого солнцем круга из травы и усыпанных цветами кустов. Рабы – вон браслеты с хозяйским именем на запястьях. Старший, обряженный в богатой ткани хламиду, выл, будто на погребальном костре:

– Господин, твой шурин у порога! Соблаговоли принять достойный вид и выйти к родичу! Господин, ну что же… эй, не стойте, отберите у него игрушку! Оттащите от бочки! Инсаар Быстроразящие, за какие грехи караете?

Господина и бочку закрывали спины мужиков, пришлось отодвинуть. Худой человек сидел на земле, прижимая к груди что-то из дерева, таращась на обступивших рабов дикими, немного выкаченными, серо-голубыми глазами. В объёмистой бочке хлюпала грязная вода, на поверхности плавал кораблик. Точно, кораблик, похожий на те, что входили в порты Иварии, только крошечный, искусно сработанный.

Пожилой раб в хламиде, видать, потерянный управитель, всплеснул руками и завопил громче:

– Эй, тебя-то зачем принесло?! Убирайся в покои госпожи Мелины и носа оттуда не показывай!

Здорово потолковали! Что ж, если управитель добром знакомиться не желает, можно и по-другому. Человек на траве то ли икнул, то ли взвизгнул, привстал, намереваясь ползти прочь.

– Оставьте меня! Не трогайте! – голосишко ломкий, совсем ребячий. – Скажите шурину: не принимаю! Не принимаю, пусть завтра придёт!

Управитель охал, уговаривал, дюжие парни скалили зубы, потешаясь, а он понял вдруг и остолбенел, сапогами в траву врос. Жалкий, потерянный, даже рабы презирают… слизняк Кло! Муж Мелины, императорский родич с двадцатью двумя завитками на запястье, Кладий Пульхр Мартиас. Деньгами умываться может, дом и сад такие, что пара легионов поместится, вилла в Иварии, сотни слуг – и безумный страх в глазах, содроганья пойманного в ловушку зверька. А ведь Кладия не лупили плетью по ногам, чтоб заработанное за день отцу отдавал, не заставляли на рынке по кошелькам шарить, не кормили заплесневелым хлебом, не отсылали на стройку подыхать. Ново, совсем не ясно, но разбираться некогда. Бедолага сейчас от ужаса под себя нассыт.

Он отпихнул управителя, нагнулся над сидящим на корточках Кладием, приметив, что глаза у него ничего так, красивые, светлые, и волосы, будто пух младенческий. Кладий уставился на него, губы затряслись, побелели острые скулы. Хотелось сказать: «Не бойся, чего ты, дурачок, не обижу!» Сердце тяжело бухнуло в рёбра. Он и забыл, когда настолько удивлялся, да и не удивление это вовсе, нечто, чему названья нет.

– Господин, не жми кораблик, поломается, – он мягко разжал стиснутые худющие до прозрачности пальцы, – давай, мы его в воду пустим. Отличный у тебя корабль, совсем настоящий. Я видал на море… ты на море бывал, благородный? Хорошо там, верно?

Кладий всхлипнул, но игрушку отдал. Моргал быстро, растерянно, дёргал себя за ворот туники. Потом сглотнул, вытер ладошкой слюну с подбородка. Ну, Мелина про сопли толковала, пустяки, ему не противно.

– Ты кто? – Кладий разглядывал его и светился весь, даже рожица порозовела. – Я тебя не знаю… не испорти кораблик, а то велю наказать.

– Я твой слуга. – Купила Мелина, но на деньги Кладия, это сейчас важнее. – Звать меня Юний. Вставай, господин, вместе кораблик пустим.

Кладий неловко потянулся к бочке – он поддержал под острый локоть, чувствуя, как пружинит под пальцами тонкая, будто пергаментная, кожа. Все они здесь тоненькие, чуть нажми – раскрошатся.

– Гляди, господин, плывёт!

– Да, поплыл! А у меня переворачивался! Ты… Юний, попробуем трирему пустить?

Управитель подлез к бочке, запыхтел возмущённо. Кладий сразу сжался – до чего замордовали, собственных рабов пугается. Оттеснить управителя, старика пухлого, труда не доставило.

– Пшёл вон, гнида. Не докучай господину. Угодно ему кораблики водить – твоё дело слушаться!

Кладий улыбнулся – несмело, благодарно. С усилием взял его руку, потянул к игрушечной триреме, плавающей на боку. «На воду! Поднять якорь!» Надо же, команды знает. Ведомая двумя ладонями трирема выбралась на середину бочки, и в улыбке Кладия робко, как солнце из-за туч, прорезалась радость. 

****

Кладий держал раба за руку, подталкивал в спину, тянул за пояс. Боялся отпустить. Раб казался ненастоящим, моргнёшь, отвлечёшься – он и исчезнет. Выше Кладия на голову, широкоплечий, красивый до слёз, но превосходство не унижает, наоборот. Раб не кичливый приятель Мелины, не какой-нибудь постылый родич, он его, Кладия, собственность. А ценной собственностью можно гордиться.

– Здесь есть грот. – Они шли по западной галерее, куда Кладия редко пускали, и он опасался заблудиться. – Отец велел сделать… грот, в нём вода, будто залив на море. Я покажу, а ты принесёшь корабли.

Раб разглядывал фрески на стенах, но обернулся, кивнул и уже больше не отворачивался. Смотрел на Кладия, улыбался, и не только губами – в тёмных глазах тоже была улыбка. В груди нарастала щекотка, заполошная, чуточку тревожная. Смотрит! На него смотрит, и так, точно любуется! Молодой, с виду хорош настолько, что пусть герои на фресках от зависти загнутся и краски их потускнеют. И рабу от него ничего не нужно – ни денег, ни наследства, ни подписи на пергаменте, как брату Мелины или императорским лизоблюдам. Что вообще может быть нужно рабу?

– Вроде бы здесь налево, – Кладий замешкался на повороте. – Мне не разрешают ходить по этой галерее и в грот…

– Почему? Разве ты в особняке не хозяин?

Раб по имени Юний – имя у него совсем не рабское, произносить приятно – неподдельно удивился. Сбавил шаг, прихватил Кладия под локоть. Рабу хочется его трогать! Нравится стоять рядом, касаясь одеждами, не отводить взгляда. Кладий поперхнулся, закашлялся, не в силах поверить. Сказал про Мелину, про надоедливого Друза, про приказ императора жениться. Раб склонил голову, золотые кудри тенью легли на лицо. Юний ему сочувствует, да-да! Впервые он кому-то не безразличен. Слова хлынули потоком, наконец можно рассказать правду. Про Ночь Наказания и всегдашний ужас – нелюди убили отца, явятся и за ним. Про жестокого человека с монеты, который выбрал Лу, хотя тот ничем не лучше! Про самого Лу, паршивого задаваку, что раз в год присылает поздравления с приказчиками и никогда не спросит, как, мол, ты живёшь, Кло.

Юний выслушал, не перебивая. Потом притянул к себе, обдав жаром молодого крепкого тела, огладил спину. Кладий задрожал в объятиях, потерялся и не сразу разобрал ответ раба.

– С тобой плохо поступили, господин, – полные, чёткого очерка губы шептали у взмокшего виска, – этот твой Лу… император Паулин. У него не так-то много родичей, чтобы ими бросаться.

– У него есть сын. – Кладия никогда не обнимали настолько бережно. – Туллий. Народ прозвал его Курносый Нос. Зачем императору другие родичи, если наследник назначен? Туллий сущий выродок! Половину женщин в столице перепортил. Вот отдали бы Мелину ему! Ненавижу их, ненавижу!

Он ещё успел выложить про мастику, свинец и жёнину глотку, и тут Юний отодвинулся. Кладий заскулил от разочарования: дали погреться и отобрали. Раб легонько сжал ему плечи.

– Убьёшь жену, господин, они тебе новую всучат, – голос дробил камни, почти как у человека с монеты, – попадаются женщины куда хуже Мелины, не сомневайся… она хорошенькая и родит тебе детей, не надо её травить.

Кладий отшатнулся с криком. Правильно он не верил! И этот Мелину хвалит, как все они, кобели вшивые!

– Ты откуда взялся, скотина?! – заорал он, жалея, что не припас кнута. – Я тебя не покупал! Мелина купила?!

– Купила, – рассмеялся раб, нисколечко не испугавшись. – И что с того? На твои ведь деньги, благородный! Ты – мой хозяин.

Хозяин. Господин золотым кудрям, карим горячо вспыхивающим глазам, жадному рту, мускулам, вздувающимся на руках, на груди, твёрдым панцирем закрывающим живот. Раб стоял перед ним, чуть расставив длинные ноги, рубаха сползла вниз, открыв загорелую шею, и губы двигались, произнося немыслимое:

– Я принадлежу тебе. Давай, господин, отведай! А Мелина… хочешь проучить жену? У неё есть рабыня Фотея, любимая рабыня, понимаешь? Поймаем, скормим ей свинец, поглядим, как она издохнет. Мелина расстроится, станет плакать, милое дело, правда?

Голова гудела, столько сразу – и власть, и месть. Юний разрешит ему, позволит, и Мелина утонет в горе, перестанет издеваться. Раб, подмигнув без смущения, подтолкнул его. «Где твой грот, господин? Там мы будем одни».

Грот отыскался за следующим поворотом, у приметной фрески со львом. Тихо шелестела прозрачная вода, омывала серый и розовый мрамор, нависал сверху изогнутый раковиной вход в маленькую пещеру. Кладий скучал по этому месту, здесь каждый камешек и травинка помнили отца, но сейчас прежние мысли куда-то испарились. Он не дал рабу насладиться видом, позже наверстает! Развернул к себе, не встретив сопротивления.

– Сними тунику, – сипло приказал Кладий, и раб повиновался.

Стащил короткую рубаху, швырнул на мрамор. Следом полетела повязка с бёдер, и у Кладия вырвался долгий вздох. Юний желал того же, что и он, у мужчины не скроешь. Бронзовый от загара, сильный, будто животное, свободный в своей наготе, раб молча предлагал себя. Как во сне, Кладий положил ладонь на исчерченные белыми широкими шрамами грудные мышцы, собственнически свёл пальцы. Хотелось всего и немедленно, но растерянность мешала, сковывал страх – вдруг Юний передумает и отвергнет?

Раб прикрыл глаза, у рта собрались жёсткие складки. Руку Кладия взяли в плен, заставили сдвинуться ниже, погрузиться в густую поросль в паху. Осмелев, он обхватил толстый, показавшийся огромным член, и испытал облегчение, услышав приглушённый, яростный стон. Раб покорялся, отдавался всецело, и Кладий, проглотив слюну, опустился на колени.

****

Получилось легко. Он-то, дубина, воображал, что богатеи себе на уме, срут серебром, кончают золотом, не чета обычным людям. А взять Мелину и Кладия – сами не знают, чего им надо, боятся, путаются, ищут опору. Стать для них подпоркой, утешать, говорить приятное и не спорить без серьёзного повода – вот и великая наука. Будешь спать на мягком, есть трижды в день за хорошим столом, а потом, глядишь, и вольная подоспеет.

Юний Домециан. Он наклонился над крохотной запрудой, что показал ему Кладий, и повторил заёмное имя. Вслух, шёпотом. Рассматривал отражение в воде, будто чужими глазами, будто никогда себя не видел. Потрогал скулы, лоб, провёл по груди ладонью, взъерошил волосы, пропуская сквозь пальцы вьющиеся прядки. Они не такие уж глупые, муженёк и жёнушка, хоть и купились на его рожу. Просто спасаются от одиночества, а эта пакость бывает разной. И когда ты на прелой соломе два месяца валяешься, в теле целой кости нет, и к тебе никто не придёт, глотка вина не подаст, и когда в мраморном дворце из золотых кубков хлещешь лучшее гестийское, и кругом сотни рабов, но некому о своей беде рассказать, только посмеются.

– Юний Домециан.

Низкий голос метался в тесном гроте, не стихал долго. Пора привыкать. И к имени, и к здешним несуразным прихотям. И сделать так, чтобы Мелина с Кладием без него обойтись не могли, всякий пустяк ему тащили, всякую заботу. Люди, оказалось, везде одинаковы, а с людьми он ладил – не всегда, правда, те сразу соглашались.

– Эй, бесстыдник! – сука-управитель держался за колонну, словно спрятаться за ней решил. – Хватит собой любоваться! Тебя господин Кладий зовёт.

Первый, как у благородных говорится, кандидат. Но не на должность претора или консула – на помост в рабской галерее рынка. Управитель распоряжался деньгами Кладия и отчитывался не хозяину, а вначале императорским служкам, теперь брату Мелины. Кладий, конечно, с головой плохо дружит, но придётся ему ключи от домашней казны принести на блюде. Мелочь в кошеле, золото на вольную – всё будет, если домом станет заправлять Кладий, и здесь посторонние ни к чему. Он улыбнулся уже почти проданному растяпе и пошёл следом без возражений. Управитель недовольно бурчал и поддёргивал край не по рангу длинной хламиды. Ну, бурчи-бурчи, придумаю, как с твоим покровителем Друзом разделаться, живо вылетишь.

В тот день, когда Кладий ему отсосал, неумело, цепляя зубами, но старательно, Друз всё же до родичей добрался. Орал на сестру и съёжившегося в кресле зятя, громыхал доспехами. Мелина плакала, потом тоже принялась кричать, швырнула в брата вазой. Кладий помалкивал, шмыгал покрасневшим носом, а Юний стоял за занавесью и вновь поражался. Голытьба, раскрыв рты, на благородных пялится, ползает в пыли, славит распрекрасную императорскую семейку – да что тут славить? Визг, вой, слёзы, кучи дерьма под дорогущими одёжками! Брат сестру продал – дважды! Как невольницу, подложил под негодных мужиков и радуется, денежки стрижёт. Разъезжает по городу на вороном коне, доспехами сверкает, а у самого рыло замарано… стратег хренов! И Мелина – вот кого Натура ни мозгами, ни красотой не обидела – барахтается в навозной жиже и молодых любовников в неё втаскивает. Меньше всего гадости в Кладии, душа нараспашку, только и хочет, чтобы приласкали.

Друз, наоравшись, убрался, Мелина велела подать носилки и отбыла к подруге – вино пить и жаловаться. Она и в Иварии винище жрала в три горла. Вернётся, потребует новую покупку к себе, влепит по морде, обольёт слезами и ножки раздвинет. Юний даром времени не терял: вынул Кладия из кресла, отвёл в спальные покои, вытер слюни и принялся уговаривать. При намёке на супружеское ложе благородный муж взвился, чуть в окно не сиганул, но Юний придержал. Расписал, как они яд для Фотеи достанут, как напуганная расправой с рабыней и ублажённая законными ласками Мелина утихомирится, и в доме воцарится покой. Никто тебе, хозяин, не помешает кораблики пускать!

За уговорами Кладий разнежился, перестал брыкаться и согласился – при условии, что Юний ему с женой поможет. Юний валял хозяина по покрывалам, припомнил такие постельные забавы, о которых лишь в тавернах слыхал, хозяин постанывал и под конец взмолился взять его сзади. Всё бы ничего, но у Кладия опыта в этом деле было, будто у юнца на первом обряде. Императорский родич не нищая подстилка, что в подворотне нагнул, утёрся – и плевать на развороченный зад. Кладий должен от удовольствия верещать, не от боли, и ждать следующего раза, и к любовнику-рабу испытывать благодарность. Потому пришлось пальцами постараться, но Кладию вроде пока хватило.

Так он Друза и отвадит. Уложит семейку в одну кровать, Мелина своему ублюдку даст отца, Кладию – передышку от скандалов. После они заявят приставучему братцу, шёл бы ты, дескать, от воссоединившихся супругов подальше. Без тебя разберёмся, и как жить, и главное, как денежки тратить. Друз, понятно, сразу не уймётся – да куда деваться? Кладия Мартиаса суд не объявлял слабоумным, император эдакого позора не допустит. Юний не зря подробности вытягивал – до сих пор Кладий сам мирился с опекунами, дрожал от страха, а закон на его стороне. Человек с монеты, то бишь Гай Каст, за приёмным Мартиасом права признавал, Друзу не помешает втолковать.

– Юний! Почему так долго? – Кладий подпрыгивал на обеденном ложе, смешно задирая тощие ноги. – Пойдём, развлечёмся!

Втолковать любезному шурину – лучше, чтобы Кладий, без воплей и слюней, твёрдым голосом. «Ты мужчина, господин, говори по-мужски». Юний растянул губы, стараясь приветствовать не безумного ребёнка – того мужчину, которого собирался убеждать. Сейчас бы подумать, слова подобрать, но хозяину приспичило играться. Развлечения у Кладия были странными, точно весь этот дом. То жуков выкапывать, то камнями в птиц кидать. Юний предложил взять лук и дичь к столу настрелять, по крайности возня, достойная аристократа, но Кладий оружия боялся до икоты.

Господин, высоко поднимая коленки, кинулся к нему через залу, поскользнулся – Юний поймал, подхватил подмышки. Кладий болтал без умолку, брызгал слюнями и восторгом, а раб рассматривал его. Забавный, худющий, пушок на макушке, чистая, очень гладкая кожа, большие, светлые-светлые глаза. Нежеланный, вот ни капли. И если бы ему ещё в Иварии сказали, что есть нечто выше желания, он бы посмеялся. Грамоте не обучен, названия не подберёт, но оно есть. Ни одного мальчишку, а среди них попадались ух какие задастые, вёрткие и смазливые, не хотелось поднять на руки и укачивать. И прихоти исполнять он бы ничьи не стал, теперь станет – и не потому, что на нём рабский браслет.

– Когда мы поедем в лекарскую лавку? Сколько стоит яд? – Кладий волок его по галерее, торопясь, приплясывал. – Хватит десяти риров или дороже? Фотея должна долго мучиться!

Ну, втемяшилось! Юний про Фотею ляпнул, чтобы Кладия отвлечь, травить рабыню не собирался. Надо ему с Мелиной ссориться? Впрочем, если зануда будет лезть, куда не просили, можно хозяина и побаловать.

– Идём, идём! Не отставай!

Интересно, чего Кладию понадобилось в подвале? Не иначе, пауков давить, давили же они жуков в саду. По господскому приказу Юний отпер увесистую дверь в нижние галереи – сразу плечо разнылось – и взял факел с подставки. Темнота обдала холодом, но Кладий топал вперёд уверенно, позабыв про вечный страх. У двери, запечатанной железом, хозяин остановился, снял с пояса связку ключей, позвенел ими.

– Я велел… управителю велел, как ты мне советовал, – глупыш Кло запинался, хватал ртом сырой воздух, – отдать мне все ключи… и от хранилища тоже. На, Юний, открой!

За дверью стояли сундуки, много сундуков и коробов, и ещё какие-то длинные штуковины, завёрнутые в холстину. Воинские знаки! Увенчанные золотыми, серебряными львами – император вручает их за доблесть. Кладий, точно дитя малолетнее, подскочил к самому большому сундуку, распахнул крышку. Сунул внутрь обе руки, зачерпнул что-то блескучее, с усилием поднял.

– Отец привёз… кажется, из Перунии… – он по-прежнему задыхался, и лучисто сияли глаза, – хочу, чтобы ты носил… тебе подойдёт.

Цепь, вся в радужных переливах, больно смотреть. Кладий привстал на носках, нагнул ему голову, надел сокровище и поправил на груди багрово-чёрный камень. Факел в руке отчего-то затрясся, шею царапнул металл, повис ледяным грузом, а Кло не унялся – застегнул на талии широкий золотом и разноцветными каменьями кованый пояс.

– А это досталось от деда. Мои предки добыли… почему мне не разрешают?.. жадные твари! Отобрали… моё, всё моё!

На волосы легло нечто невесомое,  наверное, венец, что на праздники богатеи надевают. Юний стоял, весь увешанный бесценными побрякушками, и чувствовал себя дураком набитым. Отвернулся от счастливого дитяти, поискал, куда приткнуть факел, освободил руки и для начала снял венец.

– Тебе не нравится подарок? – Кло плаксиво скривился. – Мне не жалко! Лучше тебе, чем Друзу или Лу достанется после моей смерти.

Сейчас разревётся. Юний подхватил замёрзшие ладони, подул на них, согревая. Кладий вывернулся, обнял его за плечи, прижался доверчиво.

– Господин, рабу не дарят фамильных драгоценностей. Твой шурин и госпожа Мелина будут недовольны.

– Пусть подавятся своим недовольством, – в шерстяную невольничью тунику глухо пробормотал Кладий, – драгоценности принадлежат мне, и я дарю тебе… стесняешься носить, продай и купи что-нибудь. Только ты… не убежишь ведь, да? Смотри, за побег клеймят щёку!

Так он и поступит – продаст камушки, а Кладий-то от угрозы не удержался. Дарит сокровища, самого себя дарит и стращает клеймом. Над ним долго измывались, над императорским родичем Мартиасом, вот он и отыгрывается по мелочам. Юний погладил костлявую вздрагивающую спину, коснулся губами уха:

– Не убегу, господин. – Если Кло от пустячных угроз и проделок вроде яда в суп рабыни делается веселей, то он ему подыграет. – От любимых не бегают.

Первый обряд

Время действия: примерно через год после «Искр в пустоте». Император собирается на войну. 

Первый обряд сына – дело серьезное. Веха, сказал бы Друз и добавил что-нибудь умное про незаметно пролетевшие годы. Старый хряк ты уже, Донателл Корин, раз твой наследник со дня на день обнимет мужчину. Ну… так в непотребных местах у него разве в шестнадцать лет жгло, так что старость пока подождёт. До разгрома Хат-Шет, а дальше пусть молодые себя покажут.

Кривая, кособокая улица Двух Мстителей круто шла вверх, лошади цокали по выщербленным камням, кто-то из свитских ругнулся позади. Донателл видел перед собой не потрескавшиеся плиты и не глухие стены домов аристократов – гладь Южной дороги, палевые тихие поля, что вот-вот взревут буйной зеленью, и комок нетерпения подкатывал к горлу. Весна звала в дальнюю дорогу, весна и война. Он уехал бы к армии ещё декаду назад, но Данет настоял на задержке. «Отец дважды обязан быть рядом с сыном: при рождении, дабы взять ребенка на руки, принимая в род. И на первом обряде, силой собственной Жертвы закрепляя поклонение сына богам. Так сказал Эохий Архийский шесть сотен лет назад. Неужели ты отринешь мудрость древних?» Рыжий цитировал трактаты до смешного проникновенно. Когда Донателл ввернул, что обязанность отца заканчивается на ночи зачатия, остальное же в воле случая, он понизил голос и прошипел: «Сенат и народ должны видеть во Флавии наследника. Единственного наследника – законного, взрослого и признанного всеми. Иначе как я сохраню тебе столицу?» Стало стыдно. Он обнял Данета, покаянно ткнулся лбом в медный затылок. Не родитель, сущий растяпа! Армида проклянет его в Доме теней. И без того Данет всё устроил за него: нашёл какого-то особенного процеда, потолковал со жрецами и Флавием, заказал вино и прочее, что на Ка-Инсаар требуется. И не попрекнул ни разу, хотя Донателл месяцами мотался по лагерям, заглядывая в город урывками.

Он стоял за спиной Данета, сминая на плечах домашнюю льняную тунику, трогал губами пахнущий лимонной водой висок и подыскивал слова. Даже и не скажешь, что раздражает, заставляя избегать суеты предстоящего обряда. «Парень сам должен был выбрать. Если ты становишься взрослым по указке старших… никакой ты не мужик, значит!» Данет дёрнулся, собираясь спорить, но Донателл удержал его. «Да понятно мне всё. Стрелы врагов коварны, кровавый понос не разбирает, кого скосить – простого легионера или императора. Лошади срываются с горных круч… смерти наплевать на нужды империи, и Сенат с большей охотой возведёт на трон мужчину, не мальчика. Просто мне было б спокойней, реши Флавий сам. Пусть бы захотел нагнуть резвого сверстника, так захотел, что яйца ломит, сразу б забегал! Мы ему навязали обряд, ну, точно сиську младенцу».

Данет рассмеялся низко, хрипловато, и тут же сделалось не до мудрёной науки педагогики. «Юнцы легкомысленны и непоследовательны. Некоторые созревают поздно, в тринадцать лет их ещё не стащишь с деревянных лошадок. Быть может, Флавий из таких. Я в его годы и не помышлял о любви. Опасно оставлять Ка-Инсаар наследника его выбору. Кто знает, на что толкнёт шальная страсть? Вдруг ему захочется отдать себя влиятельному сенатору, Цимме, например». Донателл не возразил – рот оказался занят. Прихватил губами косточку в изгибе шеи, стащил с плеч рубаху. Свободный вырез сполз легко, обнажив узкую спину со сведёнными лопатками, ткань повисла вокруг пояса. Прежде чем опуститься на колени, Донателл облапил пах рыжего, ахнув от твёрдости желания. Взял в кольцо пальцев налитой член, обласкал неторопливо, вслушиваясь в тяжёлое дыхание. Раннее утро, рабы ещё не раздвинули занавеси на окнах, не убрали со стола остатки почти походного завтрака. Ну, так как же, сон до первой стражи или до неё же вместе?

Они договорились встретиться на улице Серебряного ручья, в доме, что помнил не императора, но человека, и опоздали на целую ночь. Зато Данет, хвала Инсаар, не забился в конуру приказчика – не дожидаясь хозяина, поднялся в спальню и велел подать на стол. Там его Донателл и застал – со свитком в одной руке и куском варёной рыбы в другой. И долго подшучивал над страхом растолстеть, пытался отнять хилую рыбёшку, подсунув копчёное мясо. «Отдай мою рыбу! Сам лопай свинину, от неё заводятся черви. Растолстеть мне не грозит, побегай-ка из консистории в Сенат и оттуда в армейское казначейство! Твои вояки вытрясут жир и из сенатора Орса… поговорим об обряде, Доно? Обряде Флавия, что за забывчивость?» – «А спать мы когда будем?» Короткая туника позволяет видеть бёдра до самого паха, заметно, что повязки на Данете нет и в помине. Рыжий перехватил его взгляд, бесстыдно развёл колени. «Спать? Никогда. Не отвлекайся от своего блюда, иначе я кончу прямо за столом, а это неприлично».

Он и сейчас вот-вот спустит семя, потому Донателл разжал пальцы, смахнув подушечкой большого выступившие капли. Глубокий вздох, и Данет прогнулся в пояснице, туника сползла ещё ниже, открывая золотистый пушок на подставленной заднице. Рядом со столом старая лежанка, из крепкого дерева и с мягкими подушками. Заставить Данета лечь животом на широкий бортик, вылизать, и масло не понадобится… чтобы орал и просил отыметь, вертел задом и кусал себе кулаки, чтобы исчезла из усталых глаз тревога, такая заметная под шутками и уверенностью. Меня не убьют в Сфеле, Дани, я вернусь.

Данет встряхнул волосами, попытался отстраниться. Сморщился мучительно, прижал ладонью пах. «Погоди… всё весна, проклятая. Тебе польстит. Ночью принимал магистратов, они мне про пшеницу, про овёс, про раздачи хлеба, а я сижу, представляю, что ты меня…» Легионер покраснеет от описания мечты Данета Ристана. Поцелуи гасят смех. Верно, так и будет, только прежде чем «сунуть в дырку под самый корень», я эту дырку языком… вот сейчас и начну. Раздвину поджавшиеся ягодицы, поглажу внизу, где напряжены сильные мышцы, ты ж от этого дуреешь, маленький. Данет мотнул головой, зашипел сквозь зубы. «Доно! Может, отложить обряд? Мне не нравится Флавий, он как будто боится, пойми. Нельзя принуждать… меня заставили, было… только позор и боль. И я долго не… даже во сне не снилось, а если снилось, то мерзость».

Донателл выпрямился, развернул Данета к себе. Тот навалился всем телом, горячий, непривычно податливый. Убирая с глаз растрёпанные пряди, император заглянул в потемневшую зелень. Накрыл ладонями виски, погладил сухие губы. «Верпе митрос! Слова ничего не изменят, да? Я бы всю кровь по капле отдал, лишь бы вернуться в твою сраную Архию…» Данет слегка толкнул его, упрямая злость стёрла размытый узор желания. «Не о том речь. Ты обязан решить – не походя, не в спешке». Будет ли речь «о том»? Они вечно замолкали, спотыкаясь об Архию, и ничего с этим не сделаешь, а Данет уже тянется за туникой на полу. «Ты же сам настаивал, чтобы по обычаю, как положено…» – в голосе дурацкая беспомощность. Он не видел Дани декаду, будто б вечность. Нет, видел – в Сенате, на церемониях в Львином дворце, куда всякий раз опаздывал, торопясь вернуться из лагерей. И сейчас они разругаются из-за сущего пустяка, потому что один не простил, а другой не забыл.

«Я не о себе. Когда до тебя дойдёт?!» Если Данет начинает кричать, всё плохо, хуже некуда. «Я договорился о ритуале, так поступают обычно, но ты же отец! Постарайся вытянуть из Флавия… к драной матери!» Донателл рванул к себе покрывшиеся зябкими пупырышками плечи, стиснул – не вывернется. Насильно притянул взлохмаченную голову, зашептал, успокаивая: «Хорошо, обещаю. Прямо сегодня поговорю, веришь? Оставь, не занимайся обрядом. За что мы платим менторам, в конце концов? Тише, рыжий, тише». Разве объяснишь тому, кого гнули по-рабски, что своеволие не всегда на пользу? Мальчишки не умеют распоряжаться свободой до тех пор, пока она не обожжёт. Донателл удерживал и укачивал и ослабил объятия, только почувствовав на спине покаянные поглаживания. Во дворце они не мирились так естественно, там чересчур много чужих с надоедливыми церемониями и просьбами, там проще сбежать. Старый дом окутывал теплом, знал и ждал их настоящими.

Данет мазнул его губами по щеке. «Вдруг я не прав? Ещё ляжет под Цимму, в самом деле. Тебя, наверное, мутит от одной мысли, что твой сын даст кому-то». Донателл и тут смолчал, обошёлся шлепком и смешком. Для Данета даже намёк будет как острый нож… может, попробовать? В очередной раз намекнуть, что этот вот вновь набухший, не слишком крупный, но гладкий и такой, такой… ну, словом, он хотел его в себя, давно хотел. В армии неизбежно случится, он не заблуждался. Вымотанный после боя или дней походов, издёрганный за всю кампанию разом, Донателл Корин вытащит из строя молодых жеребцов не самого строптивого, не самого умного, объездит его для начала, а под утро оседлает могучие бёдра, направит головку в себя и зажмурится от саднящего предвкушения. Лучше бы с Данетом, да перебьёшься.

«А ты вообрази, Дани…» Он оторвался от полуоткрытого рта, распробовав возвращающуюся страсть, развёл ляжки, ловя меж ними напрягшуюся плоть. Качнулся взад и вперёд, с силой обхватил крепкую задницу, вжался в пах. Хоть так меня поимеешь, упрямец. «Я был снизу на первом Ка-Инсаар. Нечего таращиться! Зато никто не указывал, процедов не искал. Здорово!» Давно он не видал, как глава императорской консистории хлопает ресницами, точно новобранец. Данет поперхнулся. «Расскажешь? Или стыдно?» Донателл обещал рассказать позже, но никакого позже им не досталось. Лишь торопливое и жестокое соитие на загодя облюбованном бортике. Зацелованный и вылизанный в тех местах, о каких и процеды не ведают, Данет выл в голос. И впрямь кусал себе руки, выругался, когда Донателл потянулся было искать масло. Жгуче глубокие толчки, заново осознанная красота отдающегося в полную власть галея, безумного духа огня, что принимает и забирает всецело, навсегда. Счастье близости. Ты уж, Дани, не растеряй его, сохрани, когда останешься здесь без меня.

Оба так и не заснули, а ближе к обеду принесло посыльного от Глабра. Легат Второго проявил строптивость, давно, впрочем, ожидаемую – выкормыш Мартиасов, туда и дорога. Глабр начистил предателю рыло и велел заковать, но без императора легату приговор не вынесешь, войска в волнении. Пришлось влезать в седло. Подрёмывая на ходу, Донателл всё говорил со своим рыжим, представляя изменчивые черты, возгласы удивления и хохот. Ну, разве не смешно то, что они с Романом тогда натворили? Мысль послать человека за Флавием, чтобы в лагере или по пути выполнить обещанное, он отмёл сразу. Не почести принимать едет. Дознание и пытки – не подходящее для ребёнка зрелище, а Флавий до Ка-Инсаар ребёнок, сосунок, которого надо беречь. Вот уж, правда, повезло, его собственный папаша не носил императорского венца. Когда твое посвящение во взрослую жизнь считают государственной необходимостью и им ведает консистория… сохрани, Натура!

****

Его отец был плотью от плоти армии и сыновей держал за очередное пополнение. Относился не лучше, чем к новобранцам, но и не хуже. В то лето Гай Корин вызвал среднего к себе – в увешенную оружием комнату в доме на улице Серебряного ручья, где под дверью толпились гонцы и цедили вино трибуны – и рассеянно оглядев отпрыска, велел собираться в имение Росциев.[7] Старший, отцов тёзка, уже воевал при Друзе в Сфеле, туда же отправлялся и глава семьи. Младшего, Рубия свалила детская хворь, облепившая тело красными пятнами, и, похоже, родителя мало трогало, что больной останется на долгое лето в душном шумном городе наедине с рабами. «Повеселитесь с младшим Росцием – как его?.. – с Ро-Ро. Имечко выдумали! Не разнесите виллу, а я напишу. Осенью или зимой».

Эх, каким высоким, сильным и умным казался ему отец, и как быстро пропала иллюзия. «Ни туда, ни сюда ты, Феликс. Будь уже взрослым, поехал бы со мной, сосункам нанял бы ментора, а так чего тратиться?» Прежний ментор бросил службу из-за прижимистости хозяев, и нанимать нового только для Рубия папаша не желал. «Тебя, дылду, чему уже научишь? Война и долг знания вобьют!» Донателл радовался, что не придётся выводить опостылевшие закорючки, не давались ему буквы, хоть тресни пополам. Со счётом получше, но он не купеческий ублюдок, с цифрами возиться! И обидно, что из-за отложенного Ка-Инсаар его не возьмут в Сфелу. Отцу всё некогда, денег жалко. «В будущем году устрою вам с Рубием одним махом, потерпи. Успеешь ещё, балуйся пока под одеялом». Отец нагнулся к нему, якобы обнять, но наученный опытом сын вскинул перед лицом кулак и отвел удар. «У, львёнок! Велю казначею выдать на твои расходы пятьдесят риров… нет, пожалуй, тридцать. И ступай, не трись тут».

Перед отъездом он заскочил к брату. Рубию было худо, но он сдерживался, не ревел. Донателл думал забрать младшего с собой, уж очень жалко оставлять, а отец распоряжений на сей счёт не отдал. Управитель и лекарь зашикали на него, указывая на обмётанные коркой губы Рубия, горящие в лихорадке щёки. Извиняясь, он потрепал брата по плечу и понёсся во двор – к охране, вороному трехлётке Тигру, к ждущему на перекрёстке у храма Ро-Ро.

Неизвестно, кто придумал младшему Росцию забавное имечко, но домашние и друзья Романа иначе и не звали. Гибкий, веснушчатый, светлоглазый Роман был… ну, как луч зари в щели над потолком, когда наказанным всю ночь на коленях простоишь. Значит, вина искуплена, скоро придёт раб, смажет чем-нибудь поротую задницу, даст хлеба с вином и отпустит спать. Удивительно, Ро-Ро дома выпороли только раз, когда он сломал дорогой кинжал старшего брата. Кинжал вроде бы суровому сенатору Каролусу подарил император Туллий Курносый Нос. Управитель перепугался, разложил провинившегося на скамье и всыпал розгами. А вернувшийся Каролус вышиб управителя за ворота взашей, сам слёзы Ро-Ро утирал. Удивишься тут. В семье Коринов порка случалась раз в месяц, не реже. Донателл не перечил, только Рубия иногда жалел. Тощий он, маленький и шалит не так уж зловредно. Но отец был неумолим и управляющих выбирал по себе.

При виде Ро-Ро всегда хотелось присесть и завизжать по-девчоночьи, сопляком Донателл, верно, и визжал. И на шею прыгал, затевая шутливую драку. Теперь же, приметив приплясывающего у тумбы дружка, яркую тунику, в которой Ро-Ро точно огонёк, он привстал в седле и завопил, подражая воинам-«тиграм». Отцовский конюх ему показывал, как они вопят, славя Кровавого Жнеца. Роман хмурился, хоть и рад был встрече, заметно. Оказалось, Ка-Инсаар братья ему тоже запретили, не мудрено – ещё и тринадцати не сравнялось! Летом вот стукнет. 

****

– Мы б в армию сразу записались, если б обряд… в Сфелу или к консулу Кассию Марону в Иср-Басту! Доно, чего ты уставился? А… постригли меня, уши торчат лопоухие. Гадость!

Нет, не уши, и не лопоухие они совсем. Светло-серые глаза в обводке чёрных ресниц, вздёрнутый нос тонет в веснушках. С Ро-Ро хорошо, так… скучал он, вот и всё, дома-то тоска!

– Лучше к Кассию. Не хочу служить под начальством папаши.

Сам не понял, как вырвалось. Почему? Разве у него плохой отец? Гая уже пристроил, выгодней не придумаешь – квестором при самом стратеге Друзе, и до среднего очередь дойдет.

– Кассий, говорят, злющий волчара. Чуть взбрыкнешь, розги и вон из армии.

– А в армии ривов не взбрыкивают, не конюшня! Не вертись, Ро-Ро, в лохмах солома. С кем в хлеву валялся?

– Хватит меня рабской кличкой звать! Романом меня зовут, запомни уже, курица ты глупая!

– От глупой курицы слышу!

– Заткнись!

– Ты заткнись!

****

Виллу Росциев в двухстах риерах от столицы будто нарочно строили для двух ошалевших на воле юнцов, и охота быстро стала их самым приличным занятием. Нагонявшись зайцев по лугам, они отважились и на забаву с волками, едва не заблудившись в окрестном лесу. Но охота надоедала. Веселей всего было таскать у крестьян всякую мелочь из-под носа, устраивать драки с сельскими мальчишками или, засев на пригорке, закидывать навозными лепёшками едущих на рынок купцов. Раз они спутали купеческие повозки с поклажей магистрата, ух и удирали же от стражи! Ро-Ро даже поймали, и Донателлу пришлось отбивать друга, позвав на подмогу рабов. Отличное лето! Немного портило развлечения соседство с унылым потомком семейства Байо, ну и грызла досада на взрослых. Сами, выходит, воюют, кувыркаются на ложе с красивыми наложниками и наложницами, добывают славу, а ты прокисай, как крестьянские сливки! И всё потому, что им, видите ли, мало лет. Ничего не мало! Отец справил обряд в тринадцать, вот и Донателлу столько же, Роману бы подождать, да без конопатого он не согласен. Леккий Байо при всей своей унылости и надоумил взяться за дело самостоятельно. Леккию уже исполнилось шестнадцать, и в провинции он томился, потому как его патрон влез в непонятный заговор и угодил в тюрьму. Заговоры их не занимали, но послушать старшего, пусть и жеманного до тошноты Леккия стоило. Поправляя завитые кудри, Леккий томно отставлял мизинец в сторону и намекал, что патрон – известный сенатор, фамилию которого Роман и Донателл вечно забывали, – весьма страстно приучал его к любви.

– Слушай, Леккий, он так тебя и нагнул? Не спросив твоего отца? За это ж платят виру!

Ро-Ро утирает измазанный ягодами рот, дрыгает голыми исцарапанными ногами. Леккию тоскливо в деревне, он каждый день таскается к соседям, в городе и не взглянул бы на мальчишек. И принимает расспросы всерьёз, но Роману лишь бы поржать, а Донателлу плевать на обряды. Только консул Кассий их без письма жреца о свершившемся Ка-Инсаар не примет, придётся сунуть в процедову задницу.

– Ты не понимаешь, мал ещё. Связь с ним очень выгодна. Мы сговорились, отец прикинулся, что против. Меня сняли с коня его люди, привезли в дом, жрец всё подготовил для обряда. Я, признаюсь, испугался…

– А раньше в облаках витал? Не знал, что он тебе вставит?

Голос ломается, аж стыдно! То пищит и впрямь по-куриному, то хрипит и пропадает, зараза.

– Знал. Хотел быстрее стать взрослым, и нравился он мне. Сильно нравился.

– Как вставил, разонравился?

– Дураки сопливые! Первый раз было больно, даже слёзы текли. Но потом я сам под него ложился, и он меня ценил, подарки дарил, знакомил с важными людьми.

Вот наслушается Ро-Ро блудливой болтовни и даст богатому старикану. Глотку разорву! Не зря отец свой нож отдал, походный.

– Леккий, ты ж подстилка!.. Чему нас учишь? Без тебя разбёремся.

– Завяжи узлом поганый язык, Корин. Будешь подмахивать мужику, узнаешь!

Роман вскакивает, упирает кулаки в бока. Светлые глаза блестят от ярости.

– Никому он не станет подмахивать! Убирайся отсюда, это наш луг!

И когда насупившийся Леккий уходит, чтобы через пару дней явиться вновь, Росций-младший оборачивается к другу. И оправдывает репутацию своего неистового рода.

– Видишь, Леккий себе обряд устроил. Мы разве хуже?

****

Храм Поющего Сердца торчал на отшибе, забытый богами и магистратом. Окрестные купчишки и крестьяне возносили Инсаар благодарность трижды в год, а меж императорскими обрядами никого не беспокоило, что дорожки зарастают сорной травой, а каменное сердце над вратами более походит на зелёное мочало. Под стать сонному храму оказался и жрец – бурдюк с вином, чешущий непомерное чрево. Сивухой от служителя Неутомимых несло за риер, и брезгливый Ро-Ро сморщил курносый пятачок. «Ты похож на поросёнка». Тычок под ребра, сердитые искорки под насупленными бровями. «А ты на жеребёнка, ковыляющего за кобылой. Молочкаааа, мамка, дай!»

Увидев разодетых в лучшее платье мальчишек, пьяненький жрец высокомерно выставил кряжистого пожилого крестьянина, что крепко держал за руку смазливого парня. Видно, тоже пришли договариваться об обряде. Донателл проводил взглядом ладную фигурку, ещё не испохабленную тяжёлой полевой работой. «Гляди, зад у него как сдобная булка. Ты бы засадил ему? Давай такого же процеда купим – и по очереди…» Роман не ответил, он стоял перед чёрными алтарными изваяниями, и сосредоточенность даже веснушки притушила. Донателл невольно представил, как они купят задастого процеда, тот нагнётся, разведет свои булки… и чего потом с ними делать? Болтать-то хорошо, а попробуй!.. Вдруг оно это… поломается там? Гай рассказывал, будто некий раб откусил член насильнику, слушать было смешно, теперь же делалось страшно. Или того хуже – не встанет, повиснет бесполезным мешком кожи, Роман увидит… верпе митрос!

Чтобы прогнать страх он первым вцепился в жреца, не дожидаясь, пока Ро-Ро дочитает молитвенный гимн. Поначалу всё шло гладко, жрец назвал цену обряда – дороговато, но если объединить риры, что остались у него от папашиной скупости, и золото, отсыпанное братьями Росция «на сласти», то хватит. Обязательные расспросы Донателл прекратил небрежным заверением в их способности стать мужчинами. «Зачем спрашивать, созрело ли в нас семя, любезный жрец? Каждое утро я мечтаю о грудях служанки, страдая от невозможности прикоснуться! Друг же мой доставляет немало хлопот рабам в прачечной, отстирай-ка! Ровно после быка». Он врал и чем дальше заходил в своих выдумках, тем противней щипало кончики ушей. Про служанок и бычьи богатства Донателл слышал от приятелей старшего брата, простыни семенем пачкал не часто, ни о каких прелестях не грезил. Ро-Ро, судя по тому, как смущенно друг рассматривал носки сандалий, тоже не изнывал от желания. Им бы к Кассию, в вольную Иср-Басту! Вот о ночных засадах, лихой конной погоне и сомкнутом строе щитоносцев они толковали часами. И о том, как калёный клинок входит в грудь варвара, протыкая кожаный доспех.

Увлёкшись сомнениями, он пропустил миг, когда жрец стащил их со звезды Аспет. Возмущенный возглас Ро-Ро взлетел к замшелым храмовым сводам. «Письмо? За лжецов нас держишь? Я Роман из рода Росциев, после обряда надену двадцать завитков на запястье, а ты мне… да как ты смеешь, жрец?» Жрец пожевал толстыми губами, казалось, он пережёвывает их надежды на подвиги и славу. «Юные господа живут на вилле без старших. Надо мне, чтобы благородный Каролус Росций или твой не менее благородный отец, юноша, после обряда воспылали местью? Курия в Риер-Де весьма строго карает за эдакие шутки, я могу лишиться сана или отправиться с войсками в дичь северных лесов. К тому же, в чём затруднение? Пусть ваши благородные родичи приложат печати к разрешению, путь до города близок». Напрасно Роман кричал, что его брат и опекун занят в Сенате государственными делами и не станет отвлекаться по сущим пустякам. И вопли Донателла о сражающемся с «тиграми» родителе толстопузого тоже не тронули. Разрешение – или не видать вам родовых наручней, служанкиных сисек, мягких селянских задниц и Иср-Басты.

Они остановились лишь у покатого спуска к ритуальному водоёму, где во время обрядов свершалось омовение. Мраморные плиты заросли лопухами, меж раскидистых листьев блестели озерца воды. Неподалёку давешний крестьянин и его сладкозадый сынок договаривались о чем-то с хмурым долговязым юнцом в длинном храмовом одеянии. В широком вырезе туники виднелась татуировка – острые грани треугольника Жертвы. Донателл потрогал исстрадавшееся ухо и вздохнул.

– Процед… сейчас этот плебей его сыну купит, нам ничего не достанется.

– Не о том ноешь! Каролус ни за что не разрешит мне. И твой отец далеко. И ещё, Доно…

Роман чертит узоры на лопушинном мокром листе. На верхней губе друга лопнула прозрачная кожица, хочется потрогать, шершавая там кожа или гладкая.

– Нам не хватит денег на процеда. У тебя сколько осталось? Девять риров, да? А у меня ничего.

Он краснеет отчаянно, до самых ключиц, и губы становятся пунцовыми. Бросается в признание, как на илистое дно старой заводи.

– Помнишь, ты зимой долг за меня вернул, когда я в кости проигрался? Ну, я… отдать хотел и… словом, купил тебе подарок. Не злись только, ладно?

Врезать дурню, пусть бы в лопухи рожей воткнулся! Разве он Ро-Ро выручал, чтобы благодарность заслужить? Но в серых глазах вот-вот закипят слезы.

– Бестолочь! Стоящее хоть купил?

Друг ловит его смех, сглатывает облегчённо. И с важностью надувает усыпанные карими крапинками щеки.

– Увидишь! Побежали до луга? Я быстрее!

Они летят вниз, раскинув руки, ничего не боясь в своей свободе. Вместе они всех обманут и присягнут консулу Марону, а жирные жрецы им не помеха! Донателл догоняет лёгкого Романа у очередной уродской статуи, врезается в спину и орёт, не заботясь, что на холме услышат:

– Мы их обведём с разрешением! Я придумал!

Ро-Ро кубарем валится в траву, уберегаясь от шишек, выставляет острые локти. Донателл падает рядом, видит испарину на тощей шее, русый вихор, прилипший ко лбу, капельку крови на верхней губе. Голос пропадает, будто немым родился.

– … придумал…

****

Подделать письма и печати старших, чего бы проще? Один из казначеев Пятого легиона подделывал печати легата на провиантских купчих, у него-то Донателл и позаимствовал нехитрую идейку. О том, что казначея разоблачили, судили и приговорили к повешению с предварительным отрубанием правой руки, он старался не думать и Росцию о печальной судьбе мошенника не поведал. В конце концов, отец, разбирая ту давнюю кражу, даже восхитился ловкостью проходимца. Но уже через декаду возни с подделками оба готовы были рыдать от отчаянья. На покупку пергамента и особой мастики для печатей ушли их последние деньги, а пытаясь вывести столь же красивые и ровные строки, как у брата Ро-Ро, они с ходу испортили два свитка из пяти. Донателл краем уха слыхал, будто усопший казначей отпаривал подлинные печати легата над огнём  и потом переносил их на свои фитюльки, и попробовал проделать то же самое с оттисками печати Каролуса Росция. Писем сенатора на вилле хранилось предостаточно, но вот свиток с отцовской печатью имелся лишь один, и его следовало беречь, подобно собственным глазам. Вскоре Роман мрачно изрёк: «Не для наших умишек такое, Доно. Надо найти того, кто смыслит во всякой писанине и хитростях».

К Леккию Байо идти не хотелось, хоть реви, но они отправились, набив суму засахаренным миндалем, кувшинчиками с розовым вареньем и бутылями вина. Сволочь Леккий сожрал и выпил подношение, однако поняв, что от него требуется, раскудахтался, подобно старому петуху. Видите ли, сопляки замыслили бесчестье, и он не желает о них мараться! На себя бы посмотрел, гнусный потаскун! Донателл так пихнул засранца, что тот сел блудливой задницей в колючий куст, и они стояли над ним, вызывающе выставив кулаки. Леккий, в общем-то, перерос их обоих на голову, но драться не рискнул. Ещё попортят ему мордашку! «Распустишь язык, и мы тебя отловим, выпорем крапивой!» – с тем они и убрались восвояси. По дороге домой Ро-Ро вспомнил о младшем писце на вилле брата, что усердно копил на вольную. Неужто раб окажется от полновесных риров в обмен на два маленьких письмеца? Оставалось найти золото на подкуп. Тут друзья и пригорюнились.

На вилле Росциев их принимали как принцепсов: слуги пичкали разносолами от утренней стражи до ночной, на стол подавали золотую и серебряную посуду, будто сам хозяин есть садился. Управитель велел застилать постели тончайшими тканями и пошить мальчишкам новые наряды с богатой тесьмой. В любой миг к их услугам находились дюжие провожатые, коих для забав снимали с полевых работ, отпрыски прислуги неслись играть, только свистни. Управитель безропотно отдал им на растерзание лодки, повозки, лошадей и собак для охоты и стравливания. Но ни под каким видом юные господа не получили бы и ломаного медяка из сундуков поместья. Значит, им придётся красть.

Воровство смущало неимоверно. Оба не были новичками в таскании с кухни вкусностей, а Донателл однажды стянул у старшего брата квесторский браслет, только разве ж можно сравнить? Шалости простятся богами и людьми, воровство из собственного дома – воистину бесчестье. «Ну-у… видал, в приёмной зале Арден стоит? А на нём диск Солнца на золотой цепи? Риров на триста потянет, продадим за сто. Чего сопишь?» – «Мерзко как-то, Ро-Ро. Или тебе нет?» Из менторских наставлений Донателл запомнил, что некто великий говорил: ссышь – не лезь, а полез – не ссы. Там, конечно, по-умному завернули, и плевать – ривы не отступают! «После обряда мы получим право на долю от имущества, ты мне отдашь половину краденого, и всё вернём». Роман умел эдак представить, что вроде и не подкопаешься. Они ударили по рукам, и ближайшей ночью мраморный Арден расстался со своим диском.

Куда трудней оказалось уговорить писца заняться подделкой. Тощий, вёрткий мужик аж белел при виде кругляшей с профилем нового императора Кладия с одной стороны и Львами с другой. «Пожалейте, господин Роман! Поймают, так тебе благородный брат нотацию зачтёт, да и то сомнительно, мне – клеймо на лоб и в рудники!» Ро-Ро поклялся, что прежде чем раба накажут, Каролусу Росцию придётся переступить через хладный труп младшего брата. В серых глазищах прыгали безумные галеи, каким огонь по колено, и Донателл с писцом дивились и верили.

До императорского обряда оставалось месяца полтора, и писец с толком тратил время. Вскоре он показал заказчикам аккуратные письма с идеально сведёнными печатями – от подлинных не отличишь. Друзья частенько шастали к пузатому жрецу Поющего Сердца, всякий раз их сопровождал раб с увесистой корзиной. Бедолага жрец, видно, в жизни не пил гестийского, потому с охотой выслушивал сетования на задержки почтовой службы и надежды на родительское благословление обряда. Они вручили свои пергаменты за несколько дней до Ка-Инсаар, и Ро-Ро признался позже, что, пока жрец разглядывал подписи и печати, у него подвело живот. Донателла тоже потряхивало, уже ставший привычным двор храма не вмещал столько страха и радости. Тут-то злой дух и подкрался.

Герои древности, создавшие империю ривов, не совали трусливо члены в купленные зады. Авл Кварта, основатель рода Коринов, получивший прозвище за то, что одним взмахом меча убивал четверых врагов, свершил обряд с покорённым воином племени… здесь в менторских уроках зияла дыра – да кто их помнит, побеждённых? Воин был могуч, но Кварта завалил его и поимел прямо на поле брани. Гай Железное Копьё, чьи потомки Валеры, Росции и Лориа-Диноры выигрывали битвы в Сенате, за ночь обрюхатил пяток дев и овладел прекрасным юношей, доводившимся родичем тогдашнему доминатору. Доминатор, правда, не стерпел обиды и отправил против Гая войска, но славы деяния сие не умаляло. Предок семей Мартиасов и Кастов – Лерк по прозвищу Анимул – с истинной волей рива принудил к соитию своего врага. Тот умер от кровотечения, и Лерком Зверем, с его гигантским членом, долго пугали детей. Подвиги легендарной Двадцатки заучил бы и более нерадивый юнец, чем Донателл Корин, ибо они кипели в его крови. В армии он узнал то, что скрывали лишь от сосунков: завитки его прапрадеду, сотнику, выбившемуся из плебеев, надел Аврелий Лорка, отличавший преданных воинов. Пращур, не будь дураком, подрисовал семейное древо, прилепившись к тому самому Кварте, и вошёл в Сенат.

****

Их последняя монета лежала на вспотевшей ладони. Хватит на венки и нищим раздать, о процеде и речи не идёт. Роман кладёт загорелую до черноты руку на его не менее прокопчённый локоть, горячо дышит в шею.

– В долг попросим?

Донателл отмахнулся сердито. Процедов храм не отпускает взаймы, и разве Росций не чувствует того же, что и друг? Поделиться с Романом мучительно тяжело, впервые в короткой жизни стыдно открыться.

– Бросим монету. Кого загадаешь, Льва или императора?

– Ты о чём это, Доно?

– Поросёнок ощипанный! Загадывай, давай!

Неужели так трудно додуматься? У него слова застревают в глотке!

– Ой, Доно! Я не смогу, не получится! Процед всё стерпит, ему положено, а тебе вдруг больно сделаю… не стану загадывать! Ладно, не смотри так, ну, Доно! Я попробую… Лев! У меня – Лев.

Монета взлетает в воздух, блестит гранями в полуденных лучах и через вечность сбитого дыхания и бешеных ударов сердца звонко шлёпается на плиты меж желтеющих к осени лопухов. Лев, мать твою, Лев! Ро-Ро сунет ему свой отросток и будет елозить, вот же сучонок проклятущий! И почему его, Донателла Корина, назвали Счастливым? Какое  счастье – оказаться на первом обряде кверху задом, точно презренный храмовый раб!

Мерзавец Ро-Ро, нет бы заткнуться, торопливо погладил его по плечу. Забормотал покаянно:

– Не злись, а? Я не подстраивал, я бы это… поупражнялся, но нельзя, сам знаешь. Буду осторожно…

Осторожно он будет! Кулак со всей мочи врезался в курносый пятачок, залив и веснушки, и белую тунику кровью. Роман утирал нос и моргал, а Донателл помчался прочь с такой скоростью, словно б за ним гнался некстати помянутый Лерк Зверь со своей дубиной наперевес.

****

Они не разговаривали почти до дня обряда, и гость намеревался гордо уехать в город. Ро-Ро тоже погряз в обиде, фыркал напоказ и залепил Донателлу в лоб подгнившим яблоком. Помирились друзья перед лицом общей беды, грозившей разрушить хилое строение из лжи и фальшивок. Утром сияющий, как начищенное блюдо, управляющий сообщил им, что Каролус и Игнатий Росции намерены прибыть на виллу до следующего рассвета. Настолько выпученных глаз, как у Ро-Ро в тот миг, Донателл не видал до одной из самых пакостных своих проказ, когда уже в Иср-Басте они подложили помощнику консула по провианту и снаряжению в постель живую змею. Ух и визжал же старикан!

Ро-Ро не завизжал, но словно прирос к креслу. Ка-Инсаар назначен на завтра, императорский обряд, пропуск которого приравнивается к измене и святотатству. Конечно, братья Росции возжелают его посетить или устроят ритуал на вилле – и как тогда смоешься? А сука-управитель обязательно доложит хозяевам о пропаже диска Ардена, ведь драгоценность искали всей прислугой и не нашли. Едва их будущий губитель, пожелав юным господам удачной прогулки, убрался восвояси, Донателл отпустил прикушенную щеку и скорчил другу рожу. Рожа должна была выразить нечто подбадривающее, но Инсаар знают, чего там узрел Ро-Ро, поскольку испуганно зашмыгал разбитым носом. И этот герой будет его… иметь будет, защитите, Неутомимые!

Тревога несколько утихла, как только хозяева и их гости ступили за ограду виллы. В рассветных сумерках слышался певучий смех, точно по дорожкам порхали веи, владычицы снов и цветов. Вея смеялась в крытой повозке, и занавеси распахнулись, выпустив прелестную женщину. Ростом едва ли с замысливших обман мальчишек, невероятно стройная, обладавшая, тем не менее, пышной высокой грудью, золотоволосая куртизанка Эвкия… лет через пятнадцать Донателл столкнулся с ней на рынке Августы, где выбирал украшения для Армиды и лишь в затылке почесал. Но на погружённой в дрёму вилле появление Эвкии будто бы оправдало кражу, подлог и неизбежное унижение. Он хотел такую женщину, уверенную, смелую, и чтобы она смеялась для него и ни для кого больше. Подобной награды достоин настоящий мужчина, значит, и обряд, и Иср-Баста в строку. Вокруг куртизанки кружили конники, рослые красавцы в кожаных нагрудниках, завитые, надушенные. Сенатор Каролус приволок чуть не всю стайку молодых политиков. Они будут пить вино и вести длинные скучные беседы, и Эвкия не даст им отвлечься.

Так и вышло, будто бы судьба, наконец, расщедрилась на везение для Феликса, а заодно и для его будущего любовника. Росции, наскоро расцеловав младшего брата и его гостя, чуточку передохнув и смыв дорожную грязь, уселись пировать. Рабы крутились около взрослых, никому не было дела до якобы собравшихся на прогулку сорванцов. Донателл в их общей спальне запихивал в суму одеяла, венки и, порази болтливый язык язвами, масло, когда карауливший путь Ро-Ро махнул ему рукой. Пробираясь на цыпочках мимо пиршественной залы, они невольно прильнули к занавесям. Эвкия возлежала рядом с Каролусом, перебирая тонкими пальцами волосы сенатора, Игнатий Росций говорил застольную речь. Ладонь его, тем временем, покоилась на колене молодого аристократа, чьего имени друзья не знали, но уловили исходивший от юноши запах страсти и покорности.

«Соратники мои и родичи! Должны ли мы смириться с бедами, нависшими над нашей несчастной родиной? Император Кладий далеко не стар и многим удобен, однако в его безволии и склонности ко всяческим пройдохам таится смертельный яд…» Игнатий сказал ещё что-то: о недавнем перевороте, смерти божественного Туллия и о наглом отпущеннике Юнии – по фамилии Домециан, кажется. Выскочке, вставшем у трона подмоченного Мартиаса и грызущем всех, кто приблизится.

Много позже Друз и Кассий убедили молодых стратегов отречься от заговора Росциев. Не помогать, не участвовать, спокойно принять ссылки и понижение в правах, если они последуют для заговорщиков. Донателл и сам понимал: ничего хорошего от выдумок легкомысленных, жадных до привилегий аристократов не предвидится. С Кладием вполне можно договариваться, ясно, через Юния, твердил Друз. Разве Росции проливали кровь за Риер-Де, чтобы теперь рассчитывать на обогащение, должности консулов и преторов для своей партии? Помутят воду, потом подложат императору своего ставленника, и путь к трону окажется закрыт. Вожаки партии военных сменили мнение, когда головы Росциев и их соратников слетели на плахе и из дворца просочилась весть об убийстве маленького Луциана Мартиаса. Донателла же терзала совесть, пусть он ничем не мог помочь осуждённым, пусть воевал в тот год в Бринии, и дикари позаботились, чтобы стратегу было не до случившегося за две тысячи риеров. Это братья Ро-Ро погибли без пользы. Братья его конопатого поросёнка.

Они опоздали на обряд и готовились под рёв труб, оповещавших округу о поклонении Быстроразящим. Раскидистые кусты, усыпанные поздними ржаво-красными цветами, служили не слишком-то плотной ширмой, да чего ему стесняться? Солнце до полудня не дойдёт – купчишки и приказчики окажутся свидетелями того, как потомка знатнейшего рода разложат мордой в одеяла.

Арден Сияющий повис в зените, пахло вином, крестьянским потом и свежескошенной травой. Пока Донателл, угрюмо путаясь в ремешках, снимал сандалии и напяливал ритуальную тунику, Роман куда-то удрал. Истинное везение: жрец не притащился на виллу, дабы самолично пригласить старших Росциев на обряд брата. Причина проста, как белый день: толстяк напился и теперь распоряжался действом, лёжа в носилках и непристойно рыгая. Надевать повязку на бёдра или идти полуголым? Роману только возни прибавится! Лихорадка обряда отзывалась ноющей тяжестью в паху и дрожью в коленках. Скорее, скорее, не то он не выдержит и сбежит!

Роман – босой, поправляющий сползший на брови венок – отыскался неподалёку. Бездельник не нашел ничего полезней, чем трепаться с процедом. Давешний служитель нелюдей, сейчас одетый в алую короткую тунику, явно куда основательней подготовился к объятиям плебейского сынка, чем Донателл к тому, что должно произойти. Ему открылась мудрость взрослых, настаивающих на участие в обрядах процедов. Опытный любовник всё обстряпает за тебя, простой секрет, а дошло, когда вляпался! Он приблизился, и шлюшка повысил голос, силясь перекричать буйную толпу: «Легко оно, господин. Верхний масла не жалеет, нижний – терпения. Смазать, чтобы аж текло, и вставлять потихоньку. Головку просунул и замри. Жди, пока вопить перестанет». Мать их, вопить! Оно… оно настолько больно?! «Дальше пихай, двигайся и спустишь семя. Нижнему лучше загодя очиститься, ну, соображаешь, господин? В кустики сходить. Пред соитием лечь на живот или на бок, свободней войдёт. Многие быстро свыкаются».

Роман стоял перед процедом, стиснув на груди трясущиеся руки, и Донателл вдруг посочувствовал не себе – другу. Росций перебил, заикаясь: «Обряд требует, чтобы нижний кончил, восславил Инсаар. Научи, как добиться, если это мучительно». Процед глумливо хмыкнул: «Да оглянись, никто не мучается! Меня сегодня трое нагнут, повеситься прикажешь? Поласкай нижнего после, сразу он, ясное дело, не кончит, с непривычки-то! Сам отдышишься, возьми его член, погладь, и спустит, как миленький».

Отпинать бы наглого раба, спихнуть с холма, кубарем покатится. Мысли путались, сердце заходилось от частого ритма, хотелось всего – драки, ругани, рыданий, любви, покоя –  и сразу. Чары Ка-Инсаар наложили на него лапу, и разбираться в этой мешанине Донателл приспособился не скоро, много вёсен сгинуло, пока морок потерял новизну. Боясь рехнуться, он выбрал из сонмища чувств самое властное: подошёл ближе, схватил Ро-Ро за руку и потащил за собой. Росций не противился, и всё равно на холм они взбирались долго, будто во сне. Двери храма были распахнуты настежь, надрывно верещали трубы, бубны лупили словно бы в темя. Толпа встала в круг, светлое, без единого облачка небо перевернулось медленно и укрыло собой. Воздух сделался густым, хоть ножом режь, чтобы не упасть под двойной тяжестью, друзья переплели пальцы. Младший жрец, распорядитель обряда, вышел на площадку, воздел руки, спрятанные в широких рукавах. Губы его шевелились, но Донателл поклялся бы, что никто не слышал ни звука. Толпа надвинулась, напрягая единые в тот миг лёгкие, и выдохнула, поджигая камень, траву, небо и живую плоть: «Каааааааааааа-Инсаааааааааааааар!»

Взрослые никогда не могли объяснить, что тянет мужчину на обряды, отмахивались, бормотали невразумительно или смеялись. «Вырастешь, поймёшь!», «Инсаар ведут нас». Деревенский ритуал, призвавший едва ли три сотни человек, и сравнить нельзя было с многотысячными армейскими обрядами, когда ты – шерстинка на загривке расходившегося во всю мощь великана, буйная, жестокая и непреклонная шерстинка. Но два человека или двадцать тысяч, суть действа не менялась. Донателл не ощущал присутствия божеств, напротив, порыв, связавший толпу, стал выражением людской воли, и только людской. И она была несокрушима.

Едва откликнувшись на призыв жреца, Донателл потерял себя. Всякое размышление оставило его, он не знал, день сейчас или ночь, пожалуй, собственное имя позабыл. Возвращаясь в памяти к этой крупинке бытия, да и ко всем последующим ритуалам, юнец пожимал плечами, и годы миновали, пока привычка и остывающие чувства выучили сдержанности. Они с Романом обернулись одним слитным движением, почти столкнувшись лбами. Отпрянули, вновь сошлись. Потянулись целовать, неловко потёрлись дёснами. Не выпуская его ладони, Росций развязал тесёмки и пояс, и Донателл сделал то же – белые, уже ненужные детские туники свалились к ногам. Они стояли обнаженными, а вокруг кричало, стонало, пело, прыгало, безумствовало… как удалось отыскать свой шатёр среди кучи других временных пристанищ, неведомо. Кто притащил армейскую палатку, кто обошёлся парой одеял на подпорках или вовсе соорудил шалаш из веток и соломы, весьма сомнительное укрытие. Теперь тут и там наружу торчали босые ступни, нёсся неумолчный гомон. Их жилище тоже мало что прятало, ибо в суматохе верхнее одеяло исчезло. Стыд? Смущение? Подобные слова не имели смысла на Ка-Инсаар. В шатре нельзя выпрямиться во весь рост, потому оба опустились на колени. Роман обхватил его лицо ладонями, задышал прямо в губы.

****

– Поклянись, что не переменишься ко мне!

Горячие пальцы Ро-Ро шарят по горлу и ключицам, ищут что-то. Цепочка звякает беззвучно, и серебряная булла, что каждому мальчику надевают при рождении и не снимают до первого обряда, падает на мягкий настил. Повторить невероятно трудно: потные пальцы скользят по коже, путаются в отросших за лето волосах.

– Доно, клянись…

Чушь! Чего ради ему меняться к Ро-Ро? Но сейчас перед ним не знакомый до последней веснушки дружок – неведомый, почти чужой… первый любовник. Обещать чужаку хоть что-то смешно и страшно. Прикосновения к груди и бёдрам понукают, торопят. Донателл скосил глаза вниз и отвёл немедля – у него стояло, похоже, давно, вон как яйца ломит. Пусть дотронется, Инсаар великие, пожалуйста!

– Обещаю. Ну же, не ссы.

Роман отчаянно мотал головой, серые глазищи потеряли цвет, так расплылся зрачок. И Донателл поклялся честью рода или чем-то таким же высокопарным и неуместным. Нелепым. Что случится за пределами шатра, кем они отныне станут друг другу? Будущего не существовало.

Прокалённое солнцем мальчишеское тело придавило его к одеялу, увеличивая непомерную тяжесть. Он просунул руку меж ними, пальцы сомкнулись вокруг упругого, чуткого, Донателл развёл колени, позволяя Роману ласкать, а тот всё гладил и гладил его живот, шепча что-то. Потеряв терпение, Донателл саданул дружка по спине.

– Нет, перевернись, нельзя… ты кончишь раньше, и я с тобой. Нельзя!

Роман завозился в стороне, тёплое потекло по промежности. Стоило лечь лицом вниз, и навалился тёмный ужас. Иср-Баста, консул Кассий, подвиги – всё, волновавшее прежде, потеряло ценность. Он сучил ногами по одеялу, изворачивался и ругался, подбрасывая растянувшегося на нём Ро-Ро.

– Скотина! Пошёл вон!

– Слышал, что процед сказал?! Расслабь задницу, я ж вставить не могу!

– И не вставишь! Ааа!.. Врежу, сволочь, не трогай!

Твёрдая штуковина елозила по ягодицам. Отбиться от гада и удрать! Эти несносные обряды придумали дураки! У него дырка от страха лопнет! Роман выпрямился, треснул куда-то меж лопаток. И срывающимся шёпотом прибег к крайнему средству:

– Донателл Феликс Корин, ты трус! Мерзкий ссыкун! Я плюну тебе в рожу, помочусь на тебя, презренный…

– Заткнись и суй, ублюдок козла и шавки!

– Сам заткнись!

Тяжесть надвинулась вновь. Пытаясь лежать смирно, Донателл всхлипывал от непомерных стараний. Ро-Ро пыхтел в ухо, лапал влажную от пота и масла задницу.

– Доно, не шевелись… ноги шире!

К каждой ляжке будто привязали фальд свинца. Он выполнил приказ, зачем-то выгнув поясницу. Подставился!.. Голова казалась неподъёмной, его мутило. Валяешься тут, беспомощный, раздавленный… легче видеть глаза Романа, огромные зрачки, что держат, ласкают, любят, поймать общую силу, дотянуться, догнать, стать целым. Донателл зажал в зубах угол одеяла, зажмурился. За тонкой преградой – людское море, славящее Неутомимых, они часть волны, что подхватывает и несёт к Роману.

Ааа, твааарь! Ро-Ро привстал над ним, упёрся руками в спину – в заднице резало и жгло. Гадина подался вперед, и стало так жутко, что крик застрял в горле. Шерсть набилась в открытый рот, брызнули слёзы. Росций шипел, кряхтел и тыкал в него своим поганым отростком, насквозь продирал.

– Ка-Инсаар!

Больно, больно, больно!.. Роман вцепился ему в волосы, задёргался, вдавился глубже. Замер.

– Доно…

Сполз и развалился рядом, друг называется! Ему чуточку сил, прибил бы на месте! Разлепив ресницы, Донателл перевернулся на бок. Что-то потекло из него, ошпаривая  разодранную дырку. Росций обхватил его бёдра, прижался лицом к паху. Худые плечи затряслись.

– Никогда больше, никогда…

Реви теперь, зараза. Верпе митрос, и это всё?! Несколько мгновений, порванный зад, и они оба скулят, как щенки? Таинство любви и служения божествам, чтоб они провалились!  Роман вдруг поднял голову, глянул мутно из-под светлых бровей. И взял губами вялый, поникший член своего нижнего. Проворные пальцы задвигались, собирая складки кожи. Во рту тепло, плоть тычется в нёбо, в мягкие губы. Ладонь теребит мошонку, собирая жар внизу живота.

Семя выплеснулось Роману на щёку, и тот даже не утёрся. Моргал обалдело, точно сам не сообразил, чего творил его бесстыжий рот. А Донателл забыл произнести ритуальное посвящение и прохрипел запоздало:

– Ка-Инсаар…

Так они и валялись, наплевав на время, едва ли замечая суету у шатра. Звон в башке и тошнота застили белый свет. Взросление пришло не под триумфальную песнь – под скрип неосознанных сожалений.

– Дай взгляну… может, кровь?

– Пшёл!.. Ты у меня сосал, как процед!

– Рыло начищу!

****

Обряд близился к середине: пришлось проталкиваться меж пьяными, распалёнными мужиками, обходить бочки с вином, переступать через разбитые чаши и бутыли и охапки растоптанных цветов. Сандалии найти не удалось, венки тоже исчезли, новоявленные взрослые скрутили измятые туники на талии, сознавая, что выглядят сущим отребьем. Не сговариваясь, они повесили свои буллы на указующий перст ближайшей статуи нелюдя и даже не приложились к каменному члену. Инсаар тыкал в толпу пальцем, нелюдь не был грозным, от него веяло скукой и грязью, коркой, слежавшейся в изгибах камня. Неподалёку от изваяния громадный красномордый торговец зерном имел давешнего процеда, а тот мотал головой в такт толчкам с равнодушием лошади, одолеваемой мухами. Пора возвращаться на виллу, но уйдёшь –  и до конца жизни будешь помнить сутолоку и стыд, ссору, глупость, глупость!..

«Хозяин, отыскались! Сюда!» Они различили знакомый голос, шарахнулись от статуи, чтобы нос к носу столкнуться с Каролусом Росцием. Сенатор улыбался. Поправлял свежий зелёный венок в волосах и скалился во весь белозубый рот! Рядом склонился комнатный раб, чуть дальше стояли Игнатий со своим голубком. То есть Росций-средний стоял, а голубок вис на нём, зажав меж бёдер подол короткой прозрачной туники. «Силён, братец! И ты, Феликс… ну и сотворили вы пертурбацию, львята!» Ро-Ро сморщил конопатую рожу, Каролус нагнулся к нему. И зарычал, увидев грязные разводы на щеках, зарёванные глаза. «Если тронул тут кто, разорву! Сега, а ну проверь этих крестьянских выблядков. И жреца сюда!» Роман затараторил, что их приняли, как должно, и вообще всё прекрасно и замечательно, и пусть брат простит его за самовольство. «Тогда отставить снулый вид. Вы мужчины теперь! Сами напросились». Рабы подхватили их под локти и поволокли с холма. Мужчины, да уж. Донателл не мог даже посмотреть на друга, и это казалось горше и раскрытой тайны, и всего, что с ними случилось у храма Поющего Сердца.

Он едва высидел пир, устроенный Каролусом в саду виллы. Куртизанка Эвкия поднесла им с Ро-Ро по золотому полному до краев кубку, слуги подкладывали лучшие куски, а герои пялились в землю и мечтали, чтобы она разверзлась. Сенатор обещал завтра же заказать им наручни. «Твой отец, Феликс, получит от меня письмо, в армии нужны хорошие новости. О, великолепная шутка! Мои друзья придут в восторг. Когда управитель рассказал о ваших манёврах, мы решили не мешать… наручни будут серебряными, согласны?»  Донателл сомневался, что отец сочтёт новость такой уж хорошей. Окажись Гай Корин здесь, он бы согнал сына с места «царя пира» и выпорол собственным поясом. И справедливо! Сколько бы миндального варенья не запихал ретивый прислужник, во рту будто мыши нагадили, сзади саднит и жжёт, и дрожат коленки. Донателл приметил, что голубок Игнатия точно так же ёрзает и стыдливо кривится. На Ка-Инсаар эти двое отстали, выспросив, где найти шатёр из одеял, и отправились туда, обнявшись. Игнатий на ходу лапал круглую задницу голубка, долапался. И зачем взрослые… люди этим занимаются? Добровольно, не из-за Иср-Басты? Гадость, простите меня, Неутомимые, отвратительная, бессмысленная гадость.

Роман избегал разговоров до самого отъезда к консулу Марону, Донателл и сам его сторонился. Игры и совместные проказы прекратились, оба тоскливо слонялись по комнатам и саду, не радуясь тому, что сворованный диск и участие в подделках писца остались неразоблачёнными. Новенькие наручни давили, как знак необратимости. В своей злости и обиде Донателл понимал: так плохо ему в жизни не приходилось, даже когда мама болела и потом умерла. Маму он видел редко, а Ро-Ро… как без него? В последний день на вилле Донателл проснулся на рассвете, сел в постели – в конюшне, наверное, уже седлают их лошадей. Нельзя ехать на войну, за тысячу риеров, под стрелы дикарей, не помирившись. И на кого обижаться Донателлу Корину и его пострадавшей заднице? На Романа, который сделал всё, как полагается? На себя, дурака трусливого? Или на обряд? Шлёпая пятками по мрамору, он скользнул к постели Ро-Ро в другом конце опочивальни. Распахнул занавеси, глянул на розовое в крапинках ухо, торчащее из-под покрывала. Поросёнок! Ишь, сопит.

Не заботясь, что разбудит, он пристроился под бок, обнял за плечи. Втянул ноздрями запах нагретых солнцем волос и сонного тепла.

– Хрюшка, вставай!

– Мым… Доно? Не пихайся!

Возня – привычная, свободная. Щекочущая лёгкость, что рождается где-то в груди и наполняет тело счастьем. Ро-Ро суёт ладони ему подмышки, тычется лохматой башкой.

– Слышь, а ведь мы мужчины… взрослые!

– Шея у тебя вроде короткая, дылда жеребистая! Дошло, наконец?

И правда, только сейчас и дошло. Донателл следил за тем, как друг выбирается из постели, лезет в тайник, где оказался припрятанный подарок – кинжал с неудобной, по-деревенски выделанной рукоятью, и радовался собственной храбрости. Несуразный первый обряд стал в строй с другими шалостями – зато Иср-Баста, злющий консул Кассий, подвиги, они с Ро-Ро вместе, и нет никаких преград.

****

Суть телесной любви тоже доходила долго. Глупо торопить мгновения юности, они не повторяются. Ещё глупее – переживать из-за опоздания. Донателл и не переживал. Не считать же за любовь игры в палатке после позднего ужина, когда чужая рука шарит у тебя под туникой и ты спускаешь с той скоростью, с какой легионеры вскакивают по тревоге, и помогаешь спустить товарищу. Три с лишком года в армии отстучали, как летний дождь. Романа уже не было, его нигде больше не было, а Донателл всё окликал, забывшись. Звал в темноту ночи, в яркость дня – поделиться шуткой, страхом, просто случайной блажью. «Чудо конопатое, глянь!» И замолкал, смешавшись. Он зарыдал по другу лишь раз, на обычном привале, ни с чего, или от того, что грязная рубаха, завалявшаяся на дне походного мешка, пахла детством, тем, что не вернёшь.

Войска Иср-Басты возвращались на зиму во внутренние провинции, их ждали разудалые шлюхи, много мяса и отличное вино после дикарской кислятины. Ассигнаты[8] Кассия Марона застряли на ночёвку у разведчиков Шестого легиона, баек заслушались. И поутру ругались беспомощно, потому что под рёв и крики в колонну армейских врезалась когорта бастийской милиции. В Басте поселенцев всегда было маловато, но здоровьем и ростом они явно удались. Впереди на дороге замелькало дрекольё, вот-вот мечи в ход пустят, а ты торчи на гребне оврага со своей лошадью! Опять им Кассий всыплет. Гнев консула пугал сильней всего: благородный Кассий и так-то умел яриться по-особому, а сейчас на соплях болтался квесторский браслет. «Ты, Феликс, толковый воин, но человек дурной. Бывает. И всё же я тебя при себе оставлю, одного из вашей ассигнатской вольницы. На войне такие подарок, но пусть избавят тебя боги от забав! Мигом к папеньке вышвырну». Ассигнату Корину шёл семнадцатый год, угроз от консула он получал вдосталь и до сих пор им верил.

Донателл сунул повод товарищу, съехал по насыпи. Увернулся от чьёго-то дюжего кулака, нырнул меж двух дерущихся и от души врезал здоровяку в драном плаще, что колотил армейского десятника. «Сучьи дети! А ну, слушать меня!» Они обернулись – свои и чужие, тут главное – под себя не наложить. Кислая вонь ударила в ноздри, то ли он её замечать перестал, то ли милицейские воняли крепче легионеров. Он обнажил оружие и выплюнул в разъярённые морды: «Построиться!» У них с губ слюна капала, но кинуться никто не посмел. «Сотник где? Если пришибли, ну, дождётесь суда! Кто двинется – отправлю в Дом теней с выпотрошенным брюхом!» Сотника бастийцев в свалке и впрямь потоптали, вместо него из-за туш в обносках выдвинулся рослый парень в приличном плаще. Сказал что-то, наверное, представился, но Донателл не расслышал. Он так после и не запомнил, как звали того парня, хоть и встретил его на пирушке ветеранов в честь нового императора – сутулого мужика со шрамом на лбу. Мужик говорил о пенсии, о повышенном вдвое жалованье, славил повелителя Меры. Повелитель смотрел на правое предплечье оратора, на кроличьи усы и длинные уши, втравленные в кожу чёрной мастикой и острой иглой. Бастийский ополченец, выслужившийся до трибуна, отправляясь на войну, заказал татуировку со Львом, но получился кролик. Так Донателл его и величал про себя – Кроликом.

«Я ассигнат консула. Построй своих зверей, и валите!» Парень двинул плечами, открыв уродливую татуировку. Из состоятельной семьи, сразу ясно, сын магистрата или купца. «Куда же нам валить, благородный ассигнат? Приказано явиться к консулу Марону, мы  правильную дорогу выбрали, а ваши тут…». Кролик оглядывал его, сволочь смазливая, задержал взгляд на наручне, перёвел вниз. Яйца будто смолой окатило. Горячий парень, широкая грудь, литые мышцы и этот взгляд, оценивший и выправку, и стать. Донателл на рост и внешность не жаловался, Кассия ещё прошлым летом перерос. Консул, размякнув от вина, лупил ассигната по спине и рычал: «Красивым становишься, сучонок! Умишка бы только завёл, ну самую малость!»

Кролика пришлось оставить на дороге, служба не ждала. Донателл бросил уже с седла: «Как разобьём лагерь, найдёшь меня на консульской площадке». Развернул коня и уехал, удивляясь порыву. Бегая с поручениями привычно сердитого Кассия, прислуживая тому на совете, он думал о новом знакомце. Впервые мечтал о мужчине, мать его плебейскую! И, когда в сумерках высокая тень возникла у общей палатки, принял как должное. Без слов взял парня за запястье, втолкнул внутрь. Приказал рабу сторожить.

Кролик растянулся перед ним, задрал ноги. Дырку кто-то успел отменно вспахать, было легко. Ласкать, мять гладкие мускулы, вгрызаться, вдавливаться, наслаждаясь глухими стонами. Раб извёлся на посту, громким шёпотом предупреждал, что соседи по палатке хотят в неё попасть. Другие ассигнаты орали за пологом, а они всё кувыркались, сопели друг другу в рот, и Кролик смотрел так, будто Инсаар ему вставляет. Слепое, глупое обожание сводило с ума – и сильное мужское тело, уже покорившееся. Насытившись под ним, Кролик то ли в шутку, то ли всерьёз пригрозил изнасиловать, если не дадут отыграться. Член у парня оказался далеко не кроличьим, но Донателл лишь заржал и перевернулся на живот. Встреченный на дороге ополченец был постарше, лучше знал, чего им обоим надо, и скоро благородный ассигнат мычал в меховые одеяла и подчинялся. Ни протестов, ни омерзения – он созрел для этой возни, что жрецы называли службой богам, великим действом, и отдался ей до донышка.

Через два-три дня дурного угара Донателл провожал Кролика у той же насыпи из щебёнки. Простились неловко и торопливо. Морщась и кривясь, ополченец влез в седло, пообещав черкнуть письмецо, едва в их отряд доберётся имперская почта. Врать в ответ не хотелось. Донателл отчего-то знал: Кролик и жаркие случки в палатке и в лагерных кустах забудутся, как только пыль осядет у поворота усыпанной битым камнем дороги.  Они и дальше исчезали, не оставляя следов, случайные любовники, мимолетные дары войны и жажды жизни, но в часы отдыха он вспоминал о них с благодарностью.

А память о Романе была горькой, путаной, некстати подробной. Как порою и об Армиде, и о рыжем, изменчивом, точно путь к победам, остерийском отпущеннике, чего скрывать. Удовольствие, сорванное на обочине, должно быть простым и сладким, настоящее не приходит и не уходит без боли.

****

Улицу Мстителей, верно, нарочно мостили для засад. В ряд едва ли протиснутся двое конных, и не скоро руки дойдут навести здесь порядок, как не доходили ни у одного из правящих до Донателла Корина императоров. В нескольких риерах отсюда – особняк Росциев, гнездо казнённых заговорщиков, подаренное Кладием Данету и отвергнутое им. Данет не захотел жить в комнатах, откуда братьев Ро-Ро уволокли на пытки и лютую смерть, и Донателл любил рыжего и за это тоже. Сам он старался мимо бывшего дома друга проезжать не задерживаясь, хотя и знал, что Ро-Ро там, в вечном доме для всех, не винит его. И последнюю совместную шалость они придумали вместе, вместе рванули за вымпелом в оставленную крепость, не рассчитав мальчишеских силёнок. Но Донателл скоро проводит сына на обряд, а Роман так и остался мальчишкой. Не лёг на плаху заодно с братьями, не вынудил выбирать между сердцем, клятвой богам и долгом. Первый Ка-Инсаар, не поспоришь, дело серьёзное, и тут он Флавию не помощник. Никто не помощник.

Изгороди расступились наконец, пропустив отряд к повороту на улицу Серебряного ручья. Копыта резво стучали по мостовой, будто не с казни изменника едут – с праздника возвращаются. Сын и Данет встречали его у входа в особняк. Флавий, длинноногий, голенастый, одетый в нарядную тунику, разглядывал плиты, отвечал почтительно. Данет едва заметно хмурился, делал строгие глаза – суд над легатом Второго – отличный повод для отсрочки, Доно, но больше я тебе увиливать не дам.Замечательно, конечно, только Донателл так и не решил, что скажет сыну.

Они обедали за столом в трапезной зале, никаких тебе вольностей, кусков рыбы в испачканных пальцах, и мало смеха. Вокруг сновали рабы, Данет осторожно втягивал Флавия в разговор, тот отмалчивался, неуютно прятал взгляд. Мальчишку подменили, а отец и не заметил. Куда девался любопытный нахал, с тысячью вопросов на языке и нелепыми попытками поймать Инсаар в лесистых горах Сфелы? Лицо Флавия было замкнутым, худым, и сам он на диво тощ, хотя кормят-то до отвала. Потом подали сладости, и вслед за рабами в столовый покой протиснулся кадмийский охранник, шепнул что-то Данету. Рыжий умеет ставить спектакли, а то как же. Встал, легко взмахнув рукавами синей туники, поклонился императору: «Позволь удалиться, божественный. Мне прислали свитки из консистории». На прощание Донателлу выдали улыбку, щедро сдобренную давешней строгостью, и они с сыном остались наедине.

****

Мальчишка сидит, уткнувшись в блюдо. Застенчив, угрюм – не в него и не в Армиду. В Сфеле рос шалопаем, как в его возрасте и положено, столица, что ли, доконала? Шепотки, грязь сплетен, показное раболепие одних, ненависть других, страх не удержаться? На вершине всегда жутко и здорово, Флавий должен тянуть этот воз. Донателл не представлял, что за каша варится в черноволосой склонённой башке, потому ляпнул напрямик:

– Меньше чем через декаду твой обряд. – Эохий Архийский, приплетённый Данетом, посоветовал бы что-нибудь возвышенное и мудрое. – По обычаю знатный юноша справляет его с процедом. Опытный любовник поможет принести Жертву правильно, не оплошать перед богами.

– Да, отец, – Флавий кивает, точно на уроке, – Данет… господин Данет мне говорил. И главный жрец Трёх Бдящих говорил.

Хотелось подойти, сжать пальцами острый подбородок, заставить поднять голову. Или подхватить на руки, подбросить вверх, как делал в Сфеле, возвращаясь из походов. Но тогда Флавий выскакивал на дорогу, кидался к нему с ликующим визгом: «Мама, отец приехал!» Сейчас так запросто не обойдёшься, ребячьи забавы кончились, а жаль.

– Ты быстро вырос. Слишком быстро, Мать Натура!

Флавий вдруг глянул на него – с вызовом, со злостью? Не разобрать. Донателл всё же встал, обошёл стол, уставленный яствами. Ни к чему эти разговоры, зря Данет его подловил. Времени не хватает на самое важное, угадывать в душе юнца – затея безнадёжная.

– Отец, ты позволишь? – мальчишка встрепенулся, вскочил. Чёрные глаза засияли ярко. – В трактатах сказано, будто лишь любовь единая… и в Лонге теперь справляют обряды без принуждения… отец, я…

Флавий смешался, украдкой вдавил сжатый кулак в бедро. Странно, что не побурел, точно овощ кормовой, кое-чему выучили дорогущие менторы. И закончил нежданно твёрдо, прямо по писаному:

– Я ещё не встретил того, с кем пожелал бы разделить ложе и принести общую Жертву. Обряд нужно отложить.

Ну-ну, у них с Ро-Ро были Иср-Баста, битвы и варвары, у Флавия – любовь неземная из трактатов, лонгианские святотатцы, провались они, с их дурацкими новшествами. Поведать юнцу о том, что любовь иной раз всю жизнь прождёшь, а она не явится? Или явится, но ты её не узнаешь? Или похозяйничает, кишки вымотает и уйдёт, не попрощавшись? Флавий не поймёт, не поверит, подлость судьбы испытывают на своей шкуре, иначе никак. Ему надо решить, после объясняться станет вовсе некогда. Донателл больно прикусил щёку. Ляжет под Цимму, да? И сенатор Цимма, упёртый, несговорчивый – ещё не худший выбор, есть и похлеще. Вертлявый, смазливый, развращённый потомок старой аристократии, чья семья стоит за Мартиасов – и такой будет управлять его сыном, подзуживать наследника трона вернуть прежние порядки?

Данет, верно, ему дыру в темени проклюёт. Это было опасно, но Донателл рискнул:

– Хорошо. Если тебе нравится кто-то, назови имя. Мы подумаем о твоём выборе. Однако же тянуть с обрядом нельзя. Ты ведь знаешь почему, так? Назови имя, и если он не из наших врагов, обещаю…

Флавий дёрнулся, часто заморгал, вынудив Донателла остановиться. Что с парнем, в конце концов? Прикипел уже к выблядку из семейки, что спят и видят скинуть новую власть? Ну, менторы-бездельники не обрадуются. Донателл заставил себя говорить спокойно, голоса не повышать. Он Флавия никогда не бил, рабам пороть не приказывал, не в пример собственному папаше, чем немало гордился. Даже когда сынка отыскали после той охоты на Инсаар, которая, должно быть, стоила седых волос всему гарнизону горной крепости, не выпорол.

– Как зовут твоего избранника?

Мальчишка пялился на него с тёмным отчаяньем, будто и хотел бы рот открыть, да не может. Донателл опустил руку на худое, костлявое плечо, стиснул пальцы. Не сдержавшись, рявкнул:

– Онемел, что ли?

– Нету… – Флавий закашлялся, –  нет такого, некого называть. Отец, мне больно!

– Врёшь.

Пальцы сжались крепче, но Флавий вывернулся. Отскочил, задышал загнанно.

– Не вру! Силой Быстроразящих клянусь, –  сын схватился за серебряную буллу на шее, – нет его, и всё!

Рабы боялись высунуться, и они стояли друг против друга в пустом столовом покое. Потолковали, значит. Донателл перевёл дух, ломая испуг и ярость. Не беда, от мальчишеских глупостей есть отменное лекарство, исцеляет вмиг.

– Ладно, – он хлопнул Флавия по плечу, показывая, что не сердится, – не желаешь откровенничать, сойдёт процед. Красивый, умелый, за тебя постарается. Древние заповедали, не нам перечить.

Что-то погасло в глазах сына, живое, подлинное, пусть и непонятное – задуло, как свечу сквозняком. Флавий сгорбился, уполз в свою раковину.

– Повинуюсь, доминатор, – Флавий уставился в мозаичный пол, – сойдёт и процед.

****

У двери в спальню топтались гонцы: один из консистории, другой сенатский. Оба взмыленные, нетерпеливые. Склонились низко, но Донателл отмахнулся – и от срочных донесений, и от рабов, сунувшихся помочь раздеться, вошёл внутрь, закрыл за собой створки.

Данет писал за круглым столом, неудобно, локоть свисает. Не уехал в консисторию управляться с заботами, не поднялся в рабочий покой, откуда потом не достанешь. Ждёт вестей о Ка-Инсаар наследника, жрёт его тревога, и правильно жрёт, умный он, остерийский отпущенник. Все они умные – и Ро-Ро, и Армида, и Дани, куда умнее того, кому их любовь досталась. Донателл положил ладонь на тёплый затылок, вздохнул.

– Сейчас… закончу только, – рыжий уткнулся носом в свои строчки, – не уходи, хорошо?

Донателл развалился на ложе, пристроив ноги в сапогах на резную кромку. Может, это проклятье какое-то? Папаша был ему чужим, теперь Флавий от него норовит сбежать, спрятаться. Ага, проклятье рода Коринов, смех, бабьи бредни. За порогом старого дома – война, весна и дальняя дорога, они всё спишут и уравняют. Выпрямили же когда-то буйного юнца, рвавшегося в Иср-Басту к консулу Марону, выпрямят и Флавия.

– Вытряс из него, а? – Данет оторвался от свитка. –  Чего он боится?

– Вытряс… целую кучу.

Данет развернулся к нему всем телом – почуял неладное, насторожился. Молодое лицо, гладкое, и сам он гибкий, юный, лишь глаза выдают.

– Вот что. После обряда отправь его в гимнасий. Через год я вызову Флавия к себе, в армию Сфелы.

– Так плохо? – Данет поворошил письма на столе, усмехнулся раздражённо. – Цимму выбрал? Или…

– Ему будет почти пятнадцать, подходящий возраст для службы, – он не рычал на Флавия, не зарычит и на Данета, – враз дурь вышибет.

Повторяет слова папаши, но что ещё придумаешь, если всё правда и от блажи спасает дело, и ничто другое. Любил бы Флавий кого, признался бы, а не признался, выходит, дурью мается, нянчит сопливые выдумки.

Данет поднялся, зашелестели длинные придворные одежды. Отдал свиток рабу за дверью, вернулся в комнату. Встав у ложа, рассматривал пристально, будто шкуру сдирал. Мы натворили разного, мерзкого и прекрасного пополам, Флавий натворит тоже, и руки не подставишь, не убережёшь. Ка-Инсаар и впрямь веха, после неё человек идёт дальше без отцовских наставлений. Или он не человек вовсе.

– Ты обещал рассказать о своём обряде, – напомнил Данет. Сел на покрывала, погладил по голому колену. – О первом. Я же сна лишусь от любопытства, смилуйся, доминатор.

У дверей спальни мнутся гонцы – отсюда слышно, как им неймётся. Наверняка очередная гадость, лезь в седло и дуй разбирать дрязги. Донателл повернулся, подставляя плечо, чтобы рыжему удобно было улечься. До его отъезда всего ничего, а у них воруют бесценное время. Ничего, перебьются с заботами до вечерней стражи! И прошлому он тоже воровать не позволит.

– Расскажу потом. Иди сюда, Дани.

От точки зрения

Примечание: Текст написан в подарок нашей дорогой Иле, надеюсь, он ей понравится. Навеян некоторыми мыслями о творчестве.

– Слышал, что Ристану не понравились мои стихи. Развей мои сомнения, – Квинт совершенно не умел изображать безразличие, потому мог бы не отворачиваться к окну. Не делать вид, будто его интересует возня воспитанников, все равно заметно. Луциан даже из вежливости не желал следовать примеру ректора императорского гимнасия. От широченного окна несло нестерпимым жаром, а нелепые прыжки молодняка, изображавшего во дворе не иначе как диких обезьян поднимали такую пыль, что надушенный платок уже не спасал. Квинт перегнулся через низкий каменный выступ, на котором грудой лежали свитки, и высунулся в окно по пояс. Гимнасий строили давно, еще до Диокта, потому стены были толстенными, на подоконнике разъехалась бы пара ослов, зато в галереях приходилось ходить гуськом. Ну, или одиночным строем – при императоре Корине все больше склонялись к уставам. Божественный и велел превратить старинную усадьбу, загромождавшую улицу Мечников, в гимнасий. То, что теперь императорское заведение для благородных юношей было самым бедным и неустроенным гимнасием во всей Риер-Де, Корина не волновало. Вначале ректор не так страдал от отсутствия менторов, как от нехватки ловушек для крыс и мышей, но Донателл только смеялся с беспечностью легионера, а когда Квинт уж слишком досаждал просьбами о деньгах, приказывал кому-то из именитых горожан развязать пояс… Разумеется, одним из первых пришлось раскошелиться Луциану, ведь его дом стоял в трех риерах отсюда.

– Так почему, ты думаешь, ему не понра… Донат! Арсений! – Квинт, напрочь позабыв о достоинстве ректора, едва не вывалился из окна. Выругался, подтянул тунику выше и влез коленями на подоконник. – Дрянные мальчишки, немедленно отпустите этого… как его?.. да чтоб вам в зад… о, Мать-Природа!.. отпустите этого хлюпика, кому говорю! Донат, быстро ко мне! Арсений, отряхни его одежду. Нечего рожи корчить, отряхни, сказал!

Луциану совершенно не хотелось смотреть, что такого сделали неведомые Донат и Арсений с неведомым «хлюпиком». Счастье, что в гимнасий, как и в армию, не берут не прошедших Ка-Инсаар, иначе менторам и ректору не спать ночами от ужаса. Если в неуютных каморках учеников или огромной неухоженной конюшне отымеют девственника, Инсаар не станут разбирать, виноваты ли старшие в сем преступлении.

– Нет, ты только посмотри! Наглецы… и скажи на милость, для чего в гимнасий отправляют таких сопляков, что не могут постоять за себя? – Квинт дернул его за рукав, пришлось выглянуть во двор. Юноши готовились ко Дню Львов, вот-вот сюда приведут детей, вступающих на взрослую стезю. Из века в век День Львов был домашним праздником, касавшимся только ребенка, его родителей и друзей семьи, но император повелел… Луциан пожал плечами. Новшество не укладывалось ни в какие традиции, Донателл Корин изобретал обычаи на ходу. Мальчик из благородного семейства с колыбели должен понимать, зачем его произвели на свет. Детские игры в войну и управление, учение в гимнасии и служба на благо отечества, желательно в одном из имперских легионов – вот достойный путь для мужчины. Ученики помогут вдолбить сию истину в мальчишеские головы, День Львов подходит для этого идеально. Во дворе полуголые парни таскали скамьи, расставляя их вокруг наскоро устроенного театра. Вот двое накинули веревку на толстого бронзового льва, запутались в узлах, бросили статую… еще бы, хватать товарища за запястья куда как интересней. Ночами гимнасий превращается в веселый дом, так было всегда, как всегда находились и те, кому ученье хуже любой тюрьмы. «Хлюпик», что, в общем-то, не выглядел особенно хлипким, принадлежал именно к таким несчастным. Озорные приятели порядком изваляли его в пыли, а теперь, делая вид, что подчиняются приказу ректора, толкали и щипали. Квинт властно махнул рукой, но вместо того, чтобы подойти к окну или хотя бы поклониться ректору, один из беспутных юнцов бросил жертву  и бегом помчался со двора. Донат или Арсений? Любопытно, как Квинт накажет их за непослушание.

– Остолопы, – ректор слез с выступа, отряхнул колени, – Донат и Арсений – сыновья трибунов, не слишком знатны, правду сказать… а этот, постоянно забываю фамилию… Нуовэ-Калиападор, дери его за ногу. Девятнадцать завитков. Как говорит преподаватель логики – тенденция. Знать вновь не в почете. В юности я мечтал о таком императоре, но никто, достойный собственного имени, не станет гадить в свое гнездо. Я многим обязан Илларию, а он принадлежит Двадцатке.

– Когда Донат и Арсений будут ползать на брюхе под стрелами «тигров», их очень утешит то, что они могли гонять сынка богача и в хвост и в гриву. В твоем гимнасии все ученики равны, но за его стенами деньги и завитки вновь вступят в свои права, – «сыновья трибунов» – вот, что услышал Луциан из слов Квинта, прочее его не трогало. Кладий поначалу тоже взялся за знать, одна казнь Росция чего стоила. Ну и чем все кончилось? Сыновья трибунов… а Мариан уже сам стал трибуном в двадцать три года, без всяких завитков и без протекции. О, Луциан не гордился, нет. Пусть побрякушками на груди гордятся те, кому нечего терять. Веселая юность с гладкими телами резвилась на дышащем жарой дворе, ему не было до нее дела, и без того слишком повезло... Вот только дверь в его весну никак не желает закрываться. Каждое утро Луциан начинал с короткой молитвы, которую придумал сам. Спасибо тебе – за то, что был. Спасибо за то, что со мной. Спасибо за то, что вернешься, пусть не ко мне. Спасибо за то, что я могу ждать. Когда Мариан вернется, первым советом будет – поскорей женись, пока столица не завертела. Лучше всего на дочке богатого купца, а если выслужишь завитки, то на сестре какого-нибудь Нуовэ-Калиападора, чьи владения, кажется, в Тринолите. Подобная семейка будет рада породниться с идущим в гору военным. При Феликсе чистота крови мало значит… а Мариан сумеет сделать так, чтобы «хлюпиков» в знатном семействе больше не рождалось… Мариан вернется. В объятия потной купчихи, надушенной аристократки, ученика гимнасия с молодыми мускулами, не суть. Он просто… вернется.

– Так ты не хочешь мне ответить? – Квинт улыбался с наигранной беспечностью. – Чем Ристану не понравилась «Башня Одиночества»?

Очень хотелось спросить: а ты как думаешь? Если твоему любовнику и всей империи суют под нос стихи признанного гения, а в них ты не только не в состоянии любить, но и не умеешь скрыть сей порок? Не любить императора – измена державе, Квинт Легий, на четвертом десятке пора бы понять. «Башню Одиночества» издал за собственные деньги Антоний Глабр, верховный стратег Риер-Де и пылкий поклонник таланта Квинта. Сам талант даже не подумал спросить разрешения у Данета, что раздражало того всего более. По правде говоря, Ристан был в бешенстве… странное выражение, содержащее неискореняемое противоречие. На памяти Луциана Данет не впадал в ярость приблизительно… никогда. Ну, или крайне редко. Краса и гордость Иварии даже представить себе не мог, насколько ему повезло! Его не выкинули из ректорского кресла, не отправили обратно в Перунию, просто отлучили от дома. Хотя, пока Данет швырялся свитками, Луциан заподозрил, что дело кончится как минимум ссылкой. «Что себе возомнил этот… пачкун, способный только пергамент портить?! Мне его стихи никогда не нравились! Все долдонят, будто полоумные: «гений, гений»! В чем гениальность? Во вранье и глупости? Ни единой хорошей строчки!.. Меня учили правилам стихосложения, захочу, не хуже напишу! Его дурацкие вирши годятся только для юнцов и вздыхающих дев! Им все равно, лишь бы кто-то заливался соловьем, воспевая их пошлость! Амалу, вели убрать эту мерзость и сжечь! Сжечь, туест дост! И никогда, запомни, никогда… увижу Легия в моем доме, тебя выкину за порог!» Наоравшись, Данет хлопнулся на подушки, вытер испарину. И выдавил со стоном: «Ну что дурного я ему сделал, Циа? Если бы не я, Квинт торчал бы рядом с Паркой, а не то наш великий политик и стратег поступил бы с ним как с Друзом и матушкой. Отблагодарил, спасибо!» Луциан не слишком понимал, отчего Ристан так взъелся. Феликс – не Кладий, из-за каких-то стихов ныне никого на плаху не отправят. Самого императора поносили форумные остряки, а он лишь приказывал передавать ему свежие шуточки и забавлялся. Даже комедию поставили, где мим в венце со Львами заваливался спать в сапогах и доспехе, а актер, играющий Данета – в кудрявом рыжем парике и огромных фальшивых аметистах – громко негодовал по поводу необходимости ложиться рядом с «вечной казармой». И интересовался, не «проткнет ли его божественный мечом вместо иного орудия». Феликс явился на представление и даже швырнул мимам кошель с золотом! По мнению Луциана, это было столь же дурным тоном, как и показать себя уязвленным, но что поделаешь – новый император и впрямь тяготел к юмору легионеров. И не скрывал того. «Не придавай значения, Данет. Стихи красивы, они достойны тебя, прочее не существенно…» – хотелось успокоить, но Ристан только вновь взвился. «Если кто-то еще раз скажет мне «не придавай значения», то вылетит вон из города, не успев подтереть поротый зад!» Луциан предпочел просто уйти, пока глава императорской консистории не оставит казарменный тон, подхваченный, вероятно, на ложе… о, Мать-Природа, вот так и становишься пошляком.

– Кто передал тебе, что Данету не понравились стихи?

Ристан орал при нем одном, ну, не считая, разумеется, кадмийца Амалу. В то, что охранник станет распускать сплетни, Луциан не верил, оставались рабы под дверью. Такого рода новости, способные стравить и поссорить, разносятся быстро.

– Э… гхм, не придавай значения. Данет действительно не оценил твоего дара… не оценил по достоинству, я бы сказал. Но не думаю, что у тебя будут неприятности. Ристан не опустится до мелкой мести.

– Как же мне не придавать значения? Я хотел его порадовать, хотел, чтобы ему понравилось, – Квинт выглядел откровенно удрученным. – Не думаешь же ты, что мне не хватает славы и похвал? Просто очень жаль, что я сделал человеку больно своими стихами, расстроил… я не нарочно. Терпеть не могу, когда стрела попадает не туда, куда я ее направил! Мне почти сорок, Луциан, а я так и не выучился сочинять! Теперь уж не выучусь, все они хвалят меня зря! Бездарь, ну как есть…

Ректор подошел к столу, выудил свиток из груды таких же. За окном слышалась какая-то возня, верно, юнцы опять друг друга лапают. Заступница, пусть тот, кто разделит ложе с Марианом, защитит его в бою… самое лучшее в «походных подушках» то, что они и в разгар битвы под боком.       

 – «У подножия ее река любви смиряет бег, бессмысленно стуча в ворота. Ворота заперты навек, и лязгнули засовы. Что до земных венцов самой стихии огненной? Что до земной любви? Объятья тщетны в черных небесах над ней, и поцелуям места нет. Лишь воле одинокой…»

Ну вот, теперь Квинт не успокоится. Публике стихи понравились, даже очень. Большинство находили их божественно верными и гениальными. Разве не видит Великий Квинт Иварийский сердца людей до донышка? Разве такой, как Ристан, способен любить что-то, кроме собственной власти? Ловкий предатель и торгаш? Не смешите! Феликс тоже читал «Башню», но ничего не сказал, по крайней мере при дворе. Но, когда о стихах заговорили на одном из приемов, и Данет вынужден был выслушивать похвалы таланту Квинта, император слишком уж пристально наблюдал за любовником… Сам Луциан считал, что поэт отнюдь не заблуждался, быть может, лишь чуточку. Данет безмерно уважал Феликса, для такого человека это уже много, более чем достаточно. Кладию доставалось мстительное презрение и угодливость, Феликсу – искренняя готовность пойти на все ради его трона. И, конечно, страсть была взаимной. Недаром ни тот, ни другой не искали замен на ложе. Но любовь?.. Когда речь идет о таких деньгах и такой власти, что стояли за союзом бывшего помощника претора и бывшего раба, поминать столь эфемерное чувство слишком… странно.      

– Я хотел показать всем, что такой человек сам по себе ценность, даже любовь императора не стоит ничего рядом с красотой, волей и успехом. Страсть Льва не нарушит замкнутость Башни, ее вечного одиночества. И тому, кто внутри Башни, никто не нужен…

За широким подоконником определенно творилось нечто необычное. Юнцы прекратили возню, столпились возле скамеек – скоро начнут собираться дети и счастливые папаши. Император два года подряд жаловал День Львов в гимнасии своим присутствием, но сегодня Феликс отбыл в войска под столицей, а принцепс улаживал распри Сената. Именно сегодня фракция плебеев вздумала протащить на голосование новый закон против роскоши. Данет, разумеется, не приедет… а жаль, ибо ученики – те, кому родители не капали в уши яд, – весьма рьяно поклонялись рыжей Любви. Любви, что направлена лишь на себя, как змея, вцепившаяся в собственный хвост? М-да… Но старый закон, запрещавший отпущенникам, выслужившим свободу на ложе господина, переступать порог обиталища юности и наук, до сих пор не был отменен. В Остериуме унизительный для Данета и ему подобных акт звался «порнодионикой», в Риер-Де же просто – «законом против распутства». Сущая глупость, в древнем Остерике в гимнасий не допускали женщин легкого поведения, дабы не плодить нищету, но постепенно закон распространился и на мужчин, торгующих собой. Конечно, уж лучше пусть юнцы портят друг друга. 

– Луциан! Кажется, до меня дошло… о, бестолочь!..   

Квинт тоже намерен вопить, точно ликтор на обряде? Ректор вскочил, тряхнул кудрями – вот это шевелюра, пусть юноши завидуют! – и швырнул свиток со стихами на пол. Наступил ногой в мягком сандалии. Луциану стало жаль «Башню», вирши хороши, пусть и не совсем приличны и выгодны. Поэт смотрел на него горящими глазами.

– Как можно было не понять? Он любит его, да?  

– Кто и кого любит, Квинт? – рассеяно переспросил Луциан. Юнцы во дворе что-то слишком уж расшалились. Кажется, волнение вызвал раб в одной набедренной повязке – ученики взяли его в кольцо и теперь настойчиво дергали во все стороны. Лучше бы Квинт больше думал об обязанностях ректора, чем о виршах! Но, едва Феликс поделился идеей об императорском гимнасии, где бы из благородных юношей лепили преданных Риер-Де воинов, а не бездельников, напичканных фальдами ненужных знаний, Данет вытащил готового ректора из рукава. Выборы с одним кандидатом. Квинт Иварийский знаменитей многих триумфаторов, не боится власти, в какую зверскую личину она б не рядилась, его очевидная поддержка дорого стоит. Никогда нельзя забывать, что венец все еще кривовато сидит на голове Корина, хотя в столице так и не кажется. Но Луциан ежедневно бывал в Сенате, читал военные сводки, и, в сущности, его жизнь после переворота мало изменилась. Только раньше он помогал загонять в ловушки врагов Данета Ристана, а теперь таковые не отличались от врагов державы. Ну, должно быть, это любовь. Весьма особого рода, но уж какая есть. 

– Ты говоришь о Ристане и императоре? – он поспешил исправить оплошность, ибо поэт взирал на него, словно в каком-то столбняке. – Конечно же любит. Повелителя Всеобщей Меры положено боготворить всем его подданным…

– Нет! Луциан, ты сводишь меня с ума… ожидал от тебя большей тонкости, – порывисто отвернувшись, Квинт едва не с головой нырнул в пергаментные волны на своем столе. Аристократ вновь передернул плечами. Тонкость политика отличается от смысла, который вкладывает в сие слово Квинт, иначе тот не написал бы столь вызывающих стихов. – Я говорю об иной любви. Той, что заставляет терять самого себя, а потом возрождает цельность. В Башню Одиночества не врываются во главе легиона… просто ее обитатель по ночам зажигает огонь, чтобы тот, кто неотрывно смотрит на неприступные вершины… бастионы… надменные бастионы… увидел сигнал, понятный… ну да, понятный одному наблюдающему! Верно, император здорово посмеялся надо мной!

Не ясно, чему учит Квинт своих питомцев, но сына сенатора Валера в гимнасии учили не прерывать собеседника непристойным воплем. Хотя здесь другое лекарство не поможет. Золото и серебро сверкало на белоснежных туниках счастливых и гордых родителей, что цепочкой входили во двор. Каждый из гостей вел за руку мальчишку, а кто и двух. Праздник вот-вот начнется, юнцы и не чешутся принимать папаш и их отпрысков, лишь загалдели еще громче, а ректор впал… наверное, это называется творческий экстаз. С другой стороны, когда еще увидишь великого поэта, занятого сочинительством? В прошлом Луциан дорого бы дал за то, чтоб разгадать секрет «Меры Любви», но, когда весна нахально влезла в окно, ему уже не понадобились стихи и чужие тайны. У них все вышло так просто, без изысканных красот и гениального смысла… полутемная спальня, найденыш в грязных обносках, кинжал в грубых пальцах, притиснутое к груди острие… Мариан, мне не больно помнить. Весна вернется не ко мне, но как же до сих пор светло…

– Луциан, ты не мог бы… – каштановые вихры ректора топорщились над кипой свитков. Квинт рассеяно почесал затылок и помахал в воздухе пальцами. – Прошу тебя встретить отцов с львятами, я… словом, я скоро!

Кажется, Квинт его выпроваживал, чтобы полностью отдаться творчеству. Данету не понравится новый стих, не приходится и сомневаться! И, к тому же, эдак придется провести всю церемонию самостоятельно, а было откровенно лень.

– Квинт, мы давно знакомы, потому позволь тебя предостеречь, – интересно, Легий его вообще слушает? – Меж императором и Ристаном много тайн. Я бы на твоем месте больше не трогал то, что они хотят скрыть.

– Я не стану называть имен, клянусь! – гениальность Квинта не подводит, не зря он признал себя бестолочью. – Но пойми, я не могу оставить Данета в Башне!.. Знаешь, теперь я многое вспоминаю… каким жестом Ристан набросил на божественного пурпурную мантию в день въезда в столицу? Инсаар лишили меня зрения, воистину! Будто сам стелился на плечах… а как на смотрел на императора, когда служили поминальную по Друзу? Феликс провожал не только врага, но и друга, и Ристан желал забрать горе себе… просто он такой… Башня держит его насильно! Данет не знает, как отпираются засовы, потерял ключи, а стены так высоки…

Жаль, что ты не видел Данета у ложа «беременного» Кладия, быть может, тогда б твое мироздание перевернулось, Квинт из Иварии. Никакой Башни нет, есть человек, что не верит собственной тени, он слишком много лгал, и слишком много лгали ему. Некоторые не летят по жизни, как на крыльях, но тащатся по вонючему болоту, переползая с кочки на кочку. Квинт принадлежит к счастливцам, где ж ему представить? Луциан разгладил складки сенаторской тоги – судя по всему, ему придется отдуваться за затею Феликса и отлынивание ректора. Рабы распахнули дубовые ворота… зачем? Львята и их родичи вполне протиснутся через калитку, вот если б император прибыл... двое юнцов, влетевшие во двор вслед за рабами, едва ль достойны столь пышных почестей. Тот самый наглец, сбежавший от наказания – Донат или Арсений, – и еще кто-то, высокий, черноволосый, по-юношески худой. Ученики гуртом повалили товарищам навстречу, затараторили все разом, завопили. Рослый ментор в темной накидке напрасно пытался угомонить юнцов. Луциан перегнулся через подоконник, с отвращением подставляя лицо палящему зною. Отчего ментор попросту не разгонит нахалов? Черноволосый втолковывал что-то приятелям, вот рубанул рукой воздух, и Луциан узнал его – по приметному жесту. Данет обмолвился как-то, будто Корин-младший не слишком походит на отца, но есть в нем нечто эдакое… во всяком случае, Флавий заставил юнцов слушать себя, гомон утих.

– Квинт, наследник императора уже исполняет, похоже, твои обязанности. Что если он доложит отцу о задержке праздника?

– От него никаких неприятностей, – ректор прижал пергамент ладонью, не глядя тукнул стилос в склянку с мастикой, – учился б только лучше…

Данет говорил и об отсутствии у юного Корина тяги к знаниям, но, на взгляд Луциана, в сем не было ничего удивительного. Зачем Флавию учиться? Императору не терпится пристроить сына в армию, чтобы тот со временем водил войска. Судьба наследника расписана за него, консистория уже ищет невесту. Будь юноша хоть вторым Лукрецием, давшим империи прекрасные дворцы и мощные крепости, иль вторым Фарлоном, что заставлял механизмы работать без помощи человеческих рук, силой воды или ветра, и высекал искру из двух бочонков с вином, соединенных проволокой, ничего не изменится. Просто продолжатель династии обретет несчастье на всю жизнь, так что его равнодушие к учебе лишь к лучшему.

– Чего это он разговорился? Флавий отнюдь не заводила, – Квинт оторвался от пергамента, с досадой прикусил стилос, – обычно ему на все плевать. Смотрит так, знаешь: «оставьте меня в покое», и чурается общества. Император раза три мне повторил, чтоб к его сыну относились строже, чем к прочим ученикам, но Флавия и ругать-то не за что. Учиться он не желает, но сие уж от способностей зависит, а положенное зазубривает, хоть и медленно. Будущий император… никогда не угадаешь, верно, Луциан? У таких людей, как Феликс, часто бывают подобные дети – природа словно бы ложится спать, она хорошо потрудилась над его отцом. Во всяком случае, Флавий не жесток…

М-да, зато на дочке Юния Домециана Мать-Природа решила не отдыхать, Армида вся в родителя. Остается надеяться, что, когда парень сядет на трон, война ривов против ривов завершится победой его династии. Иначе «принципесса Мартиас» подомнет Флавия Корина.

– Мы все пойдем! Все! – наследник повысил голос, призыв был громок и властен. На своих скамьях отцы львят удивленно вертели головами, а ученики одобрительно взревели и двинулись к распахнутым воротам. Несколько юнцов остались во дворе, среди них и обиженный «хлюпик».

– Куда это они? – да уж, нелегко прервать поэтические штудии ректора, для сего чуда нужен бунт! – Эй, а ну стойте! Флавий! Донат! Арсений! Вот же дети шелудивой… Инсаар Неутомимые, когда ж я отучусь при них ругаться?.. Стойте, кому сказал!

Квинт задрал тунику к бедрам и сиганул в окно с такой прытью, точно был ровесником своих питомцев. Луциан предпочел выйти через рассохшуюся скрипучую дверь. После полутемных покоев ректора свет воистину ослеплял, и туника тут же прилипла к телу – такое приятно лишь на ложе, да и то не с каждым. За воротами стояли знакомые носилки: никакой показной роскоши, простые и крепкие, под плотным темным балдахином, и железные прутья решеток блестят под прямыми лучами. Зато рядом восемь лектиариев – вот она, подлинная роскошь. В такой лектике можно принимать гостей, спать и работать – и даже отдаться наслаждениям: дерево выдержит, а носильщики не сбавят шаг. Флавий подошел к лектике, остальные столпились поодаль.

– Рады приветствовать тебя в императорском гимнасии! – голос Флавия был глуховат, точно он редко им пользовался… или стеснялся того, с кем говорит. Наследник сам распахнул занавесь – неслыханный почет! – и склонил голову.

– Аве! Аве! Аве! – юнцы вопили недружно, но весьма громко и искренне, и Луциан, не выдержав, улыбнулся. Будущие трибуны и префекты почитали все, чего касается император Донателл, ну, во всяком случае, большинство из них явно лояльны… надо же, как кланяются! Не та звенящая сила, с которой пред императором отдает почести закованный в железо строй, и не утонченная лесть приветствия принцепсу. Нечто неуловимое, спрятанное в сердце, но общее для всех. Любовь… Луциан не позволил себе уподобиться Квинту. Все хорошо в меру, на своем месте, но любовь плохо поддается вычислениям, и в ней, как в огне, не бывает дорог.

Глава императорской консистории не счел нужным опереться на руку сына своего любовника и господина. Выбрался из носилок с легкостью духа ветров, не примяв ни единой складки туники, не растрепав прически. Тщательно просчитанное изящество, до грана выверенное желание, и не только у юнцов оно сейчас отзовется в чреслах… прикрыв веки, Данет оглядывал учеников, потом чувственные губы дрогнули… Голодные сорванцы взревели вновь, заглушив прочие звуки. Амалу возник словно б из ниоткуда, встал рядом, но Ристан отстранил его рукой. Небрежно поправил якобы выбившуюся прядь – Луциан отлично знал, что раб-цирюльник намеренно закрепляет волосы так, чтобы с левой стороны они падали на лицо от резкого движения.

– Закон запрещает мне переступать порог сего заведения, – Данет, видно, вознамерился вогнать в соблазн весь гимнасий, потому что речь его истекала соками того самого дерева из сказок, что цветет раз в двадцать лет, но пробуждает похоть в каждом, кто пройдет мимо в нужную пору, – вы просите о невозможном.

Насильно его, что ли, сюда приволокли? Под внешним спокойствием Луциан отчетливо видел раздражение – трещинка залегла меж бровей, и пальцы теребили пояс. Будь они в Сенате, следовало б искать ловушку, но здесь?.. Луциан вздохнул. Ему казалось, он может понять: схожее чувство не позволило аристократу радоваться избавлению от статуса «пустого». Где вы были со своими милостями и уважением, когда любое теплое чувство могло спасти, а презрение убивало? Теперь не нужно ничего, только время отнимает! Наверное, Флавий слишком настаивал, разве откажешь тому, кто однажды займет престол?

– Пусть дурацкий закон отправляется в Дом теней, – наследник не отступал, что ж, по крайне мере, Флавий упрям, это фамильное. Значит, апатия младшего Корина исчезает, если задеть его как следует? Полезно запомнить на будущее. – Мы все тебя просим почтить наш праздник. Если не согласишься, мы будем умолять… хоть до вечера здесь простоим!

Данет качнул головой – медная прядка вновь затанцевала. Яснее некуда: он не позволит устроить скандал, который случится неизбежно, если сорвать День Львов. Под галдеж юнцов императорский любовник пошел впереди Флавия Корина к воротам, а тот старался приноровиться к нешироким, быстрым шагам – еще по-детски нескладный, неловкий, но уже входящий в возраст стремлений и желаний. Корин-младший легко стер закон, существовавший столетья, потому что очень хотел видеть Ристана… Наследник настойчив и справедлив, это весьма неплохо, отчего же его выходка так неприятно колет?

Квинт не пожелал вмешаться, просто стоял за спинами учеников, и теперь те пристыженно кланялись ему. Побудить мальчишек думать и отвечать за себя – вот к чему стремился ректор, и воспитанники это понимали. Вот только гимнасию не хватает разумной дисциплины, остается надеяться на армию, там научат подчиняться. Данет холодно кивнул Квинту и прошел мимо. Он здесь по воле Флавия Корина, по праву победителя, вместе с императором въехавшего в столицу, и никакие знаменитые поэты ему не указ. Квинт и не собирался спорить. Впился в Данета глазами – в прямую узкую спину, выпуклые ягодицы, крутые рыжие завитки на затылке – будто на рынке рабов, в самом деле. В чужую душу не влезешь, как ни старайся, все равно ты вновь ошибешься, Великий! Но разве помешаешь стратегу добиваться победы, купцу набивать сундуки, юнцам влюбляться в запретное, а гению разгадывать пути Матери-Природы нашей?

Отцы львят обескураженно разглядывали дерзкого нарушителя «порнодионики», но языки держали на привязи. Флавий подвел Данета к передней скамье, и под взглядом наследника гости поспешно подбирали туники и накидки, давая место Ристану. Корин-младший не спешил отойти, Данет принужденно улыбался, и Луциан поторопился сесть рядом. Достаточно на сегодня глупых выходок, не хватало еще, чтобы очередная сплетня потрясла Риер-Де. Молодое лицо наследника было хмурым, он едва поздоровался, выказывая уважение тоге сенатора. И все же, поняв оплошность, наконец убрался к товарищам. Странный юноша, очень странный… пока Квинт не поднялся на трибуну, нелепо торчащую куском дерева меж двух упитанных львов, и не запели трубы, возвещая начало торжества, Ристан хранил молчание. От него пахло прохладой утра и едва уловимой терпкой горечью – удачное сочетание ароматов, есть от чего кружиться более крепким головам, чем у здешних обитателей. А когда ректор начал свою речь, горячие пальцы коснулись запястья, и Данет придвинулся на скамье. Луциан близко увидел желтые злые глаза и услышал едкий шепот:

– Если этот… гений, туест дост… хочет увеличения субсидий гимнасию и втянул в представление Флавия, он и асса не получит. Мне не нужна его лесть и право входить в обитель юных глупцов. Хотя нет, я заплачу сразу, пусть только поклянется не писать более ни строчки.

Тонкие различия

Тринолита

Лагерь союза Лонги

Север ненавидел, когда пакостью портили хорошее мясо. Горная хлоппа, вершина поварского, мать их, мастерства! Толстые бородавчатые корешки, цветом – ну точно коровье дерьмо… в тех замысловатых остерийских свитках было сказано: «цвета ржавчины». Вот пусть остеры жрут свою дерьмовую ржавчину, у них все равно кишки слабые, а ему дайте жареное мясо без всяких травок, ну, с перцем-солью по крайности. Нет, Ари, а следом за ней и Лисса, помешались на вонючей хлоппе, и хоть ты их убей. Север с отвращением ковырнул кусок ножом. Ладно бы еще сверху обсыпали хлоппой, так кухонные изверги пропитали ею баранину, не отскребешь. И дерут остеры за свою дрянь втридорога, прислали целый караван с кореньями и порошками, присовокупив обрадовавшие Брена свитки. Брат заявил, что хлоппа в горах за Йоной тоже растет, не только в Остериуме, а на рынках Риер-Де ее меняют мера к мере. Плошку травы – на плошку золота. Лисса тот разговор слышала и теперь уперлась, мол, Донателла Корина они будут кормить мясом с хлоппой, раз имперцы за эти ржавые корешки готовы удавиться. Ну и пусть Везунчика хоть одной травой потчуют, без баранины, а отца родного зачем травить? Север покосился на карвира – Илларий уписывал мясо так, будто б лучше ничего в жизни не ел, даже вином запивать забывал. Длинный стол ломился от снеди – и половина с проклятущей травой! – им вдвоем столько не осилить. Нечего было отпускать Мехра с разведкой, сидел бы зять с ними, учился, как с императорами Риер-Де толковать… а еще зря они Брену позволили остаться в Трефоле, брат чуял ложь сердцем, а Везунчик горазд на вранье. За последние годы Север привык, что к парадной трапезе является чуть не десяток человек – его семья; и сейчас в огромной, хлопающей на ветру палатке неуютный холодок бежал по хребту. Скоро закудахчет, как наседка, над детьми, над внуком, не забыть еще над женушкой куцыми крыльями потрясти. Тебе тридцать лет, Север Астигат, рано заваливаться на печь, отращивая брюшко. Не верилось, что когда-то он справлялся один – сидел в разваливающейся крепости, что ныне кличут Башней на Лонге, а тогда никто и не знал, кому она принадлежит и как ее следует именовать, раз после четырех осад имперцев отогнать не вышло. Сидел, насильно запихивал в себя немудрящий ужин, слушал дождь за протекающими стенами и думал, что всех потерял. Братья предали, любовник погиб, жена за тысячи риеров, дочь неведомо, жива ль, а тот, кто въелся в душу колючкой, вошел в кровь ядом, прет на него со всей силой имперских легионов. У него осталась Лонга, раскисшая под осенними ливнями земля, затопленные по колено колеи глины вместо дорог, брошенные из-за войны поля, вечное пугало голода и наступающей зимы. В тот вечер… да всего-то восемь лет прошло!.. он раз и навсегда понял, что сможет жить ради Лонги и лютой драки, большего от судьбы не просит. Понял, заставил себя принять, и следующие годы тот дождливый вечер одиночества всегда оставался с ним – холодным чуланом на задворках роскошных покоев. А теперь, видно, чулан отогрелся.

Илларий отложил тонкую вилку-иглу, потянулся за тыкалкой повнушительней. Серебристая прядь волос вилась по тунике, мешала, и карвир досадливо мотнул головой. Видать, дочь права: имперцы на хлоппу кидаются, точно кошки на рыбу, раз Лар так свое мясо шустро уплел.

– Слушай, тебе что, впрямь вкусно? – ну и ладно, а он сейчас свиные ребра себе возьмет. Север обернулся на кухонного раба, что торчал за креслом, ткнул в блюдо пальцем – положи, мол. Илларий поднял кубок, синие глаза глядели мимо. Похоже, если б вместо ужина карвиру подсунули ржавые пупырчатые корешки, он бы и их слопал, не заметил. Север ждал, что после встречи с Везунчиком Лар взбрыкнет, вот оно – началось.

– Прекрасная баранина, – нос кверху, взгляд в стену, тонкие морщинки собрались под пустыми глазами – раньше Север от такого вида мигом зверел, – похоже на остерийские кушанья, острота без вульгарности. У нас был повар-остер… детство напомнило.

Да уж, детство. Они никогда не поднимали этого разговора, как оставляли про себя многое, но Илларий изводился, и Север его понимал. Когда на троне сидит твой безумный дядюшка, что теряет провинции одну за другой, родич-предатель, никуда не годный правитель, легко оправдать собственное отступничество. А теперь Везунчик занял столицу и намерен перетрясти Риер-Де, как рабыня трясет старые лежалые тряпки. Поневоле задумаешься.

– Умный он, сволочь эдакая, – невпопад бросил Север, втыкая нож в свиную мякоть. Союзник уж разберет, что не о поваре-остере из особняка Кастов сказано.

– Корин? – Илларий фыркнул, сделавшись еще высокомерней. – Он умело втягивает нас в свои игры. Как он говорил тебе? «Ты еще молод, Север Астигат, моложе меня, но за свою жизнь успел дважды свершить то, на что иные не решились бы и за сотню лет. Отчего же ты боишься в третий раз попрать законы богов и людей?»

– Да, завернул красиво, вроде тебя… его любовник попроще речи ведет.

Карвир пихнул ему по столешнице свою распроклятую тыкалку, помогая придержать сочное ребрышко.

– Но не будет никакого «третьего раза». Лиссу в постель его сынок не получит. Я б на это не пошел, даже если бы Корин со своим предложением явился, когда Лисса в девках ходила.

– Нам ничего не даст венец в волосах твоей дочери. Напротив. Девочка не сможет влиять на политику династии; придется держать в Риер-Де факторию, советников и толпу служек. Огромные расходы, а взамен Корин сдерет с нас три шкуры, – Илларий невесело ухмыльнулся. – Но ты подумай, как его прижало!

– Еще бы! – на языке горчила все та же гадостная хлоппа, и Север обозлился на всех имперцев кучей. – Так прижало, что за наши войска он готов заплатить внуком с варварской кровью. Я еще перед базиликой Сарториска посчитал, сколько Риер-Де тратила на защиту от трезенов, а теперь мы сами развязываем кошели…

– За трезенов мы с него стрясем, – карвир вертел в пальцах блестящую тыкалку и смотрел куда угодно, только не на Севера, – я сегодня же напишу Брену, пусть потребует с Ристана отмены пошлин на пушнину, дерево и руду… ну, Брен лучше сообразит. И увеличим стоимость каждого фальда, перевезенного через границу. Даром наши воины с людоедами драться не будут. Корин обрадовался, что мы сняли с его плеч эту ношу… Север, прекрати корчить рожи, меня это раздражает. Мог бы заранее сказать, что не терпишь хлоппу, а плеваться за столом – мерзость, достойная трезена.

– Тебя раздражает, что Везунчик вообще стал императором, – есть вещи, которые не изменить, вроде нелюбимой жены, что подарила тебе детей, зимней стужи,  весеннего половодья. И имперского аристократа с двадцатью четырьмя завитками – на совете, за столом и на ложе.Пусть знает: суть его ужимок за риер видна. Пусть наорет и успокоится – до следующей горькой мысли, что все случилось бы иначе, дождись консул Каст падения Кладия и его подручных. – Не отводи глаза, Илларий. Везунчик та еще скотина, но он хочет вытащить Риер-Де из помойной ямы, твое место по праву рядом с ним, а ты сам лишил себя всего.

– Ты ошибаешься, – Илларий зыркнул на него и вновь уставился в стену. Ища следы знакомой гневной изморози на скулах, Север улыбался про себя. Однажды они уже заплатили за глупую ссору, за несказанные вовремя слова – заплатили тремя годами, вырванными из жизни. – Корин на Львином троне… Мать-Натура не могла одарить меня щедрее! Занятно, какие сомнения ты мне приписываешь…

За пологом загремел бронзовый диск, кто-то громко сдавленно охнул, и комнатный раб метнулся к плотным занавесям. Лучше имперской походной палатки для важных персон при внезапных нападениях и не придумаешь. Тебе не сразу выпустят кишки, еще успеешь схватиться за кинжал – покуда враг лезет через тряпки на крючьях. Но эта бестия куда хуже всех трезенов вместе взятых! Ишь как ворвалась, служить бы ей десятником. Лисса не стала ждать, когда раб освободит ее от тяжелых мехов, тут же поперла в бой.

– Роммелет Илларий, что я узнала!.. Атэ, тэг кадж берой?[9] Я так старалась, а ты не ешь! Хлоппа полезна для сердца, желудка и печени, так говорят все лекари! А ты упрям, как… как… атэ, ты меня не любишь! – белобрысый вихрь грозил снести дубовый стол. В кого она такая, а? Ари прыть давно поубавила, стала важной, точно гусыня. Яркое платье, подвязанное под грудью, поверх разлетающийся передник, а в волосах дурацкие розочки. Брен обронил как-то, что Лисса для него – оправдание всех ошибок, того зла, что они принесли людям. Девчонка живет так, как многие имперки не мечтают, а ведь еще ее покойная бабка работала хуже рабыни и носила домотканые грубые рубахи. То-то Везунчик слюнки пустил, такую ухоженную красотку каждый в невестки захочет. Пусть визжит, дуреха, а он полюбуется.

– Мне шепнули, будто император Корин просит разрешения потолковать со мной наедине, – Лисса плюхнулась в ближайшее кресло, подцепила с блюда горсть моченых ягод, – Атэ, ты позволишь? Лопни мои кишки, как интересно знать, чего ему зачесалось! Ну, ничего, на обеде с императором и его свитой тебе придется есть мою хлоппу, никуда не денешься… так ты разрешишь мне?

Вот же репейник! Приказчик-имперец, приставленный к ним Бреном для всяких счетоводческих хитростей, шарахался от Лиссы, точно от чумы, и бурчал, что не зря у «приличных людей» девиц и молодых женщин принято запирать. Может, он и прав, да Север, глядя на дочь, вспоминал байку о вдове Реса Желтоглазого, лет двести назад четвертованного на площади в Гестии. Вольгу выпороли кнутом при всем народе, а потом тащили по улицам, и женщины ривов швыряли в нее камнями, поносили процедой… сыновей Вольги казнили вместе с отцом, дочерей продали в рабство, но вдова не сдалась. Собрав по лесам дружину, она принялась рвать имперцев хуже волчицы, и о быстрой смерти молили те, кто попался к ней в руки. Мать Севера назвали в честь непокорной… так-то, Астигата никто не посадит на цепь. Ему нрав дочери по сердцу, а прочие пусть утрутся. Но показывать сего Лиссе не следует, и без того на шею влезла.

– Слышь, стрекоза?

Дочь захлопала на него чернющими ресницами.

– Вообразила, раз Везунчик назвал тебя благородной принцепессой, так ты такая и есть? А кухарок твоих велю вздернуть, если мне еще хоть бы корешок этой дерьмовой травы попадается.

– Атэ, ну хватит тебе! Он же меня не сожрет, – мерзавка отцовского гнева не боялась, это он давно понял. Север хотел было поднажать, но Илларий повел рукой эдак, нос еще выше задрал, выпрямился, и аж посуда на столе задребезжала.

– Прилично ли матроне прерывать разговоры мужчин? Разгуливать по лагерю в подобном наряде? В отсутствии мужа женщине надлежит оставаться в своих покоях, Лисса.

Дочь – вот чудо – замолкла. Ну, так всегда – он мог орать с утра до ночи, а Лисса и сыновья только скалились да ластились, приходилось уступать. А вот Илларию даже голоса повышать не требовалось – семейство замирало с трепетом.

– На месте твоего мужа я бы взялся за плеть, – прозрачная синева оттаяла, карвир с трудом прятал улыбку, но Лисса не заметит, – и если с уст твоих сорвется непотребство вроде «лопни кишки», ты немедля вернешься в Трефолу. Я все сказал.

– Роммелет Илларий! – девчонка соскользнула с кресла, присела около ног карвира, осторожно взяла тяжелую руку в свои. Кудри темного золота рассыпались по спине, достали до пола. – Я только чуточку на него погляжу… вы меня и не услышите! Обряжусь во все белое, как по их обычаю положено, и голову накидкой прикрою. Чтоб мне с места не сойти, если вру!

– Да тебя и глухой услышит, – Север, не выдержав, заржал, – дался тебе Везунчик! Неужто заришься на его сынка?

– Север! – ого, теперь аристократский гонор на него выльется. – Ты разговариваешь не с крестьянкой, умерь-ка пыл.

– Нужен мне его сынок, – Лисса, приложив ладонь Иллария к щеке, таращила серые глазищи – сейчас она его уломает, не иначе. – Разве он может, как мой Мехр, голыми руками медведя завалить? Иль на ложе до рассвета не устать? Я хочу сравнить, правду ль в свитках про императора и благородного Ристана пишут? Дядя мне отдал, что с последней почтой прислали…

– Уймись, девочка, – Илларий вырвал руку, наклонился вперед, а Север сполз в кресле, радуясь, что ужин с дрянной травой в него не влез, не то б живот уже лопнул. – Охрану госпоже Лиссе!

– Чтоб этим писакам вилы в задницу! – ну да, а мелкий уверен, что племянница постигает нравоучительное иль трактаты о домоводстве. Ничего, сам он Лиссу не выдаст, а вот Лар вполне. – Дуреха ты, дуреха! Начиталась… Ристан – никакой не благородный, поняла? Он бывший раб, таким завитки не жалуют.

– А там написали, что император расщедрился, – упрямо возразила дочь и поднялась, подобрав подол, – и про их любовь… красиво так. Оратор Гапиллий уверяет, будто Данет Ристан – сын какого-то путешественника-аристократа из… из Порции вроде… чего мужика в Остериум занесло, неведомо, но жена его разродилась от бремени в пустыне, и их занесло песком. Добрый купец откопал тела и сжег по обряду, ребенка тоже хотел в огонь, да мальчик заплакал. Ну, купец его и воспитал, как своего родного. Господин Данет и сам не знал о своем благородстве, а император нанял людей доискаться. И вернул возлюбленному утраченное…

Охрана уже замерла у входа, дожидаясь, пока дочь керла убраться соизволит. У ближайшего легионера поверх шлема вилась красная лента, концы болтались на угрюмой роже. Озорница у него доченька, пусти сокровище в Риер-Де, только и будешь, что подчищать за ней. Везунчик намекал, как они продешевили с замужеством Лиссы, ну, Север это и сам знал. Никакого резона нет разводить Лиссу с Мехром, лишать собственного внука матери, девчонка с нойром счастлива. Лишь у всем довольного человека время и желание имеются о пустяках трещать. А Везунчик, заполучи он Лиссу, кровь по капле выцедит из родичей. Не для того они воевали, чтоб империя к Лонге вновь присосалась. Торговля и без замужества Лиссы с Флавием Корином процветает, а армию в любой день отвести можно, и пусть Везунчик со своими мятежниками сам разбирается. Император полагает союзника-варвара тупым бревном, не способным уяснить простейшее: дочь в Львином дворце станет заложницей каждого решения отца. Жаждет имперец в родню набиться, пускай свою дочурку отдаст за Рена или Стефа. Север представил принцепессу под ручку со своими волчатами и оскалился:

– Ристан, чтоб ты знала, отказался от завитков, пожалованных императором. Он купеческого происхождения, и сие нам полезно. Иначе не носить бы тебе шелков и кружев, стрекоза, – жаль портить дочери сказку, и Северу смерть как хотелось ввернуть вопросик: а не пишет ли оратор, будто «благородный Ристан» с первого обряда и до ложа Везунчика мужчин не принимал? Но Илларий верно заметил – не с крестьянкой они тут байки травят, и старшие не вечны. Вражье железо уже не раз им шкуры отметило, впереди война, и, если они с Ларом отправятся в Стан мертвых до срока, кто защитит Рена, ведь сын так мал еще? Брен и Лисса с мужем, вот и вся сказка. – Не в завитках на запястье, дочка, достоинство и честь. И так ты ответишь императору.

– Значит, вы мне позволите? – Лисса извернулась, раскрутив яркий подол колоколом. Эх, Мехру б все ж за ней присматривать. – Я тогда пойду переоденусь!

– Решение еще не принято, – Илларий сидел прямо, точно меч проглотил, и губы подрагивали – не разобрать, от смеха иль от злости, – и более верным мне представляется отправить тебя в Трефолу.

Девчонка скорчила покаянную рожицу, поклонилась им в пояс и понеслась впереди охраны едва ль не вприпрыжку. Уж и напечет она Везунчику башку! Илларий коротким движением выпроводил раба, обошел стол кругом, остановился за спиной. И вдруг с силой стиснул Северу плечи.

– Пусть Лисса сама откажет Корину, а мы вроде и не виноваты, – Север откинул голову назад, с наслаждением потерся затылком о белую шерстяную тунику. – Может, Везунчик и толковые реформы ведет, ну, варваров с ривами равняет, но не за счет моей глупышки, а?

– Лишь рабыня или наложница говорит с мужчиной-не родичем наедине, – слова-то строгие, а руки ласкают.

– То в империи, Лар, – спокойно возразил Север, жалея, что спинка кресла не исчезнет, – наши женщины – иные, не нуждаются в том, чтоб над ними плетью размахивали.

– Да. В Лиссе вся суть нашей земли, потому я так люблю ее, – смешок защекотал волосы, – что до твоих речей пред явлением этой… стрекозы, то Везунчик меня и впрямь осчастливил. Спал бы ты ночами, если, выбрав одну родину, отказался от другой? Позволил ничтожеству топить в навозе божественных Львов и пальцем не двинул, чтобы снести его с трона?

– Ну, ночами ты, положим, спишь, – здорово, что ему ума и храбрости достало заставить Лара рот открыть! – я… мать их через колено! Не могу забыть, кто ты есть, Илларий Каст, и еще двадцать лет пройдет, помнить буду. И гадать, отчего мы… если тебе до сих пор горько.

– Мы – карвиры, – жесткие пальцы коснулись шеи под волосами, собрали пряди кольцом и дернули. – Постригись! Зарос, с Лиссой спутаешь… Меня злит, что Везунчик принуждает выбирать всякий раз заново. Ему нужна помощь здесь, в Тринолите, а Лонге выгоден мятеж Мартиасов. Пока император возится с бунтовщиками, он нам кланяется, но кто ведает, как повернется после? Я поддержу его, ибо тоже помню о том, где появился на свет, но не во вред Лонге… и это трудно, Север.

Лихая, сдобренная тревогой радость тянула за собой нить, связывала их – будто тело протыкают тонкие иголки и каждый узел затягивается туже, чем стрела в рану входит. Север попытался обернуться, но Илларий, уловив движение, произнес нараспев:

– Руки, карвир. После трапезы их полагается мыть.

****

Нахальный ветер лез под плащ. Донателл и не думал осуждать здешних ривов, или, как их следует звать, лонгианцев, обрядившихся в штаны. Обычный день в военном лагере, он повидал тысячи таких полуденных стоянок, и все ж в суете крылось нечто чуждое. Палатки и шатры вперемешку; огромные котлы, украшенные рунами, где легионеры варили не пхалту, но требуху с сушеными каштанами; приказы на гортанном наречии и ломаном языке ривов – чудно, как им удается понимать самих себя. Бородатый командир когорты, окативший императора и сопровождающих волчьей злобой; горбоносый мальчишка-рив, в расшитых бисером штанах и меховой шапке, подавший гостям вина. Не справившись с любопытством, Донателл спросил парня об имени и родне, но тот заморгал и прикрылся широким рукавом. За мальчишку ответил бородатый: «Он не разбирает тебя, доминатор. Я разбираю. Ломался в твоих рудниках, выучили. А этот шустряк по-вашему знает «аве» да «аморе». Родился в Предречной, но давно его семья за рекой Лонга живет». Командир осклабился, махнул рукой туда, где за частоколом стеной стоял лес, ожидающий весны. Там была Заречная – за неведомо кем разрушенным акведуком, в прошлом перегородившим маловодную Литу; наведенными второпях мостками, по которым сейчас волокли упряжку мулов; за объеденным домашней скотиной мерзлым кустарником; дорожками, устланными мхом, и непролазной чащобой, прибежищем волков и медведей. И нелюдей. Чужая, так и не покоренная земля, куда невозбранно входят Инсаар, позабывшие путь во Всеобщую Меру.

Донателл кивком поблагодарил бородатого лонга и рива-перевертыша, дотронулся губами до холодной чащи с вездесущими рунами и глотнул теплой сладости. Надо же, в гестийское намешали травы, развели водой, согрели над огнем – и вот тебе новое вино. К горлу подкатил комок – не разберешь, ненависти или предвкушения. Он посвятит чашу, поднесенную руками врага, Диокту Кунице и обещанию вернуться. Не сын его, первого в династии Коринов, так внук вломится в этот лес, подожжет с четырех сторон и… история не поворачивает вспять, но истертые страницы всегда можно освежить, как поступили лонги с лучшим вином империи. А пока он станет пить и есть с Кастом и Астигатом, болтать с их командирами и женит сына на лесной ведьме. Предки поступали так, как велело им время и неукротимая кровь завоевателей, ему придется действовать иначе, ибо колесница ривов выдохлась и несется под откос. Никаких казней и сожженных поселений, бьющихся в колодках пленных – не пройдет и десяти лет, как Трефолу и Гестию поднесут ему на блюде. Данет крепко привязал Лонгу золотыми канатами, скоро правители и знать в мехах станут тратить больше, чем дают их владения, запутаются в долгах… кто выручит их? Ну, не трезены же, а других соседей у Лонги не имеется. Добрый союзник Донателл Корин раскроет объятия, и дочка Астигата ему поможет.

Он не любил развлекаться пустыми мечтами, потому отвернулся от вызывающей лесной дикости и вошел в палатку, оставив свиту ждать снаружи. При появлении девочки воины-аристократы выкажут уважение, полагающееся императрице, любую юную вертихвостку тронет такой прием. Донателл опустился на деревянную лежанку, прикрытую заячьими шкурами, и дал знак горбоносому виночерпию, что справится сам. Горячее вино бодрит пред сражением, а что значит разговор с малышкой, как не очередную битву? Две он уже почти выиграл, заручившись обещанием отказать в приюте войскам Мартиаса и Виниция, а при попытке напасть – дать отпор, пусть и в имперских землях. Император пускает варваров и изменников на территории ривов, Диокт Куница, верно, негодует в своей погребальной урне, что стоит в катакомбах Львиного дворца. Придется усопшему подавиться пеплом и гневом, ибо доминатору Меры, под чьей столицей гуляют вооруженные мятежники, выбирать не приходится. Третье сражение Донателл продул, даже не успев развернуть строй… Медный кувшин с единственной полустертой литерой на крутом боку обжег незащищенную ладонь. Но не ожог, а выбитая криворуким ремесленником «М» заставила отдернуть руку. В задницу злого духа, неужели у Каста вовсе нет совести? Как он касается посуды, отобранной у его покровителя и командира, человека, заменившего ему отца и погибшего в этих лесах смертью собаки? Гней Максим возлагал на племянника императора великие надежды, теперь же Илларий Каст, не стесняясь, пользуется плодами гнуснейшей измены. Последний раз Донателл говорил с Максимом перед Бринией, то была шумная пирушка, и молодой стратег, коему впервые поручили серьезное дело, с ума сходил от желания доказать старшим – он выучил уроки и не подведет. Черноволосый квестор с развязными манерами и жестокой ухмылкой подавал Максиму свитки и втихомолку норовил хлебнуть из каждого кубка. «Племянник претора Арминия,  бездельник и бездарь», – Максим представил квестора, не понизив голоса, словно тот был домашней зверушкой. «Слишком много вокруг тебя «племянников», может, оттого в Лонге до сих пор шумят?». Кто ввернул двусмысленную шуточку, Донателл запамятовал, но консул лишь рассмеялся. «Сейчас приедет Илларий, вы убедитесь, что и от «племянников» есть толк. Родным сыном я бы не гордился сильней». Они разминулись с императорским родичем, будущим консулом Предречной, погубившим провинцию, а после Донателл вспомнил ту пирушку, содрогнувшись от горькой злобы. Максим проиграл все битвы и не ошибся в главном. Лонга потеряна для империи, но страна дикарей и изменников жива, растит хлеба, добывает руду и пушнину, ведет войны и пьет самое лучшее на свете вино… и лонгианцы-перевертыши должны благодарить своего треклятого протектора, ибо пока задохлик на троне чесался, варвары всех мастей разнесли б Предречную на куски. Понимание столь тонких различий в пестрой ткани бытия и позволило ему надеть львиный венец и почти простить себе собственное предательство.

Рядом с медной памятью о прошлом хрустальные кубки тончайшей отделки выглядели эдакой насмешкой. Впрочем, для лагеря спевшихся засранцев ничего необычного: чуждое, дикое здесь мирно соседствовало с привычным, выворачивая его наизнанку. Кубок с нежнейшими лазоревыми лепестками легко можно представить в пальцах Данета. Вот щелкнет ногтем по прозрачному хрусталю, чуть стряхнет топазовую жидкость, рыжая змейка на виске затанцует в такт. И скажет с неглубоким вздохом: «Где-то мы напутали, Феликс». Ну, ты-то не напутал, Дани, все я… нечего прикрывать дурака-доминатора. Данет считал, что союзники и слышать не захотят о женитьбе Флавия на Лиссе Астигат, так оно и вышло. «Сам увидишь, шес арисмах плюют на прочих весьма нагло. Пожалуй, я не встречал более бесстыжих людей, даже Домециан заботился о приличиях. Если им нужно в чем-то отказать, они просто говорят тебе «нет» и глохнут. Высмеивают попытки найти обходные пути, но сами лгут на каждом шагу. Никогда, слышишь, Доно, никогда не забывай, на что способны Каст и Астигат. Тот, кто уже свершил немыслимое святотатство, убивал богов, не остановится перед предательством, ложной клятвой и ударом в спину. Вместе они чудовищно сильны, постарайся ощутить эту силу, заставь ее служить себе».

Данет заменил ему целую когорту разведчиков, хоть и давал свои советы в спешке предстоящего отъезда. До сих пор рыжий не ошибся ни в чем, пусть и питал к Касту труднообъяснимую ненависть. Карвиры – Данет, прекрасно понимавший лонгу, объяснил ему, что диковинное словцо означает всего лишь «любовники» – с охотой пустили императора и его свиту в свой лагерь, позволили говорить с воинами и командирами. Гнусные ублюдки, гхм, отлично знали, как внушить союзникам уважение. Истинно имперский порядок удачно дополняла варварская вольница, и, хотя легионеры в меховых шапках собачились с десятниками во всю луженую глотку, маневры выполняли слаженно и поразительно быстро. Содрогаясь, Донателл представлял себе, как разношерстные ряды сломят сопротивление армии консула Тринолиты, что с трудом противостоит мятежникам, соединятся с выблядками Кладия, и лавина покатится на столицу. Судя по наглым рожам, керл и протектор воображали нечто схожее. И если до приезда в этот лагерь император еще сомневался в своем решении повязать две страны свадебным обрядом, то теперь колебания исчезли.

И все доводы разбились о сопротивление, а ведь ему удалось их поразить… оба высокие, с той статью и уверенностью, что дает война и привычка обуздывать слабость, карвиры и потрясение выражали одинаково. Серые и темно-голубые глаза заледенели морозом, вокруг одинаково властных жестких губ напряглись мускулы. Астигат навалился на стол, тяжелый узел яркого золота оттягивал голову назад, придавая варвару надменность аристократа. «Мою дочь за твоего сына? Ты за дурака меня держишь, Корин? Не бывать этому». Ну-ну, при удаче их общий внук станет таким же упрямым, императору пригодится… Каст не шевельнулся в своем кресле, тонкие черты сковала воля. «Лисса замужем, у нее ребенок. Твои лазутчики в Лонге плохо выполняют свои обязанности». Он чем-то разозлил их, взбесил до крайности – и старался найти причину. Признание равенства слишком запоздало? Донателл ответил в тон, показным смирением их не проймешь: «Как назвать правителя, что отдал дочь за незначительного подданного? И, насколько мне известно, Белые законы союз не отменил, а они позволяют развод. Разве мои лазутчики донесли неверно?» А еще разведчики хором твердили, будто карвиры души не чают в малышке Лиссе, и, если удастся соблазнить ее венцом, империя еще сможет выиграть эту партию.

Он трепал союзников до тех пор, пока ему не разрешили повидаться с юной матроной наедине. И, увидев закутанную в белое фигурку в распахнутом пологе палатки, ощутил неясное волнение. Свита обнажила мечи, рявкнула приветствие, но девчушка не замедлила шага, и он понял природу беспокойства. Дочь Астигата отнюдь не плыла по земле, как положено знатной женщине, и не подражала похотливой грации хищной кошки, уже нацелившей коготки. Она просто шла к нему меж закованных в железо мужиков, так легко и свободно, точно в собственную спальню. Много лет назад другая спешила по тщательно выложенной цветным камнем дорожке, придерживая белые покрывала, и каждое движение дышало отвагой… не спросив ни мать, ни отца, Армида разорвала помолвку, и именно в тот день отвергнутый жених полюбил ее. И Флавий подчинится этой безыскусной силе, не сможет иначе, ибо в победе без боя суть женщины, их дар миру. Не постигший сей тайны проживет свой век обворованным.

Лисса вошла в палатку одна. Лонгианцы безумны – ни рабыни, верной стражницы, ни пожилой родственницы, и даже сопровождающие воины остались снаружи. Император встал, разглядывая не тронутое косметикой лицо. Чистота кожи, капли расплавленного золота на ресницах смягчали некоторую грубость черт. С закрытыми глазами не спутаешь ее с женщинами ривов, даже пахнет иначе. Наклонившись подвинуть приготовленное для собеседницы кресло, он уловил запах лесных трав, холодной реки и сочащегося смолой дерева в только что разведенном костре. Встряхнулся, отбрасывая тревожные знаки – девчушка пахнет мужчиной… пустая выдумка, порожденная настроем на драку, а еще Лисса слишком похожа на отца.

– Принцепесса, позволь мне повторить предложения, сделанные твоему родителю и его союзнику. Прежде я не мог рассмотреть тебя вблизи, а теперь вижу, что сын мой окажется у твоих ног тотчас, как ты приедешь. В нашу семью ты войдешь желанной дочерью, станешь сестрой той, что подарили мне жена и Мать-Натура.

Лисса расправила покрывала на коленях, выпростала руку из складок белоснежного меха, что прежде носил неведомый зверь. Данет бы сказал, что накидка принцепессы стоит целого состояния, после возвращения из Лонги остер бредил рудниками, пушными промыслами и постройкой дорог. Вероятно, самые ценные меха местные купцы не шлют на продажу в Риер-Де, приберегая для себя. Маленький кулачок, прикрытый пушистым ворсом, сжался на столе, и император пожалел, что времени на уговоры бесконечно мало.

– Роммелет Донателл, я пришла сюда не для того, чтобы принять твое предложение. Хотела понять, какая нужда заставляет столь благородного человека отнимать жену у мужа и мать у ребенка. Разве в империи нет девушек, пожелавших твоего наследника? – она определенно не сердилась. С усилием сдерживала улыбку… и что за вольная манера беседы?! Того гляди хлопнет по столешнице и начнет допрашивать.

– Дев, желающих моего сына, много, – по правде говоря, он не встречал ни одной, но что за беда, Флавий еще молод, – но мы выбрали тебя, принцепесса.

– Мы? Ты советовался со своим сыном?

Вот, взяла за горло. Захотелось смеяться. Если Флавий и начнет выкидывать коленца, Лисса сумеет его усмирить – открытым вызовом, на который не ответишь ударом. Донателл поймал смешинку в темно-серых глазах и хмыкнул.

– Неужели твой отец обсуждал решение с тобой? Нет, я советовался со своими приближенными, – и все они посчитали императора неправым, ну и что с того? Данет и Луциан Валер не видали лесной красотки, а он хочет получить ее – с той же страстью, что и отнятую у Риер-Де землю. – В моей столице ты познаешь почет, уважение и любовь…

– Мне не нужна любовь твоего сына, – золотой локон выбился из-под строгой белизны, – пока он станет императором, я успею его возненавидеть, да и он меня, пожалуй! Говорят, что ваши женщины днями напролет ждут внимания от мужчин, а те предпочитают им любовников и вне обрядов.

Хорошо б она не поняла, что у него язык отнялся. Матрона не позволит себе даже помянуть Ка-Инсаар в приличном разговоре… что за баб они тут растят и как потом с ними справляются?

– Разве дочери керла есть дело до пошлых мелочей? Тебе будут повиноваться беспрекословно, толпы народа склонятся пред будущей императрицей. Девочка, я говорю с тобой, как с принцепессой, изволь прислушиваться к голосу разума…

Она вскочила с места, ткнула пальцем едва ль не в грудь Донателлу, и белые одежды словно б свалились на пол отслужившей мишурой.

– А я не принцепесса, – Лисса совершенно по-мальчишески сдула с губ выбившуюся прядку. – Мать дала мне жизнь на шкурах в шатре, до десяти лет я не знала букв и хоть сейчас могу подстрелить птицу из лука, добыв себе обед. И муж мне нужен под стать, любить меня без устали… по нраву ль тебе такая императрица?

Смотри на нее по-новому, смотри – или упустишь. Крутые бедра, округлый стан, пышный узел на макушке, едва прикрытый сползающей накидкой, влажные полные губы. Малышка ведет свою партию? Ей шестнадцать лет, немыслимо… старшие надоумили ее, не зря Данет предупреждал, что Каст и Астигат способны на любую низость. Отправил бы он собственную дочь ставить подобные условия? Твердо Донателл знал ли лишь одно: дверь в тот мир, где поражение слаще победы, а плоды – ребенок, что твоя женщина подносит к высокой груди – принадлежат обоим равно, была закрыта наглухо. А теперь порыв северного ветра грозил распахнуть ее.

– Я ищу дочь, а не жену, – вышло грубо, и он пожалеет. Верпе митрос, конечно же, пожалеет! И об отказе, и о растерянности, и об упущенной выгоде. Ну, и о несбывшемся видении, где белокурая страсть во плоти, кою не укротишь до конца, как ни старайся, кормит их дитя. Но не кидаются в бурные волны, позабыв навыки пловца, и слишком быстро стареют, воображая себя в уютном гнездышке, что в действительности едва держится на краю утеса.

– Вот и потолковали, роммелет Донателл, – она склонилась низко. – Ты ведь не затаишь обиду на моего отца за отказ?

– А ты на меня?

Лисса засмеялась звонко, вновь превратившись в девчонку, закутанную чрезмерно придирчивыми служанками в неудобный ей придворный наряд.

– Не затаю. Для мужчины я буду единственной, никак иначе. С… твоим сыном так не получится, у него другое в сердце.

Ловко она ввернула про сына, имея в виду отца. Негодница поплыла к выходу, воины распахнули полог. Если тебя провела женщина, счетов не сведешь.

– Зачем ты приходила?

Она обернулась, лукаво качнула головой:

– Хотела знать, истину ли пишет имперский оратор Гапиллий. Похоже, он не врет.

Белые покрывала пропали в лагерных сумерках, а Донателл плеснул себе еще вина. Гапиллий?  Надо бы отыскать его сочинения.

Отец городов Риер-Де

Площадь Великих Побед

Что-то шершавое натирало щеку, а под ребра словно б воткнули рукоять кинжала. Данет поерзал, стараясь сдвинуться, но кожу только оцарапало еще сильней, и в боку ощутимо заломило.

– Туест дост! – так и есть, он валяется рожей в письмо Доно, но под брюхом-то что?.. Длинная ручка, улепленная мелкими черными камнями, потянула за собой еще один свиток, много больше первого. Душно как, их мать кадмийскую! Надо вытащить пергаменты из-под себя, но шевельнуться не выходит, потому что ноги связаны… не связаны, это он в покрывале запутался. Голова трещит, в спальне воняет, точно в военной тарбе… они пили вчера у Каста, Луциан проводил Данета до дома, и тут доставили императорское послание. Он прочел его при Валере, стараясь не дать воли беспокойству, после перечел внимательней и налакался жгучки, как новобранец. И заснул на животе, не позаботившись убрать свитки, а черная ручка принадлежит, с позволения сказать, великому труду оратора Гапиллия. Ну, славьтесь, духи песка, глава имперской консистории еще способен вспомнить, как он провел прошлую ночь. Данет приподнялся на четвереньках, взлохмаченные пряди мешали видеть, и тошнота подступила к горлу.

– Мали! Вели открыть окна! Немедленно…

Драпировки пропустили кого-то – не Амалу. Данет всякий раз забывался, спохватывался и ругал себя за эгоизм. Амалу нужен ему рядом, но парень командует кадмийцами, он заслужил это право, пусть ярятся несогласные. Комм придержал его за плечи, сесть, наконец, удалось. И разглядеть крупные неровные буквы на сгибе письма Феликса: «Знаешьли ты, что такое женщины? Чудо Матери нашей Натуры – нельзя понять, можно лишь почувствовать, и я счастлив, что мне довелось». Женщины, значит. Карвиры отказались разделить безумную затею Доно женить Флавия на Лиссе Астигат, зато согласились бить братца и сестру Мартиасов в Тринолите. Все идет превосходно. Лучше не придумаешь. Послания Доно никогда не отличались лиричностью и пространностью, император не терпел их писать, даже диктовать не любил. Ограничивался сухими сведениями и четкими приказами, а тут такой панегирик. Прямо птица певчая  мой Доно…

– Э… Эмер?.. Окна открыл? Подай мне воды и прикажи готовить купальню.

– Баверик, сенар. Бавериком меня звать, – прогудел комм и потопал куда-то в галерею. Осел… на стене диск, можно позвать. Чудно, у него в спальне охранник, коего он не помнит по имени. Мали командует плохо, или это в голове его господина все перепуталось. Знаю ли я, что такое женщины? А какого отростка мне это знать? Феликсу отказали в сватовстве, но на восхищение крошкой Лиссой отказ не повлиял. Астигат не стал бы совать замужнюю дочь пусть даже в императорскую постель, в Лонге за такое всаживают нож под ребра. Илларий же, чтоб всех Кастов земля поглотила, вполне способен закрутить на девчонке интригу.

– Баверик, где моя вода?

В галерее зазвенело, и кадмиец с торжественностью жреца втащил целый ковш. По бронзовым бокам стекали сверкающие капли, пить хотелось неимоверно, но руки тряслись, и посудина прыгала. Комм терпеливо помогал, сопел над раскалывающимся затылком.

– Уф… кто принес эту дрянь? – Данет ткнул в объемистый труд Гапиллия, что свил кольца на развороченной постели, сполз с ложа и растянулся широкой лентой куда-то под сундук с сенатской перепиской.

– Свиток-то, сенар? Так ты ж сам приказал найти, купить хоть за фальд золота. Фальд не фальд, да сорок риров выложить пришлось. Купили у сенатора Орса, весь город облазили, пока нашли. Торговцы свитками говорят, что скупают того… Гапала… Гаполлия… словом, писаку этого, ну точно лепешки с луком и салом! Сенатор, как услыхал, что для тебя ищем, хотел нам подарить, но командир Амалу велел платить, сколько запросит.

– Скажи-ка мне, ученый муж Гапиллий жив еще? И если жив, где изволит селиться?

Кадмиец заморгал непонимающе, и злость разогнала похмельный морок.

– Если я спрашиваю о человеке, ты должен дознаться, где тот живет, что ест на обед и с кем спит. Ясно?

Баверик, должно, завалит медведя голыми руками, но ума у комма ни на асс. Парень не виноват, остынь, а вот Гапиллий, средоточие изящного стиля и остроты мысли… оратор слез с Форума только для того, чтобы сочинять байки о мало-мальски известных людях. Самому Данету он приписал благородство происхождения и – еще смешнее – заботу Феликса о поиске достоинства аристократа в сыне остерийского купца. Император под бойким стилосом Гапиллия воплощал все добродетели рода людского, лечил страдающих падучей прикосновением, поселил во дворце сонмище мудрецов, предсказывающих будущее, и пил только воду. Вителлий Каст самолично выкрал свою наложницу Гермию у храма, загнав для того трех лошадей. Гермия же, уверял читателей Гапиллий, уже собралась наложить на себя руки, не выдержав позора, да веревка лопнула. Правды о похождениях Антония Глабра и Кассия Марона остер уже не выдержал, боялся скончаться от икоты. Ну, байки отнюдь не вредны, даже как-то возвышают, неудивительно, что творения раскупают, как лепешки. Но можно придать сочинениям Гапиллия некую остроту, писака будет благодарен. Не зря ж Доно помянул оратора в последних строках восхваления женщинам – читай, Лиссе Астигат, что пространно сравнивалась с усопшей супругой.

– Баверик, не стой столбом!

Комм виновато разглядывал носки сапог и не отозвался.

– Привези мне этого Гапиллия, предупредив, что для него есть выгодное предложение. Лучше всего к обеду. Заодно узнаем, какие блюда предпочитает наш творец.

Пожалуй, жизнеописание Иллария Каста отлично дополнит весомый трактат о добродетелях имперской знати. И отучит протектора Лонги подстраивать соблазны чужим любовникам.

Игры ривов

Примечание: одна из веток сюжета, которая едва ль войдет в «Награду победителю». Написано в подарок ilanal.

Предупреждение: фактически чистое ПВП, где помахивает куцым хвостиком мораль с аллюзиями.)))

На мозаичном полу сплелись в объятиях два нерея. Старший, с серебристым венком в волосах, положил младшему – верткому, игривому, в кисейной повязке на бедрах – руку на правую ягодицу, и в этом месте лазурь приобрела более глубокий тон, ибо художник выделил главное. Духи вод могли веселиться, ведь не на них с жадностью глазели четверо голых юнцов.

– Ну, Дайен, не тяни! – волосатый Гай Каллист нетерпеливо подпрыгивал на нагретой скамье, норовя столкнуть ковш с кипятком.

– Так ты дал ему?.. Все позволил? Или опять только ласкались? – Картид, кажется, пришел сюда жаловаться приятелям на равнодушие наследника, а теперь позабыл о своих горестях.

– Говорят, у него член, как тар-таран… я слышал, как им-имп-ператор подшучивал над ним: мол, как твоя жена выносит? А благородная Це-цец-цилия покраснела. Ну, то есть не я слышал, а мой бр-брат, который в претории… боб-бо-льно было? – Луций-Заика от любопытства запинался еще заметнее.

– Дайен, нам неинтересно это слушать! Правда же, неинтересно? – Авл Орс скорбно поджал пухлые губы и прикрылся полотном. Животик он бы тоже хотел поджать, но эдакие телеса не спрячешь.

Сейчас он им все расскажет! Предвкушал целых два дня и несся в термы, обгоняя даже всадников на резвых гестийцах. Отец столько времени жадничал купить ему гестийца, а теперь Антоний подарит, он ему все купит, надо лишь быть хитрым. У приятелей-неудачников от зависти лопнут глаза и кожа пупырышками покроется! Беда только в том, что Дайен очень боялся себя выдать. Тщательно придуманная версия первой ночи могла рухнуть в один миг – стоит этим болванам приглядеться к синякам на его бедрах. Ладно, Авл – еще девственник, не поймет; но прочие жеребцы к своим шестнадцати-семнадцати годам достаточно разбирались в плотских радостях. Откинув назад голову с влажными кудрями – в классе актера Аллоция эта поза называлась «Соблазнение» и, по уверению мима, действовала безотказно, – Дайен вздохнул с деланной скукой. У него даже язык чесался выложить все поскорее, но перед лопоухими ослами следует показывать себя равнодушным. Подумаешь, верховный стратег Риер-Де сделал его своим возлюбленным! Для Дайена Фосса в том нет ничего удивительного, просто закономерность – любой муж, узрев его, потеряет способность спать и есть. И для него Антоний Глабр – только ступенька… по правде говоря, Дайен не знал, куда забираться дальше. Принцепса Каста он едва ль соблазнит, благородный Вителлий недвусмысленно отзывался о юношах… довольно глупо отзывался! С императорским обрядом Дайен разминулся на каких-то пару месяцев, но теперь перестал жалеть об этом. В ночь, когда пред всей Мерой тощего, прыщавого, наглого Виргиния Лориа-Динора уложили под Везунчика, сам Дайен уже познал мужчину. Император отбывал в Сфелу, Ка-Инсаар справляли в спешке, жрецы, видно, ослепли… Все вокруг уверяли, будто Виргиний хорош собой, как Сияющий в рассвете юной прелести. Как они могли не заметить прыщика на виске? К тому же, императорский обрядовый любовник не умел держать себя: торчал столбом, его приходилось подталкивать, а когда Везунчик взял дурня за руку, тот чуть не разревелся от страха. И чего Виргиний дергался? Император красивый и сильный мужчина! Это при прошлом правлении, как болтали при дворе, юнцы падали в обморок, едва завидев Кладия Мартиаса, ну, если только умные наставники не принимали мер. Впрочем, потерять девственность с Юнием Домецианом мальчишки тоже боялись, один Ристан не вызывал ужаса. В ту ночь Дайен рыдал до самой зари, его попросту колотило от злости и унижения, да так, что пятеро рабов не могли успокоить. Как посмели эти незрячие твари, все эти сенаторы и стратеги, пялиться на Виргиния, воздавать ему почести!.. Как посмел прыщавый урод сидеть рядом с императором и Ристаном!.. Его, Дайена Фосса – и только его! – должна была прославлять столица в утро Ка-Инсаар! После того, как он разодрал на себе одежду и вырвал клок волос, ну, еще и расколотил вазу из дорогого стекла об стену, комнатный раб Пест нашел нужные доводы. Конечно, жрецы предпочли Виргиния, императорский обряд – всегда политика, нужно было заманить Лориа-Диноров в столицу; а семейство Фосса, хоть и принадлежит к Двадцатке, предано Корину – для чего их умасливать? Дайену хотелось броситься в спальню отца, поднять пьяницу с постели и наорать. По милости не умеющего интриговать ленивца они не получат ни денег, ни привилегий! Надо было бежать к Аврелию Мартиасу, тогда б сейчас Корин их переманивал. Папаша – тугодум и простофиля!

Вот с Ристаном Дайен бы… нет, не лег в постель, всем ясно, что рыжему не нужны мальчики… он бы учился! Сидел, открыв рот, даже и записывал, когда никто не приметит. Ристан великолепно вел себя на том обряде, а ведь были и следующие, когда Везунчик вернулся. Отточенное изощренным разумом умение подать себя – вот чем Данет держал возле себя двух императоров, не считая прочих сластолюбцев, что до сих пор кидаются куда угодно по одному лишь знаку отпущенника, хотя тому уже за тридцать. На Ристане была «абильская вязь», золотая и легкая, точно вечерний туман над рекой. Волосы немного собраны на затылке, отчего прическа выглядит изящней… а еще Дайен запомнил узкую ступню в открытом сандалии с тонкими ремешками. Доставляло истинное наслаждение копить в памяти наряды, жесты и выражения остера, будто читаешь тайные письмена, доступные посвященным. Везунчик и не подумал возиться с юным любовником, когда обряд завершился. Кажется, император жалел, что нельзя справить Ка-Инсаар с остером – во всяком случае, на пиру он говорил только с рыжим, оборачивался к нему, брал за локоть, смотрел эдак… ну да, император желал загладить вину! Тогда Дайену не хватало опыта, а сегодня такое выражение на лицах мужчин уже знакомо. Два дня назад Глабр тоже заискивал. А Дайен успешно подражал кумиру, ибо сидел с каменным лицом, звука лишнего не проронил! Антоний и растаял, хотя неподвижность далась Дайену нелегко – задницу ощутимо саднило. Хотелось, чтоб Глабр обнял его и пообещал… о, в этом и крылась самая стыдная тайна! Мим Аллоций, обучавший юношей искусству любви, не уставал твердить: «Блюдите свое достоинство, ибо муж, взявший вас силой, не должен считать, будто отныне ему все позволено. Добейтесь раскаянья и клятвы уважать вас впредь – иначе вы, благородные потомки знатнейших родов, ничем не лучше процедов». Аллоций не сомневался, что, хотя б однажды, каждый из его учеников испытает на себе пыл необузданного насильника, и учил сохранять хладнокровие везде и всюду, даже под распаленным жеребцом, когда зад трещит, будто тыква осенью. Но Дайену – сущий позор! – хотелось, чтоб Глабр поклялся совсем в другом. Никто и никогда не был с ним так тверд и напорист, ухаживающие за ним старшие подчинялись уловкам, и он тут же начинал презирать их за слабость. Антоний не принуждал его к соитию, это совсем другое! Хотя, пожалуй, пристрастный или подкупленный суд мог признать случившееся изнасилованием. Низ живота тяжелел даже от воспоминаний о сем преступлении, а мим Аллоций пусть отправляется натаскивать недотрог вроде Авла Орса! Авла уж никто не станет насиловать, ибо пухляк – тот самый персонаж «Любовников» Великого Квинта… кажется, недотепу звали Венис, да, точно, Венис, и с ним встречался Марциал, когда бродяга продал своего мальчика в веселый дом. Венис лишился девственности в полной темноте, да и то, потому что стражник пожалел уродца, до шестнадцати лет не познавшего мужчины! Зато на задницу Марциала тут же нашлась декада охотников, и стражник утешил юношу поговоркой… Квинт чудесно обыграл присловье простонародья, жаль, точно не вспомнить… «задница привлекательного юнца всегда болит и всегда хочет еще», вроде б так?.. или нет? Плевать, в сей поговорке – истинная правда, но до сумасшедшего вечера сын сенатора Фосса еще сомневался. Сущее неприличие!

– Он заснул, точно! – Гай Каллист напоказ чесал свои волосатые ляжки. – А я уж приготовился спустить под твои россказни, Дайен… помнится, когда за тобой бегал сенатор Кальв, мы тут славно развлекались.

– Ан-ан-тоний ему з-зад порвал, вот и не хочет говорить! – Заика развалился на лежанке, прижал ладонью пах. Еще один несчастный, пробавляющийся чужими наслаждениями.

– Дайен, послушай меня, а? – Авл теперь зачем-то мял ладошками свои пухлые коленки. – То, что творят любящие на ложе, принадлежит им двоим, нельзя пачкать таинство бахвальством…

– А ты не вякай! – рослый, плечистый Картид небрежно пихнул сынка сенатора Орса. – Мы провели тебя сюда за мзду смотрителю купален; узнают, что ты не проходил Ка-Инсаар, а рядом толпа нагих мужчин… заткнись, у нас беседа не для сопляков! Я тут подумал, благородные мужи, может, мне Флавия повалить просто?.. Вдруг ему сверху надоело, а я не понял?

Ну вот, сейчас Картид заведет песню о несчастной любви к наследнику, и дураки отвлекутся! Только от того, что они учились в одном гимнасии и Флавий Корин несколько раз отодрал Картида в общей спальне, тот возомнил сущий бред. Дайену наследник никогда не нравился… Если признаться честно, перестал нравиться после того, как заявил громко, будто подобные ломаки, по мнению его божественного родителя, позорят аристократию Риер-Де. Ну и пусть Флавий терпит домогательства развязного Картида!

– Молчите, я расскажу, – Дайен провел рукой по волосам – он знал этих парней, как собственную пятерню, но старался выглядеть привлекательно даже в приватной купальне, наедине с олухами-приятелями. Наверное, в будущем месяце следует еще более осветлить кудри, хотя, что если черты лица станут менее четкими? Завиваться он прекратит с этого дня, ибо Глабр сказал ему, будто кудряшки превращают его в ребенка… и правда, ведь Ристан ничего не делает со своими волосами, а как волшебно выглядит! – Антоний пригласил меня на прогулку, потом мы ужинали в его дворце, и весь вечер стратег рассыпался в похвалах… говорил, как прекрасны мои глаза, словно драгоценные камни, что собирают в Бринии. С войны он привез таких десяток и обещал подарить пару. Камни – синие и прозрачные, подобно морю… смотрел на меня, как на статую Любви в миг молитвы… заявил, что мой голос подобен лютне… да он взгляда от меня не отводил и ловил каждое слово!

Дурни уже разинули рты. Антоний, подсаживая его в седло, буркнул: «Тело у тебя ладное, да слабое, Дай. Чем ты вообще занимаешься, когда не вертишься перед зеркалом? Надо тебя погонять, иначе стыд и позор, отец твой был отменным воином». На перекрестке Санцийской дороги, где их могли видеть разве что вороны и запоздавшие с полей пахари, Антоний остановил коня, нагнулся в седле и поцеловал спутника в губы. Грубо, дерзко, нажимая на десны и вталкивая язык. Стратег мял ему тунику, портил прическу, и вообще  так целуются только плебеи!..  Но сердце подпрыгнуло, зачастило и жар прилил к лицу, к терзаемым губам. Кажется, он застонал Антонию в рот, а тот засмеялся.

– О, верховный стратег пляшет под мою дудку, можете не сомневаться! Я не давался ему два месяца или больше – ну, с тех пор, как император послал его в столицу. Не позволял даже обнимать себя слишком настойчиво. Антоний ошалел от желания, он сделает все, что я скажу!

Картид верит, аж зенки светятся, наверное, прикидывает, как добиться такого вожделения от наследника. Волосатику Гаю чхать на все, кроме собственного члена, и он ждет, когда рассказчик дойдет до постели. Заика ржет, точно пьяный сотник, а Авл набычился и рассматривает нереев на полу. Как бы они удивились, поведай Дайен истину! Авлправ… кое-что должно остаться между… любящими? Но свою долю восхищения он не упустит. Дайен и впрямь ломал голову над завоеванием Антония Глабра больше, чем все имперские стратеги над покорением Сфелы. У приближенного и друга императора молодая, на диво бойкая жена, и в красоте Цецилии не откажешь, а в столице найдется сколько угодно юных прелестников, готовых услужить, лишь пальцем помани. Дайен Фосс должен заменить Антонию их всех, вонзиться в душу кинжалом, разжечь в чреслах неугасимый огонь. Никогда он еще так не старался, и стратег клюнул – стал шутить при встречах, одним точным словом разбивая все тонко задуманные уловки. Трепал по волосам, касался плеч, выдавая интерес, и, когда Антоний позволил себе первую откровенную ласку, в галерее Львиного дворца дотронувшись до так кстати заалевшей скулы, Дайен принялся выказывать равнодушие. И приглашение прогуляться принял с напускной неохотой, ломался даже в конюшне… а стратег спешил выбраться за город, видно, устал на скучных советах, и Дайену казалось, что Антоний попросту не слышит его издевок. После жаркого поцелуя Глабр стащил юношу с коня, толкнул к дереву, склонился низко. Он походил на божественного Льва, что явился к императору Лукрецию требовать оплатить долг крови монетой плоти, – резкие движения, низкий рык и пугающе открытая страсть. Карие глаза видели тело Дайена под тонкой тканью, видели насквозь, до самой сути желания. Антоний обхватил ладонями его ягодицы, тут же поджавшиеся от такого натиска, огладил, размял и вновь прильнул к губам. А оторвавшись, вымолвил все с тем же властным смешком: «Довольно капризов, мальчик! До сих пор мне было некогда, сам видишь, чего тут делается… того гляди придется поднимать войска. А теперь я тебя разглядел, мне по нутру твой гонор. И ум у тебя имеется, просто ты им не пользуешься. Так что решай, Дайен, решай сейчас». Горячие ладони тискали его задницу, лезли под одежду, и сын сенатора Фосса испугался так, как никогда  за все свои семнадцать лет. «Решай. Если ты ступишь ногой в мою спальню, то уже не выйдешь оттуда без моих отметин. Я возьму тебя и буду в тебе столько, сколько пожелаю, а ты, верно, до сих пор делил ложе лишь со столичными задохликами и не представляешь, каково тебе придется. Ну, а если не хочешь, пошли меня к злым духам и отправляйся к папеньке».

– Требуй с него квадригу, – Гай хохотнул и перевернулся на спину, – по скакуну за каждый раз…

– Вил-виллу! – Заика был весь красный от предвкушения рассказа. – Виллу возле Сан-нции, с садом, рабами и тремя бассейнами.

– Ничего вы не понимаете, – Картид изображал искушенного царедворца, – квадрига, вилла, рабы, что за ерунда? После смерти отца Дайен и так все это получит, а вот расположение императора не купишь. Добейся приглашения на частные приемы… пусть Глабр берет тебя к Касту, Ристану, ну и похвалит пред носящим венец.

Картид в своей глупости подобен трезену – волосатому вонючему варвару, не видевшему ничего, кроме родных лесов! Комнатный раб Дайена как-то поведал, будто его приятель из прислуги дворца Львов подслушал сетования императора на сына. Дескать, наследник чурается забав благородных юношей и не сможет в будущем ублажить жену, когда ее, наконец, подыщут. Умный любовник, сумевший приручить Флавия, уж наверняка оказал бы доминатору услугу, да только Картид не справится. Замучил жалобами, и наследник его всегда презирал. Прокляни Мать-Натура самого Дайена вожделением к Корину-младшему, он бы знал, как поступать. Лесть, нытье и немое обожание здесь не подойдут – Флавий не увидит ничего нового. А вот завлечь, оттолкнуть и веселиться в компании обожателей на глазах взбешенного равнодушием ревнивца!.. Не побежит же Флавий плакаться к родителю? Наследник всегда был упрям, точно упряжка мулов, если его как следует задеть, потом не отделаешься. Подобная тактика находила успех со всеми – со всеми, кроме Антония Глабра.

– Дайен, ну рассказывай же даааа-льше! – Каллисту так не терпелось трогать себя, что он начал заикаться, подобно Луцию. – А ты, Авл, перестань хлюпать носом, всех нереев распугаешь.

Толстячок и впрямь сопел от обиды. Он давно б сбежал от распущенных товарищей, недотрога несчастный, если б не пришлось проходить через пяток залов, полных раззадоренных мытьем мужиков. Дайен окунул ладонь в чащу с лепестками душистых трав и с мстительным удовольствием продолжил:

– За частными приемами в обществе императора дело не станет. Антоний клялся, будто не может провести без меня и дня. С прогулки мы вернулись в его дворец, рабы уже накрыли к ужину… отсохни мои чресла, если вру! Стратег на коленях умолял меня о любви, обещал любые блага.

Глабр привел его в роскошно убранную опочивальню, где не пахло женскими притираниями, а подле Инсаар-калье притулилась склянка зеленого стекла. Ну ясно, стратег водит сюда мужчин, раз держит масло возле ложа – ты здесь не первый, далеко не первый! Нелепо, но внезапная злость подтолкнула к сопротивлению. Разнежился, размяк, Антоний поимеет чрезмерно доверчивого юнца, как привык это делать – и что за выгода от сего приключения? Глабр едва позволил ему глотнуть вина и повалил на постель. Дайен запомнил собственный унизительный писк, попытки вырваться и безжалостную хватку на запястьях. Антоний перехватил его руки: «Ты ж выбрал, Дай, пришел в мою спальню. Не отпущу, даже не пытайся». Очень скоро у гостя пекло зацелованные губы и жарко пощипывало торчащие вперед соски, кои хозяин теребил мозолистыми пальцами. Антоний без устали ласкал его плоть, а Дайен вскидывал бедра, изворачивался и, как только ему освобождали рот, поносил насильника отборной бранью. Потом его перевернули на живот, подтянув к краю ложа. Цепляясь за покрывало в тщетной попытке избежать расплаты за слишком быстрое согласие, Дайен чувствовал, как сжимается анус и тяжелеет мошонка. Он стоял перед Антонием на коленях, сознавая, что задница сейчас – будто раскрытые перед врагом врата, но не мог остановить непроизвольные сокращения. Глядя на его дырку, Глабр хмыкнул, нагнулся вдруг и втолкнул язык туда, где возбуждение, смешанное со страхом и злостью, рождало почти болезненные спазмы. Края отверстия разошлись, впустили наглого захватчика, и резко, тягуче свело промежность. Смочив задницу, Антоний растер влагу, надавливая совсем не ласково, и выдохнул с хрипом: «Ууу, тугой какой. Мне нравится». Толчком заставил шире раздвинуть колени, отстранился и звонко, с оттяжкой хлопнул по правой ягодице: «Это тебе за болтовню и ужимки!»  Следующий шлепок ожег левую сторону, отдавшись звоном в ушах. «А это впрок, чтоб не выставлялся слишком… перед другими – сколько угодно, а со мной будешь шелковым». Когда Антоний втолкнул в него пальцы, согнул их, разводя сжимающуюся плоть, Дайен замолотил кулаками по покрывалу и заорал. Его член словно б привязали ремнем к животу, в голове наставления мима путались с самыми похабными стихами, но сумятица не мешала понять – просрал такую возможность! Не будет верховный стратег Риер-Де смотреть на него так, как император пялится на Ристана. Сын сенатора Фосса через миг превратится в подстилку, коих на улице сотни… Глабр будто процеда сюда привел, но, видно, ни один процед не желал соития так бесстыдно и сильно. Антоний дотянулся до зеленой склянки, зачерпнул порядком, и Дайен вновь представил, как выглядит его выпяченный зад – теперь еще и блестящий, готовый к вторжению. Смазанная ладонь скользила по его промежности, жестко обхватывала член, сжимала и выпускала медленно, оставляя нетерпеливо подрагивать. Отверстие сокращалось, и ему тоже досталось масла – глубокими тычками пальцев туда, где ныла сокровенная мужская суть. Растянув ягодицы в стороны, Антоний с низким выдохом стиснул их ладонями. И вдруг буркнул нежданно яростно: «Слышишь, Дай… засранец ты эдакий! Не нужно тебе меня, только скажи… и убирайся». Дайен замер, уткнувшись лбом в покрывала, слизываяслезы. Жадные руки теперь просто гладили его сзади, а ему требовалось иное – та буря, что лишь задела слегка, но вызвала в нем ответную. Решившись, он закусил саднящую соленую губу и качнулся на локтях, вжимаясь в горячий пах, в крепкую, колом стоящую плоть. Он не мог встать и уйти, и в то мгновение даже не пытался объяснить себе почему. Ждать не пришлось, и, когда Антоний ввел в него головку, долгая дрожь прошла по спине, растаяла где-то в глотке, вызвав громкий, отчаянный стон, и покатилась обратно.

– Стратег добивался меня до второй стражи, ну и я, наконец, позволил, – говорить стало трудно, все проклятущая память! Даже сидеть неудобно, будто бы Антоний все еще берет его, плоть безжалостно тычется между ног, входит тесно, больно… хорошо! Не успев спохватиться, Дайен свел ягодицы, заново ощутив соитие, и продолжил, торопясь: – Клянусь вам, даже зеленоглазого нерея, знаменитого любовника императора Лорки, не ублажали старательней! Глабр зацеловал меня с головы до пят, уложил на спину и вошел со всей возможной почтительностью. Ни боли, ни неудобства – я чувствовал себя принцепсом. Он сделал все, чтобы я кончил, а потом сказал, как любит… и что будет обожать меня до смерти. Прочел мне стихи Квинта Легия…

– И не спустил сам? – вот скотина этот Гай Каллист! Слушал так, что и про свой отросток позабыл, а теперь сомневается. – Ты, Дай, и воистину дух похоти… любого с ума сведешь.

– Глабр признался тебе в любви? – Картид завистливо причмокивал. – Ну как ты добиваешься такого, а? Научи!

– Пр-просто Дай приметней всех юношей в столице, – Заика утер пот на лбу, – даже ве-верховному страт-тегу льстит такой любовник, как наш Фосс.

– Конечно, – Дайен победно щелкнул языком, – Антоний обещал, что отправит жену в провинцию, и просил меня переехать в его особняк…

Гай восторженно присвистнул, Заика ахнул, Картид скривился, и тут Авл Орс плеснул уксуса в нектар победы: 

– Ты брехливый болван, Дайен Фосс, – щенок неуклюже встал, попытавшись укутаться в слишком маленькое полотно, – мечтаешь походить на Ристана, забраться так же высоко. А думаешь, если б отпущенник трепал дурацкие байки на всех углах, получил бы свою власть?

Неймется недотроге! Прочие завидуют открыто, а увалень прячет досаду под праведностью. Авла Орса никто не пожелает, ему никогда не испытать любви, вот и пыжится. Не снизойдя до ответа, Дайен смерил взглядом пышную попу мальчишки, немного выступающий животик и полные ляжки. А потом покосился на свои длинные стройные ноги, огладил бедро ладонью. У Авла красивые глаза – темные, горячие – сразу видно, парню давно пора на Ка-Инсаар, а все сопротивляется. Родня устала уговаривать и искать пару, видишь ли, молодому Орсу надо, чтоб его домогались! Купленный процед не устраивает, подавай страсть. Ну, мордашка тоже ничего, положим, все же чувствуется порода ривов; да только в столице предпочитаютизящных и легких, с толстячком даже последний нищий не станет позориться на людях.

– Антоний бережно ласкал меня, целовал пальцы, благодарил. Собственными руками поднес кубок с вином… о, гестийское семи лет выдержки, теперь я буду пить его вдоволь.

Они опять на него уставились, а Авл топнул пяткой в грудь мозаичного нерея, расплескав голубую лужицу. Клепсидра отсчитала много времени, а Дайен все лежал, уткнувшись носом стратегу в грудь. Силился зацепиться взглядом за крупный сосок, шрам под ним, щетину на твердом подбородке – хоть за что-нибудь, лишь бы остановить безумную качку на неведомых волнах. Поясницу ломило, бедра все еще дрожали от медленно уходящего напряжения, и он не шевельнулся б за миллион риров золотом. Последний раз Дайен делил ложе с сенатором Кальвом, тот бегал за ним месяца три, чуть не разорился, бедняга, на подарки. Пара часов удовольствия были подарены сенатору из брезгливого сострадания, и Дайен почти ничего не чувствовал, пока Кальв дергался на нем. И забыл о нелепых ласках, едва незадачливый муж проводил его до порога. Но то, что случилось сегодня, сейчас… Инсаар Быстроразящие, даже если разум остынет, каждая частичка тела запомнит навсегда! Размашистые движения внутри него – вначале тягучие и неспешные, а после бешеный галоп – железную хватку на широко разведенных полушариях. Пряную боль вторжения, радость ощущать себя покоренным и покоряющим, сжимая толстый, длинный ствол, будто в кулаке. Собственные захлебывающиеся стоны, тугие сильные сокращения в промежности, семя, на самом глубоком толчке плеснувшее на покрывало, вымазавшее живот. Глухой возглас за спиной, последние рывки бедер и заполнившую его теплую влагу. Антоний отодрал его, как, верно, привык поступать с бринийскими дикарями, если удастся поймать в лесу хорошенькую попку! Дайен собрал остатки воли, отлепился от стратега и сел на ложе. Яростно потер слезящиеся глаза. Покрывало под ним тут же намокло, меж ягодиц немилосердно жгло, а голос он, похоже, сорвал. Его хватило на один удар – прямо в загорелую крепкую шею, жаль, не дотянулся до хитрой рожи. Антоний удержал его руку, разглядывал с сонным удивлением, а потом жесткий рот дрогнул. Глабр уселся, обнял со спины, коротко ткнувшись губами в затылок, погладил закаменевшие от обиды лопатки. «Дай, ты мог уйти, помнишь? Ну да ладно, к духам зла все тонкости… ты уже взрослый, а держишь себя, как ребенок. Мне было хорошо, Инсаар свидетели… и тебе тоже, мой капризный, своевольный мальчик. Иди сюда». Антоний уложил его на себя сверху, накрыл ладонями ноющий зад, размял с ленцой. И губами снял с ресниц непрошенные капли. «Хочешь быть со мной, Дайен?» Он глупо всхлипнул, и… заготовленные упреки и требования съежились до игольного ушка.  Взглянул стратегу в лицо, не увидев там ничего, кроме ласковой насмешки, и ответил: «Хочу». Пришлось пожалеть тут же, ибо Глабр заявил, что избалованный юнец ему без надобности, но страсть пощады не знает, и потому… «Сдается, ты не пробовал отцовского кнута, раз творишь непотребства. Слыхал о твоих попойках и ухажерах. Взбрыкнешь – выпорю. Я не шучу, Дайен. Станешь крутить интриги, путаться с другими мужиками или гулять по Виере – знаю, как у вас, сенаторских сынков, водится! – разложу мордашкой вниз и всыплю. Теперь проси… чего тебе не хватает? Квадригу? Договорились! Нет, к императору я тебя не возьму, пока не поумнеешь, к Ристану – тем паче. А вот, пожалуй… я еду смотреть лагеря под столицей, хочешь со мной?» – речь сопровождалась поцелуями и поглаживаниями, и Дайен смирился до поры. Антоний, судя по всему, не забыл, как был мальчишкой, и не заставлял себе врать. Они поели с одного блюда, и, отдохнув, Дайен сам поторопил продолжение. Еще дважды соединялись их тела под сигналы ночной стражи, и после утреннего омовения, с трудом добравшись домой, сын сенатора Фосса проспал сутки.  

«Не упусти его, Дай! С нами потом поделишься удачей!» – «Может, Глабр знает, чего наследнику неймется, шепнешь словечко…» – «Пусть Ин-инсаар дадут нам толику твоего счас-стья!» – приятели горланили хором, и он вновь чувствовал себя, будто с венцом на голове, и упивался вниманием. Авл плюнул на пол, рявкнул что-то непристойное и кинулся к низкой резной двери. Клубы пара окутали купальню, размывая контуры резвящихся нереев. Гай Каллист только и успел помянуть тупую корову, что произвела на свет Авла Орса, как по мозаике быстро-быстро зашлепали босые ноги. Толстяк влетел обратно, а за ним грузно топал голый волосатый мужик в кожаном шлеме на мокрой башке. Туман сгустился еще, ибо вломившийся невежа дышал многодневной попойкой. Сладко, верно, пришлось недотроге, когда вояка впился в его рот, заламывая руки. Авл взвизгнул совсем жалобно, когда крепкие пальцы мужика щипнули его за задницу и принялись исследовать. Ну, мужлану надолго хватит! Авл отбивался, орал, Гай с Картидом переглядывались, а Заика шлепал губами, точно рыба на песке.

– Ууу, люблю таких! – вояка опрокинул сопляка животом на низкий стол, на коем рабы разминали мышцы купальщикам. – И прятался, надо же! Моя добыча, ого-го!

Добыча, видно, совсем ошалел и только елозил по столу, силясь закрыться от грубых ласк, а мужик уже пристроился сзади. Ну, Авла нелюди не покарают, если насильно, а выпивоха заслужил. Нечего врываться к тем, кто выше по рождению! Дайену давно хотелось взглянуть, как Инсаар наказывают тех, кто отнял у них первую жертву.

– Я девственник, скотина! – сын сенатора Орса наконец обрел дар речи, но вышло невнятно, и вояка не расслышал. И, верно, не познавшие мужчину по купальням не шастают, откуда хаму знать?.. Обладатель кожаного шлема оглянулся через голое плечо, пренебрежительно цыкнул зубом:

– Ты тут краше всех, парень! Тот, у кого в жилах кровь, а не моча, на тощих селедок не позарится… ууу, да за такую попу провинцию не жаль отдать! 

Ах ты ж!.. Дайен вскочил, отбросив покрывало, едва не растянувшись на мокром полу. Селедка?.. Провинцию?.. Никто не смеет нести подобную чушь в его присутствии! Мужик дергался, пытаясь вставить, и окрик, как Дайен надеялся, навсегда лишил пьяницу плотских желаний.

– Отпусти, олух! Сдохнешь на месте! – как посмел этот гад с красной мордой оценить его ниже пухляка? Вот ему подарят провинцию, а Авл и мертвой мухи не дождется! – Наш друг не еще не праздновал Ка-Инсаар, отпусти!

Вояка осовело глядел на него, но распаренные ладони, словно помимо воли, продолжали ощупывать выставленный зад. Ничего, с выпивохами Дайен разговаривать привык, папаша-то хлестал вино годами. Надо громко и твердо, а Авл в такой позе и правда… Антоний на эдакое не кинется, стратег заберет его из отцовского дома, все удавятся от зависти, и Авл – первым!

– Слышишь, любезный… – на запястье мужлана обнаружилось пять завитков, и Дайен поправился: – благородный муж, сделай милость, оставь юношу сего, ибо соитие с ним для тебя равносильно смерти.

– Ааа, дурни! – оскорбительно витиеватая речь все ж дошла до сознания пьяницы, – Верпе митрос, на кой вы притащили сюда девственника?! Убийцы! Хуже варваров такие ривы… а если б нелюди и вас не помиловали? Они ж разбираться не станут!

Вояка освободил Авла от хватки, с сожалением ожег глазенками пышные бока, а Дайен заскрипел зубами. Квадрига, безусловно, прекрасный подарок, но в будущем он заставит Антония доказать, что лишь любовник верховного стратега достоин восхищения и почестей.

– Пришиб бы, да больно дружок ваш хорош! – раскрытая пятерня прошлась по дрожащим от ужаса плечам Авла. – Как дозреешь до обряда, найди Гнея Сиклиция, Десятый легион, вторая когорта… под Ривайей мы стоим. Не обижу, слышь, довольным останешься!

Очухавшийся Заика захлопнул за воякой дверь, Гай хрюкнул и повалился на ложе в корчах смеха, Картид тоже захихикал мелко, противно – едва не обгадились, а туда же! Авл выпрямился тяжело, пошатнулся, поймал взгляд Дайена. И вдруг улыбнулся затаенно, словно б сам себе, и пошел к лавке, покачивая бедрами.

****

Миновало всего две весны, и столица перестала гадать, отчего наследник Донателла Корина не нашел себе друга среди ровесников. Ранним утром Авлу Орсу казалось, что он единственный счастливый человек в Риер-Де, да так оно и было, смилуйся Заступница. Люди бегали от дома к дому, шепотом и вслух разнося весть о заговоре. Авл отмахивался – всего два дня в городе, и они уедут с Марком в имение его родни, станут строить там акведуки, прокладывать дороги и сажать лук… что еще можно делать в деревне, сын сенатора не знал, но Марк ему объяснит. Сердце выстукивало мелодию радости – семейка хватится, а будет поздно, и… его любят, любят! Так, как обещали зачитанные в детстве легенды – самозабвенно и искренне. Что теперь скажет признанный красавец Дайен Фосс, в тени коего никому не нужный толстячок Авл провел годы? Звезды ныне не милостивы к телесной красоте, подобные люди попросту слишком заносчивы и не умеют ценить дары жизни, но Авл жалел приятеля, жалел и рыжего Ристана… и все-таки едва удерживался, чтобы не погнать коня по тесным улицам, ловя солнечные лучи ладонями.

Обходя тюки и ящики, рабы провели его в опочивальню Дайена. Стратег мог выгнать любовника только лишь за одно количество поклажи – зачем столько в походах? Наряды, тесьма, украшения, «абильская вязь» и притирания – ничто не поможет, если люди не дышат воздухом с губ друг друга. С Марком они столкнулись около рынка, где бойкие дружки бросили Авла, для забавы вываляв в навозе. Провинциал помог отчистить грязь, принес ведро воды… они не расставались декаду, а после Авл Орс объявил семье, что «отцовское право» может убираться к злым духам и он справит Ка-Инсаар с Марком, будь у того один завиток, а не три. Нужно не бояться, верить и не считать себя выше всех – вот и отныне раскрытый секрет.

Дайен прятался от посторонних глаз в небольшой купальне, где подле прозрачного озерца танцевали вездесущие нереи. Прикрытый легким покрывалом, приятель вытянулся на животе, и Авл, ответив на нелюбезное приветствие, уселся в изголовье. Искусственная позолота сошла с прически Дайена вместе с кудряшками, но волосы стали лишь шелковистей – густая пепельно-русая волна.

– Посмотри, что он со мной сотворил, – лежащий поднял узкий подбородок, синие глаза, кои могли принадлежать духу вод, наполнились мутью, – я ж теперь и выйти никуда не могу! И не хочу! И вообще…

Дайен шевельнулся, сбрасывая кисею, зашипел от боли. На выпуклых ягодицах проступали розовые полосы, обильно смазанные целебной смесью, такие же исчертили спину, но Авл смотрел не на следы порки. Плечи, поясница и бедра приятеля налились тугими мускулами, подрумяненная солнцем кожа только подчеркивала перемену. Дайен не подурнел, вовсе нет, он просто стал мужчиной. Быть может, потому Антоний повел себя столь омерзительно? Но Авл сомневался, ибо давно знал своего шалого товарища по детским приключениям.

– Он высек меня, – Дайен по-плебейски вытер нос ладонью – в военных лагерях быстро теряют манеры! – сердито мотнул головой, отчего давно нестриженые пряди закрыли лицо до самого небритого подбородка, – влепил пощечину, повалил на лежанку, снял пояс… и хлестал, а я… мне хотелось его убить, Авл! И убил бы, да Антоний, сука такая, отобрал кинжал! Ну и велел выставить меня и моих людей за частокол.

– Какое дерьмо ты подложил стратегу Глабру? – мягко спросил Авл, подумав, что для некоторых ссоры и даже драки – перченая добавка, без которой связь становится пресной. Вот взять растревоживший столицу скандал: для чего Ристану понадобилось настолько бесить императора? Здорово, что они с Марком находят удовольствие не во взаимных истязаниях.

– Влез кое-куда. Ну, слышал, все сейчас об этом орут? Признаю, было глупо… император ищет виновных, дознались бы эдилы, мне не жить. Антоний защищал меня, а потом… потом… лупил, как раба! – Дайен всхлипнул, сдержался, и дрожь сотрясла тело. Авл осторожно погладил всклоченные на макушке волосы и тут же получил по руке. – Нечего жалеть, я заслужил! Но Антоний не имел права…

– Ну, он ведь не взялся за ремень, когда стража приволокла тебя домой пьяного, после той пляски на столах в военной тарбе. Там же сотня легионеров веселилась, а ты разделся – и давай задом крутить… и, когда ты благородную Цецилию публично обругал, стратег тебя не тронул, только заставил извиниться перед женой. И даже позволил ей завести любовника, так ему с тобой расставаться не хотелось. И, когда ты проиграл на скачках триста тысяч, заплатил без препирательств…

– Уй, молчи! – Дайен застонал – видно, мучило любое движение – и повернулся на бок. Моргнул, на миг пряча несчастные глаза. – И чего мне теперь делать? Я без Антония долго не протяну, пробовал уже.

Авл позволил своему разделенному счастью дать совет и пожал плечами:

– Вылечить задницу и ехать просить прощения? Но ты ж струсишь, Дай. Любовь требует мужества.  

Дайен Фосс упрямо закусил губу, а на стене лазурно-золотой нерей, изогнув тонкий стан, готовился прыгнуть в воду.

ПРИЛОЖЕНИЯ

Небольшие очерки о странах, законах и обычаях, ответы на наиболее частые вопросы, а также две легенды, которые мне хочется рассказать. 

Авторы: Смолка, Ira66.

Беты: Ira66, ReNne.

НАРОДЫ, ИСТОРИЯ И ГЕОГРАФИЯ

Остериум (Остерик)

Остерик (это и есть самоназвание страны, Остериум – более поздняя переделка на имперский лад) – представляет собой скорее город-государство, нежели страну. Общая численность населения не достигает и ста тысяч человек, из которых подавляющее большинство живет в главном городе, носящем то же название, а оставшиеся – в небольших городках и деревнях.

Если верить мифам остеров, именно их земля и стала прародиной человечества, после того как Вис (именуемое имперцами Виртус) разделилось на Инсаар и Мать-землю. Никто не знает, правда ли это, но, судя по тому, насколько истощена земля остеров, она воистину стара.

И потому остеры уверены, что родившиеся и живущие на этой земле более прочих угодны Инсаар. Именно им Быстроразящие от рождения дарят силу – как физическую, так и силу духа, – и быстрый и многогранный ум, а заодно награждают телесной красотой. И оттого остеры – даже знатные и состоятельные – предпочитают жить на родине, не стараясь переселиться туда, где земли щедрее и богаче, а уму и предприимчивости можно найти лучшее применение.

Нужно отметить, что подобное мнение отнюдь не беспочвенно. Среди остеров действительно родится огромное число ученых – не менее чем во всех остальных землях империи вместе взятых. Математики и «читающие звезды», медики и философы – век за веком ученые остеров приносят в мир новое.

Некогда Остерик был славен и своими воинами. Их умение записано на пергаменте, и по сей день обучающиеся военному искусству вспоминают Порфирия, написавшего первый трактат по тактике боя.

Но времена воинской славы Остерика давно канули в прошлое. Воинской – но не иной! По сей день в Остерике помнят медика Сарториска, сопровождавшего Порфирия в битвах и сумевшего найти действенное снадобье от бича любого войска на марше – кровавого поноса. За это после гибели – Сарториск был убит в бою, когда остеры стремились покорить плодородные земли дикарей, позднее названные Лонгой, – медик удостоился чести, данной не многим:  на месте его гибели воздвигли базилику.

Есть в Остерике и иные медики, прославленные не меньше – и их труды вполне окупаются. По крайней мере средняя продолжительность жизни там много выше, чем в империи, не говоря уже о лесах. Остеры живут в среднем до семидесяти лет, да и детская смертность среди них крайне и крайне низка – на сотню родившихся младенцев умирает едва ли трое.

Остеры известны не только ученостью, но и ремеслами. Их гончары славятся по всей империи, а кузнецы (особенно  сребро- и златокузнецы) – и того паче.

Но у каждой монеты, как известно, две стороны. Древность земли, уже не способной приносить обильные плоды, долгая жизнь остеров и нежелание покидать родину сыграли с ними дурную шутку – им приходится строго ограничивать прирост населения. И потому далеко не каждый остер имеет право жениться и даже взять наложницу. Для этого необходимо иметь стабильный (а то и большой) доход и ежемесячно платить налоги. Судьба же неимущих должников незавидна – их попросту продают в рабство, поскольку считается, что человек, не умеющий соизмерять свои траты и погрязший в долгах, лишен милости Инсаар и может принести гибель тем, кто рядом.

Свой вклад в ограничение прироста населения вносят и философы, громогласно прославляющие мужскую любовь в противовес отношениям с женщиной.

Иные народы, населяющие империю и знающие о верованиях и убеждениях остеров, считают, что бесплодие земли – наказание именно за это. Не может быть щедрой земля там, где не плодоносят жены, где с каждым годом рождается все меньше детей. И факты подтверждают их правоту.

Некогда ученость была исключительно прерогативой храмовых жрецов. Они тщательно оберегали свои знания, и только жрец мог помочь разделить верно земельные наделы, предречь по приметам погоду, указать время сева или подсказать, что именно стоит сажать в этот год. Встарь людей лечили одни жрецы, и лишь после Сарториска стали появляться  «светские» медики, не служившие в храмах.

Жили храмы в основном за счет пожертвований – и особенно богатые дары приносили за первый Ка-Инсаар мальчиков – совершенно варварскую процедуру, вызывающую возмущение у всех народов, населяющих нынешнюю империю (обряд подробно описан в романе «Даров не возвращают»).

Но, по мере того как увеличивалась продолжительность жизни и, соответственно, уменьшалось число рождающихся детей, по мере того как вслед за медиками появлялось все больше «светских» математиков и инженеров, пожертвования скудели. И жрецы к основным своим занятиям прибавили еще одно. Отныне они не только приносят жертвы, но и обучают детей, выпуская их после учебы в мир, – а кому захочется терпеть рядом с собой потенциального конкурента? Вначале это были лишь дети соплеменников, позднее в храмы стали принимать и мальчиков иных народностей –  коренных имперцев и даже варваров. Главное – плати! В скобках замечу, что сумма обучения детей имперцев много выше, чем остеров, а уж плата, запрашиваемая с варваров,  –  обычно бывает больше раз в десять.

Царство Абила

Абила расположена намного южнее империи, на самом побережье Теплого Моря. По сравнению с Остериком Абила – довольно густонаселенное государство. Населяющие ее абилы (абильцы – искаженное имперцами название) живут торговлей и сельским трудом, в основном скотоводством, поскольку засухи и отсутствие дождей препятствуют успешному земледелию. Столица царства, город Хедас,[10] стоит, в отличие от принятого в империи, на окраине страны, а не в центре, – и прямо на берегу моря. Побывавшие в Хедасе торговцы с восторгом и страхом повествуют о почти стопятидесятитысячном городе, окруженном массивной стеной, общая длина коей приближается к тридцати пяти риерам, а высота в некоторых местах достигает двадцати пяти куффидов;[11] о двух рукотворных гаванях, к одной из которых причаливают торговые корабли, а в другой стоят боевые галеры и биремы (общее их число, по слухам, достигает двухсот пятидесяти, но наверное этого сказать нельзя); и о великолепном храме Быстроразящим, установленном в центре города. К храмовым постройкам относится и башня высотой в сто шестьдесят куффидов – выше ее нет на сегодняшний день строений в мире. Ученые, жрецы и предсказатели поднимаются туда для чтения звезд, а морякам она служит маяком.

Абилы – не коренные жители населяемых ими земель. Судя по легендам, они некогда жили на острове, расположенном в самом центре Хем, как называлось в старину Теплое Море. Величина острова была такой, что нужно было не менее трех месяцев идти, дабы пересечь его из края в край. «Народ упрямый и непокорный, – гласит легенда, – в гордыне своей возомнил, что стоит выше Быстроразящих, и нарушал установления их, елико возможно. И восстала земля, и пламенем окутались горы, и тек огонь на землю, а море нахлынуло на берег, накрыв возомнивших себя выше мира. Тех же, кто соблюдал законы, помня место свое, а равно женщин и детей, не тронул гнев Неутомимых, и смогли они, погрузившись на корабли, достичь земли». Никто не знает, что тут было в действительности, а что – преувеличение, но факт остается фактом: Аб, земля переселенцев, действительно была уничтожена самым страшным за всю известную людям историю извержением вулкана вкупе с землетрясением, а море, поменявшее уровень, залило земли. Из многочисленного цветущего народа спаслось не больше пятидесяти тысяч – действительно в основном женщины и дети, – тогда как из мужчин уцелел едва ли каждый сотый. Спасшиеся успели добраться до кораблей и, пережив долгий шторм, сумели достичь суши.

На берегу измученных беглецов встретили местные жители, согласившиеся выделить потерявшим дом и пострадавшим от гнева стихий участок земли для постройки их поселения. По предложению Элиссы – вдовы Дидона, последнего царя страны Аб, –  искать место для нового жилья был послан бык, священное животное Неутомимых. Там, где бык  устал и лег на землю, и был возведен город, названный переселенцами Хедас, а в память о выбравшем место животном все городские ворота по сей день украшают барельефами с бычьей головой.

Вокруг города постепенно выросло государство, нареченное жителями Абилой –  по имени их прежней родины. Нужно сказать, что абилы «достойно» отблагодарили встретивших их коренных жителей побережья, частично уничтожив их, а частично – насильно ассимилировав. От тех не осталось ни языка, ни легенд.

Народ абилов довольно быстро восстановил прежнюю численность и силу. Однако катастрофа, какую им пришлось пережить, оказала серьезное влияние на их обряды и верования. Коль скоро мужчины, в гордыне своей не способны были управлять государством разумно и тем самым навлекли и на себя, и на весь народ гнев Быстроразящих и Матери-земли нашей, следовательно, мужчинам нельзя давать в руки всю власть и возможность править безраздельно. И потому нынешний царь Абилы не может властвовать самостоятельно, но вынужден искать одобрения своим решениям у Совета Мудрейших, в который входят двадцать женщин знатных родов – женщин, уже принесших миру многочисленное потомство и неспособных более к деторождению по причине почтенного возраста. Следует отметить, что это не матриархат в его классическом значении – Совет Мудрейших не имеет права сам принимать законы, как не может и навязать свои решения царю. Он лишь способен одобрить – или не одобрить – решение царя и подсказать ему разумный компромисс, коль скоро тот не согласен с советом, что, впрочем, бывает довольно редко. В других местах абильский обычай считается дикостью – женщине не дело вмешиваться в государственные дела! – и потому Совет Мудрейших вызывает у соседей поток ехидных насмешек. Чаще всего в других краях его именуют «советом старух».

В Абиле сухой и жаркий климат, и потому землю возделывать в этих краях затруднительно. Из выращиваемых культур особо стоит отметить виноград – знатоки уверяют, что абильское вино по вкусу много лучше гестийского. Больше всего эта земля подходит для разведения скота, причем особое внимание  абилы уделяют стадам тонкорунных овец, которых стригут, выделывая тонкую, очень высокого качества шерсть.

На севере Абилы рядом с бывшей провинцией страны (а ныне – провинцией Риер-Де) Перунией расположены многочисленные копи, богатые золотоносными породами.

Абилы – прирожденные торговцы. На своих кораблях они доходят почти «до окоема мира», продавая собственные товары, выискивая новые рынки и покупая, соответственно, товары для себя. Особенно ценится в Абиле тонкий лен из Лонги.

Но не стоит считать абильцев мирным народом. Это сильное и воинственное племя, и войска Абилы немногим уступят армии Риер-Де. Некогда царство, сурово страдающее от засухи, было завоевано империей – тогда еще молодой и сильной. Но Абила оставалась в подчинении ривов не более пятидесяти лет – позднее царь Арамей поднял восстание, самолично убил консула, а его легионеров приказал безжалостно уничтожить. С тех пор Абила – независимое государство.

Промышляют абильцы и морским разбоем, что неудивительно – море и мореходство они знают, как никто.

Перуния

В отличие от Абилы и Остерика земли Перунии щедры, а климат –  довольно мягок, что делает ее подходящей и для разведения скота,  и для земледелия. Ни в одной провинции империи не выращивают таких плодов и ягод, нигде не вызревает такой  сладкий виноград, ни одна страна не может похвалиться таким урожаем злаков.

Кроме того, недра Перунии  изобильны дарами, умножающими богатство перов (самоназвание народа, ривы зовут их «перунийцами»). Однако сокровища этой земли давно кололи глаза соседям – особенно  золотые и серебряные копи. Так удивительно ли, что именно эту провинцию всегда хотели покорить сопредельные государства?

Самостоятельной страной Перуния оставалась не так уж долго. В разные времена ее захватывали войска Остерика и Абилы – но, к чести перунийцев, им всегда удавалось вернуть себе свободу. Лет за двадцать до завоевания Абилы империей перы подняли восстание под водительством Барокха, проявившего себя опытным воителем и умелым стратегом, и добились независимости, несколько лет подряд отбрасывая назад  абильские войска.

Но Абила вовсе не хотела терять столь плодородные земли, а людские ресурсы Перунии были ограничены, и потому потомки Барокха, желая сохранить самостоятельность, обратились с предложением союза к империи. За поставки (практически дань, поскольку оплачивались эти поставки чисто символически) и долю в золотых копях империя обязалась держать в Перунии легион и защищать эти земли от нашествия абилов. Впоследствии стало ясно, что перы просчитались, поскольку требования дани становились все непомерней; потеряв же Абилу с ее золотодобычей, имперцы просто решили полностью завладеть столь богатым краем и объявили его своей  провинцией. Перунийцы отстаивали свою землю отчаянно, но, увы, безуспешно. Ополчение перов не могло выстоять против регулярной армии, и два легиона ривов разбили повстанцев в нескольких сражениях. Но перунийцы не желали смириться с поражением,  пока наконец Гай Каст не сломил их сопротивление окончательно, использовав способ уже опробованный в Абиле – он распространил среди перов чуму. Жестокая болезнь подкосила восставших, Перуния была покорена, а местное население – частично обращено в рабство, частично уничтожено. На опустевших землях обосновались имперские переселенцы, и оттого Перуния на сегодня – одна из самых мирных провинций, ведь коренного населения там осталось не более трети.

Перы – образованный и развитой народ, а их внешность не сочетается с принятыми в империи канонами красоты, поэтому перунийских рабов ривы используют, как правило, в качестве учителей, воспитателей детей, управителей хозяйств – и очень редко непосредственно для развлечений.

Кадмия

Кадмия – одна из старейших провинций империи и одна из самых беспокойных. Мятежи там происходят с частотой раз в несколько лет, и потому империя вынуждена держать в провинции довольно сильный гарнизон.

Размеры Кадмии относительно велики, но плотность населения не очень высока – немалую часть ее занимает горный хребет. И потому абилы, имеющие давние и прочные связи с кадмийцами, предпочитают добираться до провинции морским путем – через Теплое море, а потом вдоль побережья Вечернего.

Население земли Кадам (самоназвание провинции, в отличие от имперского – Кадмия) смешанное. Летописи гласят, что некогда беглецы из страны Аб – еще до катастрофы, погубившей остров, – в поисках новых земель и новых рынков, дошли до Вечернего моря и нашли там удобные стоянки и тучные угодья, на которых в изобилии паслись дикие козы.[12]

Поселенцы остались на новом месте, построив город Керт (по-имперски – Керта), ныне столицу провинции, и смешались с коренным населением. Впоследствии в этот народ влились и жители соседней Этрики, бежавшие от холодных дождей и голода, и жители острова Бринии, что расположен в дне пути от западной оконечности материка.

Кадмийцы, как и лонги, – воинственный народ. Прирожденные воины, они нередко идут в наемники, и армия Абилы на треть состоит из кадмийских лучников и пращников.

Гористая местность и большое количество лесов затрудняют возделывание земель, и потому кадмийцы, как и жители Абилы, занимаются в основном скотоводством. Особенно широко они разводят коз, и мягкая пушистая шерсть, выпряденная из руна местных пород, славится не меньше абильской.

Трезены

Трезены обитают на самом севере материка – на побережье Ночного (другое его название – Холодного) моря. Это наиболее многочисленная и наименее развитая народность среди всех, населяющих материк, почти единственная, сохраняющая первобытнообщинный строй. Притом к любым изменениям в их жизни трезены относятся с огромным подозрением: как можно отступать от обычаев, освященных пращурами?

Край трезенов – сплошные горы, скалы и ущелья, и потому этот народ до сих пор чаще всего живет в пещерах и почти не строит домов – ни каменных, ни тем более деревянных (строевой лес там редкость). Недостаток земель, пригодных для пахоты или выпаса скота объясняет бедность трезенов. Живут они в основном охотой, но добычи не хватает, и оттого  в этих землях широко распространено людоедство.

Каннибализм, возникший поначалу из-за нехватки пищи, с веками принял характер ритуального. Съедают как врагов и пленных, так и уличенных в преступлениях. При этом наиболее страшным грехом у трезенов почитается кража. Воров обычно приносят в жертву Быстроразящим – отводят связанных преступников на особые  площадки в скалах, где  и  оставляют для жертвоприношения. Данная казнь пугает всех трезенов – но, тем не менее, искоренить воровство крайне сложно, потому что иного способа разжиться наиболее ценной для них вещью – железом – попросту нет. Купцов среди трезенов крайне мало; некоторые из них изредка торгуют с соседями келлитами или жителями севера Риер-Де, обменивая мех на орудия труда, железо и хлеб, но торговцы чрезвычайно рискуют: по убеждениям трезенов, торговля – не то, что заповедовали пращуры. Поэтому уличенный в столь неблаговидном деле тоже повинен смерти – его либо съедают, либо приносят в жертву.

Промышляют трезены в основном набегами – «южные слабаки», по их мнению, для того только и существуют, чтоб их грабить.

Однако, как ни парадоксально, естественная смертность среди трезенов относительно невелика, а рождаемость высока – и очень.

Трезены – могучие воины. Они очень выносливы, неприхотливы и мужественны. Часть воинов перед боем принимает отвар галлюциногенных грибов, помогающих  им впадать в неистовство в битве и не чувствовать страха, усталости и боли. Впрочем, есть среди трезенов и воины – и их куда как немало! – достигающие подобного состояния без всяких искусственных возбудителей.

Сражаются трезены в основном боевыми топорами, булавами или тяжелыми копьями. Мечи они считают детскими игрушками, а лук, по их мнению, приемлем для охоты на птицу, но никак не для боя.

Вождь у трезенов – только избранный, им становится наиболее сильный и удачливый мужчина  племени. Передавать власть по наследству он не может – сыну вождя после смерти отца придется отстаивать свое главенство наравне с другими претендентами.  А при неудаче в бою или на охоте любой имеет право бросить вождю вызов и попытаться оспорить у него главенство над племенем.

Лонга

Провинция названа по имени главной своей реки – «лонга» означает «большая, длинная». Река Лонга берет начало в землях трезенов и впадает в Теплое море, практически пересекая половину континента с севера на юг. Близость Лонги и ее многочисленных притоков (наиболее значительные из них – Йона на юго-западе и Веллга на северо-востоке) обуславливает обильную растительность в пойме, и потому населяющие их племена называют еще «лесными народами».

Наиболее сильное племя этих земель – народ лонгов. Известно, что они некогда обитали по обоим берегам реки, селясь вокруг нее довольно тесно. Лонги – народ достаточно развитой; живут они прежде всего охотой и примитивным земледелием: как правило, забрасывают прежнюю делянку и принимаются возделывать новую, едва земля истощится; хотя в поймах рек хозяйствуют более продвинутым способом. Из посевных выращивают в основном злаки, а также лен и коноплю. Возле рек Йоны и Веллги расположены копи, где добывают руду, но следует отметить, что руда эта с большим количеством примесей, и потому выплавляемое железо относительно низкого качества.

За сто семьдесят лет до описываемых событий на этих землях появились первые имперские поселенцы. Большей частью они оседали на западном побережье Лонги – там, где леса росли реже, а земли были плодороднее, что позволяло пришельцам не только сеять и снимать с них урожай, но и откармливать скот.

Лонги и другие местные племена встретили ривских переселенцев крайне враждебно – прежде всего из-за вырубки лесов, глубоко почитаемых местными жителями. Однако куда более совершенное оружие, а также наличие регулярной армии и милиции, как и превосходство в знаниях помогли переселенцам удержать захваченные земли и продолжить экспансию на запад, твердо закрепившись на западном берегу Лонги. Появившиеся города-крепости (Гестия и Миарима, затем – Саунт-Риер) позволяли имперцам отсиживаться во время набегов лонгов за стенами, а потом и сокрушать разрозненные и плохо вооруженные лесные дружины.

При преторе Диокте Мартиасе, спустя семь десятков лет с появления ривов у западного берега Лонги, вся территория Предречной (Западной) Лонги была покорена, а оставшиеся исконные жители ушли за реку и укрепились в становищах на территории Заречной. Диокт сумел овладеть плацдармами и за рекой, однако не смог продвинуться дальше – недавно избранному вождю лонгов, Райну Астигату, удалось организовать достаточно серьезное сопротивление захватчикам. По легенде, Райна поддерживали Инсаар, но никто точно не знает, правда ли это. В любом случае, после смерти Райна сопротивление пошло на убыль – возможно, из-за междоусобицы среди лонгов, а возможно потому, что сын Райна, Вильдан, не обладал ни талантами, ни личным обаянием отца. Имперские войска заняли наиболее важные стратегические точки Заречной Лонги, и местные жители на долгие годы подпали под власть Риер-Де и были вынуждены платить дань имперским сборщикам.

Подобное положение сохранялось более пятидесяти лет, пока сын Вильдана, Брендон, впоследствии прозванный Великим, не начал собирать все лесные племена под свою руку, сделавшись уже не просто вождем лонгов, но правителем племенного союза лесных народов. В течение многих лет Брендон, признанный вождем еще практически при жизни отца, сколачивал свое войско, пользуясь всеми достойными – и не слишком! – способами. Вождь даже пошел на союз с  извечным противником лонгов – имперской администрацией Предречной – и воспользовался договором о совместных военных действиях против трезенов и келлитов, чтобы заманить ривов глубоко на территорию Заречной Лонги, где и ударил имперцам в тыл. Легионы, возглавляемые консулом провинции Гнеем Максимом и претором Луцием Арминием, были разбиты наголову, а Заречная Лонга полностью освободилась от имперских войск.

Племенной союз Заречной Лонги

Лонги, как уже было сказано, самый многочисленный и наиболее развитой народ племенного союза. Кроме богатых традиций устного творчества, у них имеется еще и собственная руническая письменность.

В отличие от лонгов, второе наиболее многочисленное племя, входящее в союз – келлиты, – развито  куда меньше. Никто не знает, откуда идут корни подобного различия двух, по сути, родственных народов, но не будет ошибкой предположить, что причина – в близости поселений келлитов к трезенским границам: келлиты, вынужденные постоянно отбиваться от нападений людоедов, были не в состоянии посвящать достаточно времени тому, что ривы, ценящие не одну только воинскую доблесть, но  и умственные занятия, именуют «деятельным досугом». Впрочем, близость дикарей оказала и некое духовное влияние на народ келлитов – они, как их соседи трезены, считают, что каждому народу должно всемерно блюсти заветы предков, не отступая от них ни на шаг, а заимствовать нечто – будь то культура, медицина или приемы боя у врагов – дело, противное духам пращуров.

Прочие лесные народы малочисленны. Племенной союз Заречной Лонги включает порядка десяти племен, однако два из них уже потеряли собственное название и зовутся просто лонгами. На момент заключения договора с Предречной Лонгой в племенной союз Заречной, кроме самих лонгов,  входили келлиты, а также дайры, мораны, трайвелины, лигидийцы, койраты, терены и туры. Примечательно, что лишь первых два племени имеют в союзе внушительный вес вследствие общей численности, размера угодий и количества мужчин, способных держать оружие. Однако племя лонгов куда больше и сильнее любого другого народа Заречной. Объединение племен начал Брендон Астигат (Великий), женившись на единственной дочери известнейшего вождя одной из дружин лонгов – Изейи Храброго. Все сыновья Изейи погибли на войне, и зять стал выбранным наследником, получив и дружину, и охотничьи угодья тестя и прибавив их к унаследованным от собственного отца. Удача и отличное управление привлекли на сторону Брендона других вождей лонгов, а позже Великий заключил союз с дайрами и моранами – небольшими племенами, искавшими защиты от более сильных соседей. Через четырнадцать лет после рождения Севера Великий Брендон договорился с вождем келлитов о постоянном военном союзе против трезенов, а позже – и о союзе против империи Риер-Де. Брендон намеренно не желал скрепить союз на Ка-Инсаар, поскольку испытывал серьезные сомнения в верности вождя келлитов и собственном желании придерживаться условий договора всю жизнь. Фактически он собирался запретить своему первенцу, уже тогда считавшемуся наиболее вероятным наследником вождя, заключать обрядовый договор со старшим сыном вождя келлитов, но в силу субъективных причин не смог вовремя отговорить Севера Астигата от Ка-Инсаар. Долгое время лонги и келлиты оспаривали друг у друга влияние в Заречной, но в настоящий момент келлиты практически полностью зависят от своих более сильных соседей, всегда проживавших  в опасной близости к границам остеров и ривов, но зато и успевших  цивилизоваться  гораздо более  прочих лесных народов – в том числе и под воздействием  имперцев.

После первой убедительной победы над Риер-Де в битве под Трефолой в племенной союз на условиях вассальной верности вступили трайвелины, койраты, терены и туры – племена, способные выставить от пяти до двадцати «копий» воинов (в «копье»  входит пятьсот человек). Последним племенем Заречной, на условиях обрядового союзного договора вступившим в союз, были лигидийцы. Таким образом, на момент начала «Даров не возвращают» в «варварской» Лонге осталось всего три свободных племени, и еще одно, чрезвычайно малочисленное и потерявшее всякое значение, – в Предречной. Из трех оставшихся два также не представляют никакого интереса в военном и торговом отношении и могут в любой момент потерять остатки самостоятельности. Но племя нойров, живущее на южной оконечности провинции и в течение многих веков смешивающееся с другими народами, а потому отличающееся от прочих лесных жителей в плане этнической принадлежности, все еще свободно и имеет некоторый вес (их земли расположены возле Остериума).

Следует подчеркнуть, что никакого наследственного права в Заречной Лонге до момента объявления ее керлатом (королевством) не существовало. Имущество старшего в роду после его смерти делилось поровну между сыновьями, но так как обычно все добро заключалось в шкурах, оружии, наложницах и редко – рабах, то особых проблем никогда не возникало. На земли, строения, земные недра и прочее имела права лишь вся община целиком; однако захваты земель более сильными дружинами случались постоянно.

Вожди племен и племенного союза получали власть исключительно путем свободных выборов – Великой Воли; а голосовать на них могли только взрослые свободные мужчины, совершеннолетие  коих отсчитывалось с первого Ка-Инсаар. Первый керл (король) Заречной Север Астигат навсегда уничтожил демократический подход к власти и собственности, т.е. завершил начатое его отцом.

Империя Риер-Де

История Риер-Де, в отличие от истории большинства других народов, населяющих материк, насчитывает много веков. Первые упоминания о ривах (наиболее многочисленное и воинственное племя, от которого и произошли современные коренные народности империи) можно встретить в летописях остеров. Согласно им, «ривы злобны и необузданны, неукротимы в своих желаниях и жестоки, а также весьма дурно обучаемы». Неизвестно, правда, можно ли считать данное свидетельство объективным, ведь всего за несколько лет до появления данной записи остеры пытались завоевать земли ривов, но были остановлены местными жителями, отчаянно сопротивлявшимися захватчикам.

Однако не прошло и двух веков, как ривы, у которых к тому времени уже была создана государственность, сами заняли Остерик, воинская слава коего осталась в прошлом. И, как нередко бывает, победители едва ли не целиком восприняли богатую культуру остеров, за исключением разве что обрядов лишения девственности, каковые они почитали дикостью и варварством.

С началом завоеваний страна усиленно развивалась. Ривы строили новые  многочисленные поселения, с немалой жестокостью подчиняя окрестные племена, родственные им (от этих племен не осталось ни воспоминаний, ни языка). Особой жестокостью отличался Торквиниан, вождь, захвативший первые провинции будущей империи – Иерусу и Сфелу – и вторгшийся в Перунию. Попытка захвата Перунии, однако, успехом не увенчалась; Торквиниан был убит (собственным сыном Романом, если верить легендам). Так это или не так – неизвестно; единственное, о чем сообщают летописи:   перед тем, как сложить с себя власть и передать ее племяннику Лукрецию, сыну своей сестры, вождь Роман произвел важное преобразование. Свое родное поселение Лифту, основанное лет за сто пятьдесят до этого события, он велел обнести стеной. Таким образом, Лифта обрела статус города и получила новое имя – «Риер-Де», буквальный перевод которого означает «многие риеры». Преемник вождя Лукреций объявил себя императором, посчитав, что  завоеванных земель для такого титула вполне достаточно. Впоследствии Риер-Де сделалась столицей развивающейся империи и обрела дополнительное имя – и даже не одно: Всеобщая Мера, Средоточие Мира и Отец городов. Лукреций сохранил Совет вождей, созданный Торквинианом. По закону император не имел права принимать важнейших решений, затрагивающих судьбу страны, без одобрения Совета. Однако позже постановления этого органа, переименованного в Сенат, стали чисто номинальными.

Захватническая политика империи Риер-Де продолжалась в течение долгих веков, перечислить наиболее известных имперских стратегов ныне не представляется возможным, а последнее столетие породило их множество. Например, Диокт Мартиас, по прозвищу Фавст (Счастливый Зверек, иначе: Счастливая Куница), после завоевания Предречной Лонги и трети земель трезенов с небольшим числом преданных ему легионеров сумел осуществить военный переворот и штурмом взял столицу собственного государства. Его двоюродный племянник Гай Каст присоединил к империи три провинции, способствовав обороне ее рубежей от беспрестанных набегов со стороны так называемой Земли Тигра. Аней Вестариан успешно начал покорение Бринии, а стратег-плебей Илия Стоик в течение ряда лет удерживал Кадмию и покорил Этрику. В настоящее время в Риер-Де входят двадцать две провинции, но статус их заметно различается. Коренными землями народа ривов считаются лишь окрестности Отца городов и несколько областей вокруг, все же остальные территории принято считать завоеванными и покоренными, а их население значительно понижено в правах. Существует также ряд подзаконных актов, так или иначе свидетельствующих о различии прав жителей провинций и метрополии, даже если данные жители веками были  подданными империи. Сегодня некоторые провинции входят в империю лишь номинально – например, Остериум, Лонга и отдельные области Кадмии, – но во многих областях власть Риер-Де абсолютна.

Структура власти в империи основана на принципах, странным образом сочетающих в себе формальную демократию – наследницу былой власти общин – и абсолютную монархию. Например, все высшие должности, включая императорскую, считаются выборными, однако на практике тот или иной пост занимает лишь представитель определенного класса общества. Скажем, ни сенатором, ни претором, ни консулом, ни даже магистратом нельзя стать, не получив одобрения центральной власти, хотя предварительно проводятся выборы. Прямые выборы императоров прекращены примерно триста пятьдесят лет назад, но существует масса законов, на бумаге принуждающих кандидатов соревноваться друг с другом. Риер-Де – жестко классовое общество. Права и обязанности различных классов разнятся очень сильно, существует множество предпосылок для законодательной дискриминации рабов, плебеев, некоренных, «пустых», женщин, незаконнорожденных, несовершеннолетних и прочее. На ряд должностей действуют жесточайшие ограничения по половым, национальным, кастовым и имущественным признакам. Так, например, нельзя выставить свою кандидатуру на должность консула, не имея доказательств своего происхождения от Двадцатки и, как минимум, сорока тысяч риров годового дохода. Для должности сенатора необходим доход не менее ста тысяч риров в год, должность магистрата требует наличия не менее трех-пяти поколений предков, постоянно проживавших в данной местности, занесения имени кандидата в Списки свободных (куда входят и плебейские рода) и не менее пяти тысяч риров годового дохода.

В старину аристократом Риер-Де мог числиться лишь человек, известный своим происхождением от Двадцати родов вождей ривов, чьи представители принимали участие в избрании первого императора Лукреция. Но сегодня из-за практики принятия в род и усыновления чистота крови фактически недоказуема и потеряла свое значение. Большую роль в усложнении структуры высшего класса Риер-Де внесли многочисленные реформы, ставящие своей целью ограничение власти крупных землевладельцев. Теперь аристократом считается тот, чьи предки (или он сам) получили родовой наручень из рук императора. Однако старая знать не признает новую, хоть и вынуждена с ней считаться. «Градации знатности» внешне определяются количеством завитков на родовом наручне;  считающие свое происхождение от Двадцатки носят на запястье не менее двадцати завитков, а  двадцать пять надевает только император. Из-за очень расплывчатых формулировок наследственного права, не признающего старшинство в роду, Риер-Де не раз сотрясали перевороты в верхушке общества. Так, в начале нынешнего века очень знатный и составивший себе славу и богатство в покоренных провинциях претор Предречной Лонги Диокт Мартиас Фавст силой захватил трон и сверг тогдашнюю династию – уже четвертую от образования империи, – став основателем ныне правящей династии Мартиасов.

В настоящее время империя не присоединяет новые земли. Постоянные бунты в покоренных провинциях и неуплата жалованья легионерам способствуют повсеместному регрессу и отделению ряда провинций. Но Риер-Де – несмотря на упадок последних десятилетий – наиболее развитое в военном, торговом, промышленном и т.д. отношении государство материка, и до сих пор считается единственной державой, имеющей выход сразу на четыре моря. Население Отца городов с пригородами приближается к миллиону человек, столица является сосредоточием наук и ремесел. В культурном отношении Риер-Де также оставила соседей далеко позади. В империи неоднократно предпринимались попытки введения поголовной грамотности, в том числе – женской, однако на сегодня лишь 20-25 процентов населения могут назвать себя грамотными. Единственный повсеместный религиозный культ Риер-Де – вера в Инсаар Быстроразящих, и ни в одной стране нет таких четких рамок, в которые загоняется исполнение имперских обрядов. Тем не менее, невероятно активные карательные санкции нелюдей по отношению к коренным жителям империи общеизвестны, что и питает слухи о некоем проклятье, тяготеющим над государством. Вопиющий случай «нелюбви» Инсаар к Риер-Де произошел в середине столетия, когда после нарушения императорским сыном закона Неутомимых (наследник изнасиловал семилетнего ребенка) Инсаар за одну ночь иссушили и убили почти всю мужскую часть императорской фамилии, а также большинство придворных и обслуги мужского пола.

Вместе с официальным культом поклонения Инсаар и обрядами существуют повсеместные и так же признанные на государственном уровне культы Матери-Природы (Натуры), Любви, предков и так далее.

ЗАКОНЫ, ОБЫЧАИ

Белые законы

Белые законы регулируют социальный статус, половые связи, любовные и брачные союзы на всей территории Риер-Де, включая провинции, а также большинство бывших провинций. С теми или иными вариациями Белые законы (БЗ)  –  названные так, потому что впервые были написаны на белой воловьей коже, – с момента своего первичного издания в 691 году от основания Отца городов Риер-Де признаются наиболее действенными и прогрессивными большинством законников, философов, жрецов и правителей. Белые законы четко разделяют законный брак и иные формы отношений, в большинство случаев отдавая предпочтение законным женам и наследникам перед любовниками, любовницами и так далее.

В части брачного законодательства – а вступить в брак могут лишь мужчина и женщина – законы весьма консервативны и не признают полигамии. Мужчина может иметь одновременно только одну жену, женщина – только одного мужа, однако мужчина наряду с женой может иметь свободную любовницу, наложницу или рабыню (пленницу). Развод, инициатором которого выступает муж, согласно БЗ в большинстве случаев не является трудоемкой процедурой, и его единственным условием остается соблюдение имущественных прав бывшей супруги и ее детей. Брак может быть расторгнут и по инициативе жены, но лишь при нескольких условиях: неисполнение супругом супружеского долга, отказ подарить супруге детей, трусость на поле боя, а в некоторых провинциях – еще и недостаточное усердие в исполнении обрядов. Считается, что нарушающий волю Быстроразящих может навлечь на всю семью гнев Инсаар. Отличие от земного законодательства заключается в более мягком и уважительном отношении к женщине – это обусловлено культом Матери-Природы (Натуры) и четким пониманием огромной роли женского начала, которое – вместе со служением Инсаар – составляет,  согласно религиозным представлениям, необходимую совокупность условий выживаемости мира. Так, убийство женщины по тяжести приравнивается к убийству свободного мужчины. Виновный в данном преступлении должен понести тяжелое наказание, в зависимости от условий совершенного: от большого денежного штрафа до смертной казни.

Дети обоего пола (девочки – лишь до своего замужества) считаются собственностью главы семьи. Старший в роду может распорядиться жизнью, свободой и состоянием ребенка по собственному усмотрению. Однако после первого Ка-Инсаар мальчик признается взрослым и подпадает под юрисдикцию общего права. Первичное совершеннолетие, после которого мужчина может заключить брак по собственному усмотрению, вступить в любовную связь, продать себя в рабство или уйти на войну – отсчитывается с первого обряда, сколько б мужчине не было биологических лет. Полное совершеннолетие в Риер-Де считается с 21 года, после этого мужчина полностью распоряжается своим имуществом и вправе занимать любую должность, на которую может претендовать в соответствии с принадлежностью к тому или иному классу общества. Так, например, консулом, претором, сенатором, купеческим или ремесленным старшиной, магистратом и др. нельзя стать, не достигнув 21 года. Но в некоторых провинциях возраст полного совершеннолетия снижен или наоборот повышен. Так, на территории Заречной Лонги после принятия БЗ полная правовая ответственность наступает в 18 лет, в Остериуме же – в 26.

Стоит подчеркнуть, что майоратного права БЗ не признают. Имущество чаще всего делится поровну между всеми сыновьями умершего, а при отсутствии таковых – между родственниками-мужчинами. Женщины также имеют закрепленную долю в наследстве, однако не могут распоряжаться собственным имуществом непосредственно, вне решения опекунов. Непрописанность наследственного права порождает массу столкновений между наследниками и часто служит причиной конфликтов, преступлений и даже войн, если речь идет о наследовании крупных угодий.

Белые законы также регулируют иные половые отношения помимо брачных, что обусловлено распространенностью любовных союзов как гетеро- так и гомосексуального характера. Так, в случае сожительства (подтвержденного показаниями свидетелей) в течение года со свободным мужчиной либо свободной женщиной, последние могут претендовать на долю в наследстве – после того, как будет выплачена доля супруги и законных либо признанных отцом детей. На рабов и пленников это положение не распространяется. Сожительство в течение хотя б одного дня с юношей, (женщину закон обязывает содержать всегда), не достигшим полного совершеннолетия, обязывает содержать любовника во время всей связи, а также не причинять последнему физического вреда. Последние положения БЗ довольно часто нарушаются, в силу отсутствия свидетельских показаний и страха перед расправой. Также, согласно БЗ, в случае доказанного изнасилования, виновный платит жертве (или ее родственникам) виру, хотя в некоторых случаях изнасилование становится поводом для смертной казни, стихийной расправы или изгнания. Примечательно, что за изнасилование мужчины БЗ карают гораздо мягче, чем за изнасилование свободной женщины, тем более – девушки. Как известно, Инсаар внесли тут свою лепту, и изнасилование не прошедшего Ка-Инсаар, т.е. мальчика, не достигшего половой зрелости, а также инцестное изнасилование становится фактически невозможным или крайне редким, в силу знаний о том, что расправа за это неотвратима и чрезвычайно жестока. В любом случае, у всех народов, пользующихся БЗ, изнасилование ребенка и инцестное изнасилование, так же, как и добровольная кровосмесительная половая связь караются смертной казнью. В случае добровольного сожительства такого рода смертной казни подлежат, как мужчина (женщина), так и мальчик (девочка), поскольку «поправшим законы Инсаар все равно не жить».

Некоторые параграфы БЗ прямо пропагандируют гомосексуальные связи в ущерб гетеросексуальным. Причина этого – в перенаселенности и недостатке ресурсов в некоторых областях Риер-Де, в том числе и в Отце городов. Так в Белых законах существует важнейший пункт, нарушение которого может повлечь за собой общественные кары. Это – запрет на создание семьи определенной, довольно широкой категории мужчин, называемых «пустыми». В праве жениться отказано всем, имеющим долги (сюда относятся и получившие долги по наследству);  приезжим (в центральных областях Риер-Де требуется не менее двадцати-тридцати лет оседлости, а иногда необходимо прожить два-три поколения в данной местности, чтобы тебя внесли в «Списки свободных»);  а также – военнослужащим (рядовым легионерам) до окончания срока службы;  подкидышам, не знающим своих родителей;  и тем, кому не хватает  средств на содержание семьи, причем размер нужных средств толкуется БЗ весьма широко, что порождает злоупотребления. Хоть Белые законы и не запрещают прямо мужчинам, подпавшим под действие запрета, заводить вне брака любовную связь со свободной женщиной либо с рабыней (пленницей), но на практике большинство «пустых» вступают в отношения со своим полом, поскольку у них не хватает средств на содержание любовниц. Общественное мнение крайне негативно воспринимает «пустых», ибо считается, что попавший в эту категорию «неугоден Инсаар» и не заслуживает право дать потомство. Точно так же «пустой» не имеет права занимать государственные и военные должности (выше десятника), избираться в органы власти и владеть земельными наделами. Бытует мнение, что «пустой» обязан искупить свои грехи истовой службой Быстроразящим на ложе с мужчиной, тогда его сила будет использована во благо.

Существует также достаточно невнятный пункт, призывающий богатых и влиятельных мужчин вступать в брак и заводить потомство, но отсутствие наказания за безбрачие делает этот пункт бесполезным, и его исполнение отдается на добрую волю. Однако общественное мнение строго придерживается мнения:  состоятельный либо отменно устроенный в жизни мужчина обязан иметь семью. Но в самой Риер-Де, а также в Остериуме – в противовес «варварским» провинциям – рождаемость и численность семей неуклонно падает.

Отдельным пунктом в БЗ помечены храмовые процеды. Процедом становится обладающий соответствующими данными ребенок-сирота, чаще всего подкидыш, не знающий своих родителей. Мальчиков и девочек отбирают для храмов в 3-7 лет, девочки проходят обучение примерно до 10-12 лет, мальчики до момента половой зрелости и первого обряда. После этого девочки используются в качестве обычных проституток, мальчики покупаются для проведения Ка-Инсаар, часто – на государственном или муниципальном уровне. В центральных областях империи большинство обрядов проводится с их участием. Чаще всего процеды живут при храме лет до 18-22, получая еду, кров и другое содержание, после чего храм избавляется от них путем продажи, либо попросту выставляет за дверь. Процеды могут быть выкуплены на волю в любом возрасте – если нет возражений у храма. Пока они живут в храме, жрецы достаточно строго следят за тем, чтобы никто из покупателей не причинял вреда их здоровью и внешности, но после продажи их дальнейшая судьба никого не волнует. Процедам наносится специальная татуировка под левым соском, и до конца жизни они обязаны въезжать в города через Срамные ворота (через которые вывозят мусор и нечистоты). Как правило, бывшие процеды пополняют собой криминальный мир больших городов. Однако известен ряд случаев, когда влиятельные горожане, выкупая процедов, вступали с ними в длительные союзы.

Ка-Инсаар

Жертва (Дар) Инсаар – таково название обряда; у некоторых народов Ка-Инсаар (К-И) получило дополнительные имена, но смысл и первоначальное наименование его остаются неизменными. Точная дата его возникновения неизвестна, встречаются лишь изображения обрядов в наскальных рисунках и древнейших записях. Предположительно, первые обряды начали проводиться, когда люди заметили некую закономерность: как правило, после нападения Инсаар (изнасилования с отъемом силы) выживали те мужчины, что не оказывали сопротивления, подчиняясь мороку. Добровольные обрядовые совокупления мужчин между собой с посвящением жертвы Быстроразящим возникли практически одновременно и в древности имели схожую форму. В дальнейшем культурные и национальные традиции определили современную форму обрядов, однако традиции постоянно меняются, приспосабливаясь к требованиям времени.

Согласно традиции, Ка-Инсаар требует добровольного участия и взаимного желания обоих участников, но с ростом завоеваний, а также с появлением большого количества пленных и рабов и пропаганды агрессии и превосходства, обряд у ривов – родоначальников коренных народов империи – изменился. В самой метрополии и провинциях коренные имперцы силой принуждают рабов и пленных к обрядам,  нередко убивая последних. Также повсеместно используются процеды – храмовые рабы; храм получает за них довольно значительную плату. К-И в метрополии и провинциях считается государственным мероприятием и проводится по распоряжению самого императора не реже трех-пяти раз в год (чаще всего перед севом, сбором урожая и т.д.). Высшие чиновники могут по собственному усмотрению объявлять К-И на подчиненной им территории. В силу индивидуальных и национальных особенностей ряд коренных имперцев, а также жителей провинций, используют и добровольную форму обряда.

Большинство «варварских» племен проводят только и исключительно добровольные К-И, более того, изнасилование мужчины (как и женщины) считается оскорблением Инсаар, поскольку тем, по поверьям, претит насилие. И действительно – традиционно Инсаар чаще и более жестоко нападают именно на те области, где практикуются обрядовые изнасилования. Кроме того, практически все племена считают приемлемым приносить в жертву преступников, пленных, иногда рабов. У некоторых племен, например, трезенов, такая практика используется повсеместно.

Остеры, в силу своих древних традиций, применяли различные формы К-И и в нынешнее время чаще всего используют для этой цели процедов, а также справляют обряд между собой.

Есть еще несколько различий. Например, в стране Хат-Шет (самоназвание) или, как ее называют имперцы, Земле Тигра, охотники и воины устраивают облавы на мужчин проигравшего народа либо на рабов и пленников. При этом ускользнувший от преследования либо склонивший к пассивной роли преследователя получает свободу и награду. В царстве Абила, ввиду национальных особенностей (см. Абила), правом объявлять и регулировать К-И наделен только женский Совет мудрейших, в некоторых вопросах стоящий над царем. Абила – единственная страна, где женщины имеют право присутствовать на обряде, у большинства народов это категорически запрещено. Абильцы также практикуют смешанный тип обрядов.

Инсаар с момента возникновения института обрядов всячески поощряли их проведение, иногда прямо помогая правителю, устраивающему наибольшее количество К-И. Однако существуют области и города, в которые Инсаар являются только для того, чтобы покарать преступившего их волю – в частности, последнее появление Инсаар в Отце городов Риер-Де было зафиксировано за 50 лет до описываемых событий. Согласно общему мнению, Инсаар не принимают Дары от жителей Отца городов, что не мешает последним исправно их приносить.

В подавляющем большинстве случаев Инсаар никак не регулируют способ, место, время и количество участников обряда, но существуют три Нерушимых закона, за исполнением которых нелюди следят неукоснительно. Сила девственника отдается только Инсаар – с должным посвящением во время обряда. Ни мужчина, ни женщина не имеют права склонить не прошедшего обряд к половой связи, за насилие над девственником виновный немедленно умерщвляется. При добровольной связи смерти подлежат оба виновника, точно так же Инсаар карают за близкородственные связи (инцест). И хотя нелюдей интересуют лишь связи между мужчинами, люди перенесли запрет на инцест и на гетеросексуальные отношения. Но Инсаар не чужды справедливости и не расправляются с теми, кто нарушил закон, не зная этого. Третий запрет касается полной отмены К-И, правитель и (или) жители области отменившей обряды, подвергаются преследованиям в различных формах.

Союзный договор К-И практикуется также с древнейших времен, но в настоящее время сохранил повсеместное распространение лишь в северной, центральной и южной группе племен, а также в царстве Абила. Возникновение этого договора тоже обусловлено наблюдательностью людей, заметивших, что убивший своего обрядового любовника, очень быстро и неотвратимо погибает. Когда и кем был заключен первый союзный договор К-И, неизвестно, однако в современной форме лишь посвящение Инсаар обоюдного Дара с последующей клятвой хранить верность на войне и в делах, по мнению большинства, способно закрепить обрядовые чары. Правитель заключает союзный договор К-И за самого себя, своих потомков, а также за свой народ. У народностей, применяющих такие союзы, инициатор разрыва договора, предательства и т.д. карается смертью вне зависимости от условий совершенного. Но, как правило, людская кара запаздывает, и нелюди или «законы природы» успевают первыми. После союза К-И жизнь обрядовых любовников протекает различно, а открывшиеся у некоторых сверхъестественные – «колдовские» – способности варьируются крайне широко, и всякие странности в поведении таких пар рождают бесконечные легенды и слухи. Однако в большинстве случаев союз К-И дает лишь гарантию прекращения военных действий и начала взаимопомощи. Многие жрецы полагают, что таким образом «мир хранит себя от войн».

Большинство философов, медиков, естествоиспытателей и др. считают К-И всех видов полезнейшей и важнейшей частью общественной жизни человека. Ученые всех стран прямо пропагандируют обряды, указывая на физиологическую потребность мужчин отдавать свою силу для служения Инсаар (миру), а также умиротворяющий и способствующий взаимопониманию дух К-И, что при повышенной агрессивности и большом количестве мужчин крайне важно. 

1

Мартиас Фавст – игра слов: «Счастливая куница».

2

Струкцио! (ривск.) – Стройся!

3

Помпа милитари (ривск.) – военный парад.

4

Карробаллиста – род метательной машины, установленный на конную повозку стреломёт. «Обычно каждая центурия имеет свою “карробаллисту” (баллисту, поставленную на повозку), к которым приписываются мулы для перевозки и по одному человеку из каждой палатки, т.е. 11 человек, для ее обслуживания и наводки. Чем эти баллисты больше, тем дальше и сильнее они бросают стрелы. Они не только защищают лагерь, но и в поле они ставятся позади тяжеловооруженной пехоты. Силе их удара не может противостоять ни вражеский всадник, одетый в панцирь, ни пехотинец, защищенный щитом. Таким образом, в одном легионе обычно бывает 55 карробаллист».// Вегеций Флавий Ренат. «О военном деле», кн.2, гл.25.

5

Залесье – условная граница территории трезенов в Предречной Лонге.

6

Цереты (абильск.) – военачальники.

7

Некоторые подробности о Романе и семье Росциев можно прочесть в «Искрах в пустоте».

8

Ассигнаты – порученцы при высокопоставленном военном. Обычно первая ступень обучения и службы для мальчиков из знатных семей. Неспособные ассигнаты отсеивались, из оставшихся, как правило, набиралась квестура – штабные офицеры консула, один из которых мог сменить командира в случае его внезапной смерти или отсутствия. Считалось, что квестором может стать молодой человек, достигший 21 года (возраст полного совершеннолетия в империи). Тем не менее устав постоянно нарушался в угоду сенаторам, желавшим быстрого продвижения своих сыновей по службе, и квесторами становились и в 15-17 лет. В отличие от квестуры, для службы ассигната, чьи обязанности ограничивались мелкими услугами, требовалось только «промежуточное» совершеннолетие, то есть свершившийся Ка-Инсаар.

9

Атэ, тэг кадж берой? (лонг.) – Отец, почему ты мне не сказал?

10

Хедас (абильск.) – новый, обновленный.

11

Куффид (имперское: кубит) – мера длины, равная ~ 45 см, локоть.

12

«Кадам» – букв.: коза (абильск.).